Дикая магия

Утром на кухне было тихо. Сквозь запотевшие окна едва пробивался серый лондонский свет, и на подоконниках стояли лужицы талой воды — снег, налипший за ночь, оттаивал от тепла, которое давала старая плита. Воздух в кухне был густым от запаха жареного бекона и свежего хлеба, но гул голосов, обычно наполнявший это помещение по утрам, сегодня звучал приглушённо. Тонкс и Люпин уже сидели за столом. Тонкс вертела в пальцах пустую чашку, и её волосы сегодня были пепельно-серыми — под цвет утра. Люпин сидел напротив, отодвинув тарелку, и в складках его лица читалась та особая усталость, которая бывает после бессонной ночи, когда голова тяжелая, а мысли не складываются. Разговор между взрослыми оборвался, когда вошли ребята. Слова замерли на середине, и в воздухе повисла та неловкая тишина, которая всегда возникает, когда люди замолкают слишком резко. Тонкс бросила быстрый взгляд на Люпина, тот чуть качнул головой, и Гренория сразу почувствовала — что-то адресовано ей. Она села рядом с Гермионой, стараясь двигаться как обычно, но спиной чувствовала взгляды. Рон лениво тянулся к тостам, Джинни зевала, прикрывая рот ладонью, Гарри выглядел рассеянным — его мысли, казалось, были где-то далеко, возможно, вчера вечером, в споре, который оставил после себя тяжёлый осадок. Но Люпин несколько раз посмотрел в сторону Гренории — внимательно, не строго, а именно внимательно, так, как смотрят на человека, о котором только что говорили. Когда завтрак почти закончился, когда тарелки опустели и чашки с чаем остыли, он мягко сказал: — Гренория, можно тебя на минуту? Он не звучал как преподаватель. В его голосе не было той учительской интонации, которую она помнила по Хогвартсу. Скорее, он говорил как человек, который собирается говорить осторожно — подбирая слова, взвешивая каждое, чтобы не спугнуть. Они отошли к окну. Морозный свет ложился на стекло ровными, холодными прямоугольниками, и за окном был виден узкий проулок между домами, где снег лежал нетронутый, белый, с синеватым оттенком раннего утра. Пол под ногами был каменным, холодным, и Гренория чувствовала, как ступни стынут даже сквозь толстые носки. — Северус упомянул, что у тебя есть своё заклинание, — начал Люпин спокойно. Он стоял к ней вполоборота, глядя не на неё, а куда-то в окно, и это делало разговор менее напряжённым. — Ты давно над ним работаешь? Она кивнула. Горло вдруг стало сухим, и она не сразу нашла слова. — Я хотел бы посмотреть записи. Не потому что не доверяю. — Он слегка улыбнулся, и в улыбке мелькнуло что-то от того Люпина, который когда-то учил их защите от тёмных искусств — мягкий, терпеливый, умеющий объяснять сложное простыми словами. — А потому что ты и так уже слишком много на себя берёшь. Гренория молчала. Пальцы её сжались в кармане мантии, и она чувствовала, как ногти впиваются в ладонь — короткая, острая боль, помогающая держать лицо. — И ещё… — он чуть понизил голос, и теперь она слышала в нём не учителя и не друга семьи, а кого-то, кто сам слишком хорошо знал, что значит носить внутри то, что может тебя уничтожить. — Не используй пока ни Патронуса, ни это заклинание без нас. Пожалуйста. Я не хочу снова видеть, как ты едва стоишь на ногах. Это было не приказом. Это было просьбой. Рон краем уха уловил серьёзный тон и перестал жевать, застыв с тостом в руке. Гермиона смотрела так, будто собиралась вмешаться, если понадобится, — её пальцы лежали на столе, напряжённые, готовые. Джинни ничего не понимала, но чувствовала напряжение — она переводила взгляд с Люпина на Гренорию, и на её лице появлялось всё более обеспокоенное выражение. — Я не собиралась делать что-то без контроля, — спокойно ответила Гренория. Голос прозвучал ровно, даже слишком ровно, и она сама услышала в нём ту самую нотку, которая появлялась, когда она говорила то, что от неё ждут. Люпин кивнул. Он всё ещё смотрел в окно, и в отсветах утреннего света его лицо казалось старше, морщины глубже. — Я знаю. Но ты иногда решаешь, что должна справиться сама. Не всегда нужно. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно. В его взгляде не было давления — только тихое, усталое беспокойство, от которого почему-то стало трудно дышать. — Ты можешь быть сильной и при этом позволить кому-то тебя страховать. На секунду у неё перехватило дыхание. Слова Люпина легли на то самое место, где вчера вечером всё ещё горело — от стыда, от страха, от того, как пламя двинулось туда, куда не должно было. Он не знал всего. Не знал, почему магия отозвалась так быстро. Не знал, что было в её голове в тот момент, когда огонь метнулся к Сириусу. Но он переживал. — Я принесу записи, — тихо сказала она. — Хорошо. — Он чуть улыбнулся, и от этой улыбки стало легче. — Разберёмся спокойно. Он вернулся к столу так, будто ничего особенного не произошло. Легко, без лишних взглядов, взял свою чашку и сделал глоток остывшего чая, поморщился и поставил её обратно. Гермиона тут же спросила шёпотом, склонившись так близко, что её волосы коснулись плеча Гренории: — Что он сказал? — Хочет посмотреть формулу, — ответила Гренория. Слова прозвучали сухо, будто речь шла о домашнем задании по зельеварению. И добавила мысленно: И не дать мне сгореть. Люпин отошёл так же спокойно, как и подошёл, будто речь шла о домашнем задании, а не о том, что она едва не потеряла сознание два дня назад, и не о том, что вчера вечером пламя в камине жило своей жизнью. Гренория осталась у окна ещё на секунду дольше, чем нужно. Стекло было холодным, и она чувствовала, как мороз пробирается сквозь тонкую ткань мантии. Северус упомянул. Он не обязан был. Он вообще мог ничего не говорить Люпину. Их занятия были его личным делом, тем, что он сам назвал «не имеющим отношения к Ордену». Он мог оставить это между ними. Она опустила взгляд на свои пальцы, лежащие на подоконнике. Они всё ещё немного дрожали — от холода или нет, она не знала. Он рассказал, что у меня есть заклинание. Почему? Чтобы подстраховаться? Чтобы не дать мне сделать глупость? Или потому что… Она резко оборвала мысль. Нет. Скорее всего, он просто не хочет, чтобы ученица Хогвартса под его контролем сгорела у него же под носом. Репутация. Ответственность. Рациональность. Всё это было в его характере, всё это имело смысл. И всё же… Он мог промолчать. Он мог оставить это в рамках их занятий, между ней и им, и никто бы не узнал. Он попросил не использовать без одобрения. Не приказал. Попросил. Снейп, который никогда ничего не просил, который требовал, приказывал, ставил условия — он сказал «я прошу»? Или она додумывала? Придумывала то, чего не было? Гренория почувствовала, как внутри поднимается опасная, тёплая надежда — и тут же попыталась её задавить. Слишком легко было поверить в то, что хочется. Слишком опасно. Он думает обо мне? Или он думает о последствиях? Она закусила губу, чувствуя, как зубы впиваются в нежную кожу. И почему мне так важно знать разницу? — Ты чего зависла? — тихо спросила Гермиона. Она подошла незаметно, и Гренория вздрогнула, не ожидая её так близко. — Ничего, — ответила Гренория, отрывая пальцы от холодного подоконника. Но внутри было совсем не «ничего». Там, в груди, смешивались две мысли, две возможности, два ответа на вопрос, который она не решалась задать вслух. Если он переживает — это одно. Если он просто контролирует — это другое. Она не знала, какой из них правдивее. И не знала, какой из них страшнее. — Пошли, чем скорее сядем в автобус, тем лучше, — сказала Тонкс, и во взгляде, которым она окинула площадь за окном, чувствовалась тревога. Её рука лежала на палочке, и она стояла так, будто в любую секунду была готова к обороне. Люпин выбросил правую руку. Жест был резким, отточенным, без лишних движений. БАХ! Ярко-фиолетовый трёхэтажный автобус материализовался прямо перед ними, едва не смяв фонарный столб, который поспешно отскочил в сторону. Худой, прыщавый, лопоухий малый в фиолетовой форме спрыгнул на мостовую: — Добро пожа… — Да, да, знаем, — оборвала его Тонкс. — Быстрее, залезайте. Гренория шагнула следом за Гермионой, придерживая шарф. Мороз резал лёгкие, но внутри было ещё холоднее — то ли от предстоящего возвращения в Хогвартс, то ли от мыслей, которые она так и не успела уложить в голове. — А-а… да это Гарри! — вытаращился кондуктор. — Ещё раз крикнешь — сам до школы пешком пойдёшь, — сухо сказала Тонкс. Рон сиял: — Всю жизнь мечтал прокатиться на этой штуке! Гренория невольно фыркнула. — Через пять минут передумаешь. Внутри было тесно: разномастные кресла стояли у окон, некоторые перекосились от последнего резкого манёвра. По полу растекалась подозрительная смесь из лягушачьей икры, тараканов и крема. — Разделимся, — распорядилась Тонкс. — Фред, Джордж, Джинни — назад. Римус с вами. Гренория поднялась наверх вместе с Гарри, Роном и Гермионой. Она села у окна, вцепившись пальцами в подлокотник ещё до того, как автобус тронулся. БАХ! Кресла поехали назад. Рон с грохотом рухнул на пол, Сыч вылетел из клетки и сел Гермионе на плечо. Гренория удержалась только потому, что в последний момент схватилась за металлический поручень. За окном уже мчалась автострада. — Под Бирмингемом, — радостно сообщил Стэн. Автобус рванул, вильнул, перескочил с трассы на просёлок. БАХ! Автобус рванул с места так, что мир за окнами превратился в фиолетово-серый размытый мазок. Гренорию бросило вперёд, и на секунду перед глазами вспыхнуло пламя — слишком яркое, слишком живое, с тем же жаром, который она почувствовала вчера на кухне, когда огонь двинулся туда, куда не должен был. Она резко вдохнула. Воздух в автобусе пах пылью, старыми сиденьями и чем-то сладковатым — от духов пассажирки на верхнем этаже, от засахаренных орешков, которые продавал Кондуктор. Этот запах был обычным, земным, и она вцепилась в него, как в канат. Не сейчас. Только не сейчас. Гермиона заметила её напряжённые пальцы — побелевшие костяшки, которыми она вцепилась в поручень, — и тихо коснулась запястья. Прикосновение было тёплым, уверенным, и Гренория почувствовала, как под пальцами Гермионы бьётся её пульс — слишком быстро. — Всё нормально? — Да, — коротко ответила Гренория. Она старалась сосредоточиться на дыхании, как учил Северус. Не на движении автобуса, не на голосах, не на том, как внутри всё ещё тлеет вчерашний жар. На ритме. На том, как воздух входит и выходит, как грудная клетка расширяется и сжимается. Контроль — это в голове. Он сказал это в комнате для занятий, когда она едва стояла на ногах. Сказал тихо, без нажима. И сейчас она повторяла эти слова про себя, как заклинание. Вдох. Выдох. Контроль — это в голове. БАХ! Автобус дёрнулся, подпрыгнул, и Рон, который только-только сумел вскарабкаться на сиденье, снова оказался на полу. Он лежал, распластавшись между креслами, и его лицо было бледным — ещё бледнее, чем утром за завтраком. — Я передумал! — простонал он, не пытаясь подняться. — Больше не хочу! Гренория даже улыбнулась. Нервно, краем губ, но улыбнулась. В этом было что-то нормальное, что-то от их прежней жизни — когда самым страшным событием дня был полёт на Ночном Рыцаре. Стэн протиснулся к ним, лавируя между сиденьями с той особой ловкостью, которая появлялась у человека, привыкшего к постоянной качке. Он улыбался, и в его глазах блестело что-то восторженное. — Следующая остановка — Хогвартс! Та важная леди велела вас вне очереди… Снизу донёсся жуткий плеск — автобус, казалось, проехал по чему-то жидкому и глубокому, и колёса взвизгнули, на мгновение потеряв сцепление. Гренория закрыла глаза, чувствуя, как желудок уходит в пятки. Через несколько минут автобус снова рванул. БАХ! — и их бросило назад, так что спины вжались в жёсткие сиденья, а у Рона снова жалобно звякнула цепочка от мантии, ударившись о металлический поручень. И в этот момент, когда их снова швырнуло — сначала вперёд, потом назад, когда мир за окнами потерял очертания, а в ушах стоял только гул двигателя и крики Кондуктора, — она вдруг ясно поняла одну простую вещь. Впереди — школа. Каменные стены, холодные коридоры, запах воска и старых книг. Занятия. Зелья, трансфигурация, защита от тёмных искусств. Окклюменция у Гарри — шесть вечера, понедельник, она запомнила этот час, когда стояла на лестнице и слушала, как Снейп называет его. Тренировки её магии — в четверг, он сказал, в четверг они продолжат. И он будет там. В подземельях, у стола, в полумраке, где свет свечей падает на его лицо так, что трудно дышать. Северус. Она не знала, что из этого пугает её больше. Собственная магия, которая просыпается без спроса. Или то, что сердце бьётся быстрее не от страха. И всё же — несмотря на холод, на больницу, на подслушанные ссоры, на собственные чувства — внутри теплилось странное, упрямое спокойствие. Он сказал, что сделает всё, чтобы я не оказалась там. Они уже катили по заснеженному Хогсмиду. Автобус вынырнул из очередного поворота, и за мутным стеклом промелькнула «Кабанья голова» — отрубленная голова на вывеске лениво покачнулась на ветру. Снежные хлопья липли к ветровому стеклу, мгновенно таяли и оставляли кривые водяные дорожки. Гренория машинально проследила взглядом за тёмным переулком. Там всё началось иначе. Там был её первый поцелуй. И там же — первый раз, когда она всерьёз поняла, что семья — это не всегда то, что ждёшь. Автобус снова качнуло, и впереди выросли ворота Хогвартса — чёрные, строгие, обледеневшие по краям. — Приехали! — бодро крикнул Стэн. Они вывалились на морозный воздух. Люпин и Тонкс помогли снять чемоданы, сундуки, клетки. Снег скрипел под ногами, воздух пах металлом и холодом. Гренория перехватила свой чемодан, когда Люпин передал его ей. — Осторожнее, — мягко сказал он. — Лёд. Она кивнула. Гарри оглянулся на автобус — со всех трёх этажей на них смотрели пассажиры, прижавшись носами к окнам. Чужие лица, любопытные, жадные до зрелищ. — На территории вы будете в безопасности, — сказала Тонкс, быстро осматривая дорогу. — Удачного семестра. Люпин по очереди пожал всем руки. Когда дошёл до Гарри, понизил голос. Гренория стояла чуть в стороне, но слышала обрывки. — …я знаю, ты не любишь Снейпа… превосходный окклюменист… старайся… Люпин говорил с Гарри недолго, но весомо. Гренория не смотрела на них — стояла чуть поодаль, привалившись плечом к холодному камню арочного проёма, за которым виднелась пустая заснеженная дорога. Слова всё равно достигали: «осторожно», «Дамблдор», «если что-то пойдёт не так». Голос Люпина был тихим, но в тишине, где даже снег падал беззвучно, каждое слово ложилось на холодный воздух слишком отчётливо. Потом Люпин повернулся к ней. — Гренория, — тихо, уже неофициально. В его голосе исчезла та лёгкая учительская нотка, которая иногда проскальзывала, когда он говорил с учениками. Осталась только усталая, тёплая забота человека, который слишком хорошо знал, что значит нести внутри то, что тяжело удержать. — Помни, о чём мы говорили. Если станет тяжело — скажи. Она встретилась с ним взглядом на долю секунды. В его глазах было что-то — не жалость, нет, скорее беспокойство, которое она видела утром на кухне, когда он подошёл к окну. Беспокойство человека, который сам когда-то учился держать себя в руках, чтобы не навредить другим. — Скажу. Он задержал её руку чуть дольше, чем нужно. Пальцы его были холодными, но самыми тёплыми, что она чувствовала за последние дни. Потом отпустил. Все вместе они двинулись по скользкой дорожке к замку. Снег здесь был утоптан — ногами учеников, тяжёлыми колёсами тележек, чьими-то невидимыми шагами. Но поверх старого наста падали новые хлопья, крупные, пушистые, которые кружились в свете фонарей, словно не решаясь коснуться земли. Чемоданы скрежетали по камню, оставляя за собой мокрые полосы. Колесо чемодана Рона заехало в рыхлый сугроб, и он выругался сквозь зубы, дёрнув за ручку. Гермиона на секунду обернулась, но помогать не стала — только покачала головой, и в движении было что-то привычное, почти домашнее. Снег падал гуще. Он ложился на плечи, на капюшоны, на ресницы — и Гренория моргала, чувствуя, как хлопья тают на щеках холодными каплями. Воздух был прозрачным и острым, как лезвие, и каждый вдох отдавался в груди. Гермиона уже оживлённо говорила, стряхивая снег с мантии: — Надо будет вечером связать ещё пару шапок для эльфов, я почти закончила новый узор… Рон что-то бурчал про горячий ужин, про то, что в Большом зале наверняка уже поставили котлы с тыквенным соком, и про то, что он отдал бы всё за миску горячего супа. Его голос звучал приглушённо, заглушаемый шарканьем ног по мокрому камню и мерным гулом ветра, который тянул с Чёрного озера. Гарри молчал. Он шёл чуть впереди, вцепившись в ручку чемодана, и его плечи были напряжены — не от тяжести багажа, а от того, что ждало впереди. Уроки. Снейп. Понедельник, шесть вечера. Гренория видела, как он сжал челюсть, когда подумал об этом. Гренория шла рядом с ними, но внутри было ощущение, будто она идёт по другому пути. Ноги ступали по тому же снегу, плечи касались того же холодного воздуха, но мысли были где-то далеко. В подземельях, где даже днём царит полумрак. На занятиях, где он будет стоять слишком близко. В комнате для тренировок, где его голос звучит тихо, а слова значат больше, чем кажется. Школа. Подземелья. Зелья. Контроль. Его взгляд, который она избегает. Его пальцы, которые однажды коснулись её подбородка, чтобы поднять лицо. Его голос: «Тогда научитесь смотреть». Она шла, чувствуя, как внутри что-то сжимается и разжимается в такт шагам. Не страх. Не тревога. Что-то, что она не решалась назвать даже в мыслях. Когда они подошли к массивным дубовым дверям, Гарри обернулся — «Ночного рыцаря» уже не было. Дорога тянулась за ними пустая, белая, и только следы их собственных ног уходили в темноту, где фонари уже не доставали. Снег засыпал их быстро — за те несколько минут, что они стояли, колея от чемодана стала почти неразличимой. Гренория тоже оглянулась. За её спиной поднимался замок — тёмный, тяжёлый, с окнами, в которых уже зажглись первые огни. В Большом зале, наверное, уже накрывали столы, и золотые тарелки тихо звенели, появляясь из ниоткуда. Скоро будет ужин, голоса, шум, привычная суета. Но она думала о другом. Исчезло. Как будто каникулы были сном. Дом на площади Гриммо, библиотека, холодная комната для занятий, разговоры с Гермионой у камина — всё это уже казалось далёким, нереальным, как картинка, которую смотришь сквозь запотевшее стекло. Она подумала о ближайшем занятии. О книгах, которые он заберёт и заменит новыми — тёмные переплёты, узкие закладки из чёрного шёлка, которые она уже знала на ощупь. О том, как он скажет «начнём» своим ровным, сухим голосом, и в комнате станет тихо. О том, как он стоял на лестнице и смотрел на неё снизу вверх, а она не могла поднять глаз. О том, как он сказал: «Сделаю всё, чтобы вы не оказались в той больнице». Слова прозвучали в голове так же, как тогда, произнесённый тихим голосом в комнате, где только камин видел их лица. Сердце сжалось — не от страха. От ожидания. Она подняла глаза на замок. В окнах горел свет, и в свете было что-то, что возвращало её обратно — в расписание, в учебники, в тот ритм, который она знала так хорошо. Но внутри, глубоко, там, где она прятала то, о чём не говорила даже Гермионе, всё дрожало тонкой, натянутой струной. Впереди были занятия. Зелья. Тренировки. Он. И она не знала, что из этого пугает её больше. Двери распахнулись, и тёплый воздух замка ударил им в лица. После уличного холода, после снега, который забирался за воротник и таял за шиворотом, это тепло казалось почти осязаемым — плотным, пахнущим воском, старым камнем и дымом из Большого зала, где уже накрывали к ужину. Где-то в глубине коридора слышались голоса, звон посуды, смех — привычный шум вернувшейся к жизни школы. Гренория остановилась на мгновение, чувствуя, как оттаивают щёки, как пальцы начинают покалывать, возвращая себе чувствительность. Этим вечером она пришла на вечерние посиделки с дедушкой. Его кабинет на третьем этаже был залит мягким светом настольной лампы, и в углу тихо потрескивал маленький камин, который он зажигал только в самые холодные вечера. В комнате пахло старой кожей, чернилами и чем-то сладковатым — он всегда держал на столе коробку с имбирными печеньями, которые ей покупали в Хогсмиде. Гренория сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги, и рассказывала. О площади Гриммо, о Рождестве, о том, как Молли Уизли кормила их пирогами, а близнецы пытались взорвать кухню. Когда дошла до Мунго, дедушка поставил чашку на стол. Движение было медленным, но в нём чувствовалось что-то, отчего она замолчала на середине фразы. Он смотрел на неё поверх очков — тем же внимательным взглядом, который помнил с детства. Только теперь в нём было что-то ещё. То же самое, что она уже слышала на площади Гриммо, на лестнице, в тишине, когда голос Снейпа сказал: «Я сделаю всё, чтобы вы не оказались в той больнице». — Я не допущу этого, — сказал дедушка тихо, только спокойная, тяжёлая уверенность. — Чтобы ты оказалась там. Понимаешь? Она кивнула. Горло сжалось, и она не нашла слов. Он помолчал, потом снял очки, протёр их платком — жест, который она знала с детства, жест, которым он брал паузу, когда хотел сказать что-то важное. — Ты хочешь что-то рассказать? — спросил он на прощание. Она посмотрела на него. На морщины у глаз, на седину в волосах, на руки, которые держали её, когда она училась ходить. В груди было столько всего, что она не могла выдохнуть. Про Орден. Про то, что она слышала на лестнице. Про то, как пламя двинулось к Сириусу. Про то, что она чувствует, когда Снейп смотрит на неё слишком долго. Она ничего не сказала. — Нет, — ответила она. — Всё хорошо. Он посмотрел на неё ещё мгновение, потом кивнул. — Если надумаешь — я здесь. Она вышла из кабинета с тяжёлым сердцем и лёгкой головой, чувствуя, как где-то между рёбер застряло то, что она не решилась произнести вслух. Пол перехватил их ещё в вестибюле — раньше, чем Гарри успел заметить Чжоу, которая мелькнула в конце коридора с подругой, смеясь над чем-то. Он вышел из коридора, что вёл к библиотеке, — оттуда всегда тянуло холодом и запахом старого пергамента. На нём была школьная мантия, но шарф он ещё не снял, и перчатки стягивал на ходу, пальцы были красными от мороза. Он чуть улыбнулся, увидев всю четвёрку. — Вернулись, — сказал он. — Ну? Как Рождество? — Шумно, — ответил Рон. Он уже успел отдышаться после перехода и теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно предвкушая ужин. — Отец жив, мама держится, близнецы всё ещё не взорвали кухню. Пол усмехнулся. Усмешка у него была тихая, и она делала его лицо моложе, убирала ту серьёзность, которая появлялась, когда он разговаривал с преподавателями или спорил о чём-то важном. — Рад за вас. Правда. — Он перевёл взгляд на Гренорию. В его глазах не было той настороженности, с которой смотрели другие, когда спрашивали о Снейпе. Только спокойное, ровное тепло. — А тебя профессор не довёл окончательно? Или вы оба выжили? Она коротко качнула головой. Снег на волосах уже растаял, но на плечах ещё лежали влажные полосы. — Выжили. Получился патронус. Он замер. Перчатки, которые он только что стянул, замерли в руке, и он смотрел на неё, не двигаясь. — Серьёзно? — Да. — Какой? — Рысь. Пол выдохнул тихо, почти уважительно. В выдохе было что-то от человека, который знает, чего стоит такая магия, и не станет говорить пустых слов. — Это сильно. Гермиона кивнула, и в её кивке было удовлетворение, которое появлялось, когда её собственные теории подтверждались. Рон довольно ухмыльнулся, будто это был его личный трофей, и на секунду его лицо стало таким же, как когда он выигрывал в шахматы. — Кстати, — Пол вдруг вспомнил. Он взглянул на сумку, которую поставил на пол, будто только сейчас о ней вспомнил. — Я хотел отдать вам кое-что. Не успел перед каникулами. Они двинулись в библиотеку — ближайшее место, где можно было сесть. В читальном зале было пусто и тихо, только лампы на столах горели тусклым, дежурным светом, и в воздухе висела та особенная библиотечная тишина, которая заставляла говорить шёпотом, даже когда никого нет. Пол поставил сумку на стол и начал доставать аккуратные свёртки. Бумага была плотной, перевязанной бечёвкой, и на каждом стояла метка — имя, аккуратным почерком. — Рон, это тебе. И отец просил передать, что пользоваться нужно аккуратно. Рон развернул бумагу — внутри оказался зачарованный складной нож для ингредиентов. Металл тускло блеснул при свете лампы, и Рон провёл пальцем по лезвию, проверяя, не бреет ли. — Он держит одинаковую толщину среза, — пояснил Пол. — Для зельеварения полезно. — Вот это уже по-взрослому, — одобрил Рон. Он уже примерял нож в руке, прикидывая, как будет резать корни мандрагоры. — Гермиона, — Пол протянул ей тонкую книгу в строгом переплёте. Корешок был потёртым, а страницы на срезе — желтоватыми, но сама книга выглядела так, будто её берегли. — Магловское исследование по структуре древних символов. Там есть параллели с рунами. Гермиона открыла первые страницы и почти просияла. Пальцы её пробежали по оглавлению, она перелистнула несколько страниц, задержалась на схеме, и на лице появилось выражение, которое появлялось, когда она находила в книге то, что искала. — Это великолепно. — Я надеялся. Гарри он протянул футляр. Тёмное дерево, бархатная подкладка внутри, и на крышке — ни одной лишней детали. — Отец сказал, что если о тебе пишут полстраны, ты хотя бы должен писать сам приличными чернилами. Внутри лежало хорошее перо и набор устойчивых к выцветанию чернил. Гарри взял футляр в руки, повертел, открыл и закрыл, и на его лице мелькнуло что-то — неловкость пополам с благодарностью. — Спасибо, — искренне сказал он. Пол задержался перед Гренорией на долю секунды дольше остальных. В его взгляде было что-то, чего она не могла назвать — но от этого ей стало тепло. — А это тебе. Небольшой плоский свёрток. Она развернула бумагу осторожно, чувствуя, как под пальцами что-то холодное и гладкое. Внутри — тонкий серебряный браслет без украшений. На внутренней стороне — аккуратно выгравированные стабилизирующие руны, такие мелкие, что их можно было разглядеть только под светом лампы. — Это не вмешивается в магию, — сказал он спокойно. — Просто помогает удерживать концентрацию. Если захочешь носить. Она провела пальцем по холодному металлу. Руны были тёплыми на ощупь — от её пальцев, от тепла ладони, или в них было что-то ещё. — Спасибо. Гермиона тут же переглянулась с Роном. В этом взгляде было что-то — не заговор, но та особая синхронность, которая появляется у людей, которые знают друг друга слишком хорошо. — Вообще-то, — сказала она, — у нас тоже кое-что есть. Рон протянул Полу зачарованную тетрадь. Обложка была плотной, углы окованы медью, и страницы шелестели сухо, когда он перелистывал их. — Последние страницы не горят и не промокают. Для формул. Гренория добавила тихо, так, чтобы только он услышал: — Ты постоянно пишешь на чужих книгах. Пол улыбнулся. Улыбка была тихой, но в ней было что-то, от чего её собственные губы дрогнули в ответ. — Значит, теперь у меня будут свои. Они устроились за столом. Библиотека вокруг них была тёмной и тихой, только лампы над их головами горели жёлтым светом, и тени от голов скользили по страницам. — Так что, — продолжил он уже тише, наклоняясь к ней, — правда не довёл? — Нет, — спокойно ответила Гренория. — Он вернул Люпина на тренировку. И теперь запрещает использовать патронус без его контроля. Пол нахмурился. На его лбу пролегла складка, и он задумался на секунду, прежде чем ответить. — Контроль — это правильно. Она кивнула. Слова были правильными. Он был прав. И почему-то подумала: Даже сейчас он думает обо мне. Но мысль была не про Пола. Она шла по коридору, чувствуя, как холодный камень отдаёт холодом сквозь подошвы, и думала о другом. О том, что завтра — занятия. О том, что в четверг — тренировка. О том, что он будет там. В подземельях. В полумраке. И она снова будет смотреть куда-то мимо его плеча, потому что смотреть в глаза не умеет — или боится. Весь следующий день Гарри со страхом ожидал вечернего занятия. Гренория видела это за завтраком, когда он почти не притронулся к еде, и за обедом, когда он сидел с пустой тарелкой и смотрел в одну точку. Она знала это чувство. Ожидание, от которого холодеет внутри и становится трудно дышать.