Дикая магия

Когда миссис Уизли просунула голову в комнату Гарри и сказала, что профессор Снейп хочет поговорить, Гренория почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она сидела в кресле у камина в гостиной, когда услышала шаги миссис Уизли по коридору — быстрые, озабоченные. Голос её был тихим, но в тишине дома слова прозвучали отчётливо: «Профессор Снейп внизу. Говорит, ему нужно поговорить с Гарри». Гренория почувствовала, как пальцы сами собой сжались на подлокотнике. Она вышла в коридор раньше остальных — раньше, чем Гермиона успела поднять голову от книги, раньше, чем Рон спросил, что случилось. И не пошла вниз. Она остановилась на лестнице, на половине пролёта, там, где тень от старой люстры падала на ступени косыми, ломаными полосами. Отсюда было слышно всё. Старый дом проводил звук снизу вверх легко, будто стены сами хотели, чтобы она слышала. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох. Она услышала, как Гарри вошёл в кухню. Скрипнула дверь, потом — шаги, неуверенные, чуть замедленные. Услышала напряжённое молчание, которое длилось несколько секунд, тяжёлое, как одеяло, накинутое на плечи. — Сядьте, Поттер. Голос Снейпа был ровным, но в нём уже звучало что-то — не раздражение, нет, скорее усталая готовность к тому, что этот разговор будет трудным. — Знаешь, Снейп, — громко сказал Сириус, и звук откинутого стула, отвалившегося на задние ножки, прокатился по кухне резко, вызывающе, — я предпочитаю, чтобы ты не отдавал здесь приказов. Это мой дом, понимаешь ли. Гренория закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодной стене, чувствуя, как штукатурка шершавит кожу. Тон. Она знала этот тон. Она слышала его в Хогвартсе, когда Снейп разговаривал с теми, кого считал ниже себя — или теми, кто сам давал ему повод. Но сейчас в этом тоне было что-то ещё. Что-то личное. Что-то, что тянулось из глубины, из тех лет, о которых никто не говорил вслух. — Предполагалось, что мы поговорим с глазу на глаз, Поттер, — произнёс Снейп с кривой усмешкой — Гренория слышала эту усмешку в голосе, даже не видя лица, — но Блэк... — Я его крестный, — перебил Сириус. Голос его был жёстким. — Я здесь по распоряжению Дамблдора, — голос Снейпа стал тише и опаснее, таким он говорил, когда терпение кончалось, но он ещё держал себя в руках, — но, ради всего святого, оставайся, Сириус. Я знаю, ты любишь чувствовать себя… причастным. Последнее слово повисло в воздухе. Гренория сжала перила. Дерево было холодным, и она чувствовала, как пальцы впиваются в него, оставляя следы. — Это как прикажешь понимать? — Да, я понимаю, ты должен быть… ах… расстроен тем, что не делаешь ничего полезного для Ордена. Слово «полезного» он произнёс особенно. С нажимом. С той интонацией, которая делала из обычного слова оскорбление. В кухне что-то резко скрипнуло — стул, отодвинутый с силой, с той резкостью, которая бывает, когда человек встаёт, чтобы нанести удар. Гренория слышала, как тяжело дышит Сириус — даже на лестнице, даже через закрытые стены. И слышала, как Снейп продолжает, будто ничего не случилось: — Директор послал меня передать вам его желание, Поттер, чтобы в этом семестре вы изучали окклюменцию. — Что изучать? — Окклюменцию, Поттер. Магическую защиту ума от проникновения извне. Пауза. Гарри молчал, и в молчании Гренория слышала всё — растерянность, непонимание, страх перед тем, что этот навык может означать. — Почему Дамблдор не может его учить? — воинственно спросил Сириус. Голос его стал выше, и в нём слышалось то самое, что Гренория знала по себе: защита того, кого любишь. — Почему ты? — Потому, видимо, что привилегия директора — поручать наименее приятные дела другим. Уверяю тебя, я не напрашивался. Гренория услышала движение — Снейп встал. Шаги его были бесшумными, но она знала: он поднялся, потому что голос стал выше, ровнее, и в нём пропала последняя тень терпения. — Жду вас в понедельник, в шесть вечера, Поттер. — Разве вам не достаточно двух занятий в неделю с мисс Спеллман? — вдруг начал Гарри. Голос его был быстрым, сбивчивым — она узнала этот тон: Гарри искал зацепку, аргумент, что-то, что могло бы изменить решение, которое ему не нравилось. Имя, произнесённое вслух, прозвучало в тишине кухни отчётливо, и Гренория почувствовала, как напряглась каждая мышца. — Мистер Поттер, я сам решу, чего мне достаточно, — она слышала это по тому, как изменилось его дыхание, как голос стал ближе к выходу. — Постой, — сказал Сириус. И дальше стало хуже. Голос Сириуса стал низким, угрожающим — таким, каким говорят, когда готовы на всё. — Если услышу, что эти свои уроки окклюменции ты используешь для того, чтобы притеснять Гарри, будешь иметь дело со мной. Тишина. Гренория задержала дыхание. Она чувствовала напряжение снизу — оно поднималось по лестнице, как жар от остывающей печи, невидимое, но осязаемое. И затем — тихий, почти ласковый голос Снейпа. Таким он говорил на зельеварении, когда знал ответ, а студент — нет. Когда ждал ошибки, чтобы ударить точно. — Как трогательно. Но ты, полагаю, заметил, что Гарри пошёл в отца? — Заметил, — с гордостью сказал Сириус. — Тогда ты догадываешься, насколько он высокомерен. Критика отскакивает от него, как от стенки горох. Гренория почувствовала, как что-то внутри начинает подниматься. Глупое. Резкое. Она не могла назвать это чувство — оно росло из груди, из того самого места, где пряталась её магия, тяжёлое, горячее, неуправляемое. Сириус оттолкнул стул. Звук был резким, металлическим — ножки ударились о каменный пол, и Гренория вздрогнула. — Я тебя предупредил, Нюниус! — сказал он, и она услышала, как он двинулся — шаг, второй, близко, слишком близко к Снейпу. — Мне плевать, что Дамблдор считает тебя исправившимся. Я тебя лучше знаю! Слово «Нюниус» ударило её как пощёчина. Она не знала, что оно значит — не до конца, не всю историю, стоящую за ним, — но слышала, как оно прозвучало. Как плевок. Как удар туда, где человек раним. И в тот же момент внизу глухо вспыхнуло пламя. Сначала тихо. Тот особый звук, когда огонь рождается из ничего — не из угля, не из дерева, а из воздуха, из пустоты, из той силы, что не просит разрешения. Потом сильнее. Гренория услышала, как треснуло полено в камине — не так, как трещит обычный огонь, а с той резкостью, с какой лопается стекло от перепада температур. — Так почему ты ему не скажешь? — прошептал Снейп. Голос его был тихим, почти ласковым, и в тишине было что-то страшнее крика. — Или боишься, что он не воспримет всерьёз совет человека, который полгода прячется в материнском доме? Гренория почувствовала жар. Не от кухни. От себя. Он разливался по груди, по рёбрам, по позвоночнику — тяжёлый, давящий, и она чувствовала, как пальцы сами собой сжимаются, как воздух становится плотным, как где-то глубоко внутри просыпается то, что она училась контролировать два с половиной года. — Скажи мне, как поживает нынче Люциус Малфой? Поди, доволен, что его верный песик работает в Хогвартсе? Пламя в камине треснуло. Гренория услышала этот звук даже сквозь стены — резкий, хлёсткий, будто кто-то щёлкнул кнутом. — Кстати, о песиках, — мягко сказал Снейп. Голос его был таким тихим, что она едва различала слова, но каждое падало в тишину с точностью камня, брошенного в стекло. — Ты знаешь, что Люциус Малфой узнал тебя, когда ты в последний раз рискнул прошвырнуться? Ловко придумано, Блэк — показаться на закрытой платформе. Железное оправдание, чтобы больше не высовывать нос из норы. Огонь рванулся. Гренория не видела этого, но услышала — резкий, глубокий звук, будто воздух втянули в горнило, будто само пламя сделало вдох, чтобы выдохнуть ударом. Жар поднялся по лестнице, сухой, обжигающий, и на секунду ей показалось, что сейчас стены не выдержат. — НЕТ! — закричал Гарри. Внизу послышался грохот — стол, сдвинутый с места, шаги, стулья, падающие на пол, чьи-то руки, ударившие по дереву. Голоса смешались, и в шуме она различила только одно — дыхание. Тяжёлое, злое, готовое сорваться. — Ты назвал меня трусом! — взревел Сириус. — О, кажется, так, — ответил Снейп. этот момент пламя в камине взметнулось в сторону. Не вверх. Вбок. К Сириусу. Гренория замерла. Она чувствовала это — не глазами, не ушами, а тем местом внутри, где жила её магия. Огонь не подчинялся камину. Он подчинялся ей. Это была не осознанная магия. Это был отклик. Её злость. Её защита. Её ревность. Огонь двинулся ещё на дюйм. Гренория слышала, как трещит дерево, как нагревается камень, как чей-то голос — Гарри, это был Гарри — кричит что-то, что она не разбирала. В груди было горячо, так горячо, что казалось, сейчас она сама вспыхнет. И вдруг новый голос: — Разорви меня горгулья, что здесь происходит?! Артур. Голос его был громким, но не испуганным — тем особенным тоном, которым взрослые останавливают драку, когда уже слишком поздно, но ещё можно спасти. Как будто ножом перерезали нить. Жар исчез. Не ушёл — рухнул, оставив после себя пустоту, холодную, звонкую. Пламя опало, и в тишине, которая наступила следом, Гренория слышала только собственное дыхание — частое, рваное, и стук сердца, который отдавался в висках. — Исцелён! — объявил Артур, но голос его уже не был радостным. В нём звучала тревога — та, которая появляется, когда понимаешь, что только что предотвратил что-то непоправимое. Палочки опустились. Гренория слышала, как они легли на стол — две, три, она не считала. Она прижалась к стене. Штукатурка была холодной, и этот холод пробирался сквозь мантию, сквозь кожу, добирался до костей. Она дрожала. Не от холода. Не от страха перед Сириусом. От понимания. Она только что чуть не направила огонь на человека. Она не контролировала себя. И если бы Артур не вошёл… Она закрыла глаза. В темноте под веками всё ещё стоял жар, и она сжимала пальцы, вжимая ногти в ладони, чтобы боль перекрыла то, что она чувствовала. Внизу Снейп произнёс сухо: — Понедельник, шесть вечера, Поттер. Голос его был ровным, как будто ничего не случилось. Как будто пламя не метнулось в сторону человека, с которым он только что спорил. Как будто он не заметил. Но Гренория знала. Снейп уже вышел из кухни. Шаги его были быстрыми, резкими — плащ взметнулся за спиной, как тень, и в движении было что-то от хищника, который покидает место схватки, зная, что победил. Он прошёл по коридору, не глядя по сторонам, и его шаги звучали глухо, ровно, как удары метронома. И вдруг остановился. Гренория услышала, как смолкли шаги. Как тишина стала плотнее. Как Снейп замер там, внизу, в коридоре, где половицы были старыми и скрипучими, но сейчас молчали. Он почувствовал. На лестнице. Гренория стояла в тени, прижавшись к стене, будто надеялась, что старые обои её проглотят. Свет из коридора снизу падал на лестницу косыми полосами, и она стояла ровно на границе света и тени — лицо в полумраке, пальцы всё ещё сжимают перила так сильно, что костяшки побелели. Дыхание её было неровным, и она старалась унять его, но грудь поднималась слишком часто. В доме стало тихо — снизу не доносилось ни звука, будто и кухня, и коридор, и все, кто там был, замерли, ожидая чего-то. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Снизу вверх, через несколько ступеней. Только тишина. И что-то, что она не могла прочитать. — Это было крайне опасно, — произнёс он тихо. Без обычной ядовитости. Голос его звучал глухо, и в глухоте слышалось что-то, чего она не слышала раньше. — И крайне необдуманно. Она не ответила. Только опустила взгляд ниже — куда-то к его плечу, к воротнику, к тени, которую отбрасывал его подбородок, лишь бы не в глаза. Пальцы на перилах чуть ослабили хватку, но она не убрала их, боясь, что без этой опоры руки начнут дрожать. — Направлять огонь в человека, — продолжил он, и в голосе его вернулась сухость, но не та, что режет, а та, что держит дистанцию, — даже если вы уверены, что контролируете процесс, — не лучший способ демонстрировать преданность. Щёки у неё вспыхнули. Она чувствовала, как жар поднимается от шеи, заливает скулы, касается кончиков ушей. В полумраке лестницы это, наверное, было заметно — она знала, что краснеет ярко, безнадёжно, и ничего не могла с этим сделать. — Я… — она сглотнула. Горло было сухим, и слова давались с трудом. — Я сама принимаю решения. И сама отвечаю за последствия. — В этом я ни секунды не сомневаюсь, — сухо ответил он. В голосе мелькнула тень прежнего сарказма, но тут же пропала. — Однако моя… давняя неприязнь к Блэку не должна вас касаться настолько, чтобы вы вмешивались подобным образом. Она сжала губы. Зубы сжались так, что она почувствовала напряжение в челюсти. — Я не вмешивалась. — Огонь в камине, мисс Спеллман, не двигается к людям самостоятельно. Тишина. Она слышала, как где-то в доме скрипнула половица — далеко, наверху, или внизу, не разобрать. И слышала своё дыхание — слишком частое, слишком громкое в этой тишине. Она всё ещё не смотрела на него. Он заметил это. Она чувствовала, как его взгляд скользит по её лицу, по опущенным глазам, по сжатым губам, по тому, как она стоит, прижавшись к стене, будто пытается стать её частью. Его голос стал чуть жёстче: — Это начинает раздражать. Она вздрогнула. Плечи дёрнулись, и она почувствовала, как лопатка коснулась штукатурки. — Что именно, профессор? — Ваше упорное нежелание смотреть мне в глаза. Пауза. В этой паузе было что-то, что заставило её сердце ускориться. Он не двигался, не повышал голоса, но в его неподвижности было больше требования, чем в любом приказе. — В чём проблема? Сердце у неё ударило так сильно, что она на секунду испугалась — он услышит. Удары отдавались в висках, в пальцах, в том месте, где рёбра сходились к грудине. Она сжала перила крепче, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — Никакой, — ответила она слишком быстро. Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать. — Я просто… концентрируюсь. Он сделал шаг ближе. Она не видела — только услышала, как ткань его мантии скользнула по ступени. Но поняла: расстояние сократилось. Теперь он стоял на две ступени ниже, но почти вровень с ней. Теперь она чувствовала холод, идущий от его одежды, и запах зелий — горький, терпкий, тот самый, который она вдыхала в подземельях, в комнате для занятий, каждый раз, когда он подходил слишком близко. Теперь расстояние между ними стало ощутимым. Не в дюймах — в том, как напряглись её плечи, как замерло дыхание, как мир сузился до его голоса и его присутствия. — Концентрируетесь? — повторил он тихо. Она чувствовала его присутствие почти физически — как давление воздуха перед грозой, когда воздух становится плотным, тяжёлым, и каждый вдох даётся с усилием. Но всё равно смотрела куда-то мимо, на пуговицу его мантии, на край воротника, на тень, падающую от его скулы — куда угодно, только не в глаза. Он молчал. И вдруг стал в неё всматриваться. Она почувствовала этот взгляд — тяжёлый, изучающий, не отступающий. Он смотрел не как преподаватель, оценивающий ученика. И не как человек, собирающийся отчитать. Он будто искал что-то. Что-то, что она прятала, что-то, что он подозревал, но не мог подтвердить. Ответ? Подтверждение? Опровержение? Её дыхание сбилось. Она почувствовала, как тепло поднимается к лицу — предательское, неуправляемое, то самое, которое она не могла скрыть, сколько бы ни старалась. Магия внутри отозвалась лёгким покалыванием в пальцах — не выбросом, нет, но предупреждением, что контроль ослабевает. Только не сейчас. Только не снова. Он заметил румянец. Она знала это — по тому, как изменилось его дыхание, как он чуть замер, как что-то в его лице дрогнуло. Едва заметно. На долю секунды. И что-то в его выражении изменилось — едва заметно, так, что другой бы не заметил. Не злость. Скорее… настороженность. Он выпрямился. Плечи его расправились, и дистанция, которую он сам сократил, снова стала прежней — не физически, но в том, как он отстранился взглядом. — Не стоит, — произнёс он уже ровнее. Голос вернул привычную сухость, но в ней не было прежней колкости. — Защищать меня подобной ценой. Это прозвучало почти спокойно. И именно это задело её сильнее всего. Не насмешка. Не холод. А эта спокойная констатация, в которой не было ни благодарности, ни осуждения — только факт, произнесённый тихим голосом на тёмной лестнице. Она наконец подняла взгляд — буквально на долю секунды. И увидела его лицо: скулы, тени под глазами, пряди волос, упавшие на лоб. И глаза — тёмные, внимательные, смотревшие прямо на неё. И тут же отвела. — Я не защищала вас, — тихо сказала она. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Я просто… отреагировала. Он смотрел на неё ещё мгновение. В тишине лестницы это мгновение растянулось, стало тяжёлым, плотным, и она чувствовала, как оно давит на плечи, на грудь, на то место, где сердце билось слишком часто. Как будто хотел сказать что-то ещё. Не сказал. Резко развернулся. Плащ взметнулся, и воздух качнулся, принеся запах зелий и холод, который остаётся после ухода. — Контроль, мисс Спеллман, — бросил через плечо. Голос его был ровным, но в нём слышалось что-то — не предупреждение, нет, скорее напоминание. — В первую очередь контроль. И ушёл. Шаги его были быстрыми, но не резкими — она слышала, как они удаляются по коридору, как открывается входная дверь, как холодный воздух врывается в прихожую, как дверь закрывается за ним, отсекая шум улицы. Гренория осталась на лестнице одна. Стена за спиной была холодной, и этот холод пробирался сквозь мантию, сквозь кожу, добирался до костей. Пальцы на перилах разжались, и она увидела, что они дрожат — мелко, противно, как после долгого напряжения. Сердце билось слишком быстро. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как оно колотится, и никак не могла унять этот ритм. И она вдруг поняла: его раздражает не отсутствие взгляда. Его раздражает то, что он понимает, почему она не смотрит. Ужину полагалось быть весёлым. Мистер Уизли снова сидел во главе стола — живой, розовый, с аппетитом накладывающий себе добавку. Огромная миска с картофельным пюре переходила из рук в руки, соусница гремела о край тарелки, и над столом поднимался пар от горячего мяса, смешиваясь с запахом рождественской выпечки, которую миссис Уизли подавала к чаю. Дом гудел голосами, смехом Фреда и Джорджа, звоном посуды, и в гуле была попытка вернуть ту простую теплоту, которая наполняла кухню в прошлые каникулы. И всё же веселье держалось на усилии. Слишком громкие ноты, слишком быстрые переходы, слишком плотная тишина в тех местах, где разговор затихал сам собой. Миссис Уизли хлопотала у плиты с той особой энергией, которая появлялась у неё, когда нужно было занять руки и не думать. Близнецы шутили чаще обычного, но в их голосах не было той беззаботной лёгкости, с которой они поджигали коробки с конфетами. Даже стулья скрипели иначе — будто старый дом тоже чувствовал напряжение. Сириус смеялся громче, чем нужно, слишком энергично подливал всем подливу, слишком резко отмахивался от шуток. Его рука двигалась быстро, почти судорожно, и соус иногда попадал на скатерть, оставляя тёмные, быстро расползающиеся пятна. Когда он забывался на секунду — когда никто не смотрел, когда разговор уходил в другую сторону, — лицо его становилось тяжёлым, задумчивым, почти мрачным. В складках у рта проступала горечь, и глаза, блестящие при свете свечей, смотрели куда-то в сторону, в темноту за окнами. Гренория сидела ближе к краю стола — рядом с Гермионой и Роном. Гарри — напротив. Между ним и Сириусом разместились Наземникус и Грюм, обсуждавшие что-то вполголоса, их голоса были низкими, непрерывными, как жужжание пчёл. Свечи в центре стола горели ровно, но их свет не доставал до дальних углов кухни, оставляя там тяжёлые, плотные тени. Гарри наклонился к друзьям. Лицо его было напряжённым, и он оглянулся на Сириуса, прежде чем заговорить — проверяя, не слышит ли. — Я должен брать уроки окклюменции у Снейпа. — Дамблдор хочет, чтобы ты перестал видеть сны о Волан-де-Морте, — сразу поняла Гермиона. Она говорила тихо, но быстро, и в её голосе слышалась та самая торопливость, которая появлялась, когда она видела логическую цепочку раньше других. — Ты же не будешь по ним скучать? — Дополнительные уроки у Снейпа? — Рон побледнел. Под светом свечей его лицо казалось сероватым, и веснушки выступили резче. — Мне, пожалуйста, кошмары. Фред фыркнул с другого конца стола. Он сидел, откинувшись на стуле, и в его руке была вилка, которой он размахивал, как дирижёрской палочкой. — Лучше уж кормить кальмаров в Чёрном озере, чем добровольно идти к Снейпу. — Да, — подхватил Джордж, перехватывая тарелку с хлебом, которую передавала миссис Уизли. — Кальмары хотя бы не снимают баллы за дыхание. — Или за существование, — добавил Рон мрачно. Он уже собирался развить мысль, но вдруг осёкся. Слово застряло у него в горле, и он замолчал так резко, будто наткнулся на стену. Гренория подняла на него взгляд. Ничего резкого во взгляде не было — только тихое предупреждение. Оно не было гневным или угрожающим. Просто — спокойное, короткое, как взгляд, которым обмениваются те, кто знает друг друга достаточно хорошо, чтобы не тратить слов. Но Рон мгновенно откашлялся, опустил глаза и уткнулся в тарелку, принявшись с особым усердием кромсать кусок мяса, который уже давно был достаточно мал. Гермиона заметила это. Её вилка замерла над тарелкой, и она перевела взгляд с Рона на Гренорию — медленно, внимательно, с той особой тщательностью, с которой она обычно разбирала древние руны. В её глазах мелькнуло что-то — не вопрос, нет, скорее подтверждение того, что она уже знала, но не произносила вслух. И посмотрела странно. Слишком внимательно. Слишком долго. Гарри, который всё это время сидел напряжённый, сжимая вилку так, что пальцы побелели, вдруг вспомнил. Его взгляд стал острым, и он повернулся к Гренории так резко, что край его мантии задел тарелку. Пламя. Как оно двинулось по кухне. Не вверх, не в стороны — целенаправленно, прямо, как рука, протянутая к тому, кто сказал лишнее. Как будто жило. Как будто кто-то направлял его. Он повернулся к Гренории: — Это было… твоё? Тишина за их концом стола стала чуть плотнее. Фред и Джордж, которые только что спорили о чём-то на своём конце, вдруг замолчали, и их молчание было таким же ощутимым, как и всё остальное. Миссис Уизли, разливавшая суп, на секунду замерла, но тут же продолжила, делая вид, что не слышит. Гренория опустила глаза. Ресницы её дрогнули, и она смотрела на свои руки, на тарелку, на хлебную крошку, застрявшую в трещине стола — куда угодно, только не на Гарри. — Прости, — тихо сказала она. — Я не хотела. — Ты не хотела поджечь Сириуса? — уточнил Рон шёпотом. Голос его был таким тихим, что слова почти растворялись в общем шуме, но Гренория услышала каждое. — Я не хотела, чтобы вообще что-то… двигалось, — ещё тише ответила она. Пальцы её сжались в кулак на коленях, и она смотрела на них, на побелевшие костяшки, на то, как ногти впиваются в ладонь. Гарри смотрел на неё серьёзно. В его взгляде не было осуждения — только понимание. Он знал, что такое, когда внутри живёт что-то, что просыпается без спроса. — Он бы не пострадал, — сказал он наконец. — Ты же не собиралась его сжечь. Она покачала головой. Движение вышло коротким, почти незаметным. — Всё равно. Прости. — Эй, — Гарри чуть смягчился. В его голосе появилась та нотка, которую она слышала, когда он утешал Рона после проигрыша в шахматы или Гермиону, когда она слишком сильно переживала за оценки. — Это был… напряжённый момент. Учитывая, что они оба готовы были друг друга прикончить. — Да, — хмыкнул Рон. Он уже осмелел и теперь ковырял вилкой в тарелке, стараясь не встречаться с Гренорией глазами. — И если выбирать, кого из них огонь должен был тронуть… Гренория резко подняла взгляд. В нём не было гнева. Только что-то, что заставило Рона замолчать на полуслове, как тогда, когда она перехватила его шутку о Снейпе. Он снова откашлялся, и кашель его прозвучал неестественно громко. — Я просто… — он замялся, покраснел до корней волос. — Ну, в общем… аккуратнее. — Прости, — повторила она ещё раз, уже тише. Гермиона осторожно коснулась её локтя под столом. Прикосновение было лёгким, тёплым, и Гренория почувствовала, как пальцы Гермионы сжались на мгновение — не сильно, но ощутимо. — Всё закончилось, — прошептала она. — Никто не пострадал. Но в её взгляде читалось понимание. Она знала, что это не просто вспышка. И знала, почему это произошло. Её глаза говорили больше, чем слова, которые она не произносила вслух. С другого конца стола Сириус вдруг громко рассмеялся над чем-то, что сказал Грюм. Смех прозвучал немного натянуто — слишком громко, слишком долго, и в нём слышалось то самое усилие, которым он держал себя весь вечер. Гренория почувствовала, как внутри снова поднимается странное смешение — вина, тревога… и ещё что-то, о чём лучше не думать. Оно поднималось из глубины, тяжёлое и липкое, и она старалась не смотреть в ту сторону стола, где сидел Сириус, не видеть его лица, не вспоминать, как пламя двинулось туда, куда она не хотела. Она опустила глаза в тарелку. Еда остыла, и соус застыл тонкой плёнкой, и она смотрела на него, стараясь ни о чём не думать.