Дикая магия

История побега близнецов разрасталась с каждым днём, как живое существо. Через неделю после их отлёта уже почти никто не сомневался, что лично видел, как Фред и Джордж, прежде чем исчезнуть в закате, спикировали на Амбридж и осыпали её навозными бомбами. Легенда обрастала подробностями быстрее, чем школа успевала их опровергать. Гренория слушала всё это со стороны — без улыбки, но и без осуждения. Она не пробовала забастовочные завтраки, хотя имела к их появлению куда большее отношение, чем кто-либо знал. Когда-то, задолго до побега, она помогала близнецам выверять составы — не ради хаоса, а ради точности: баланс между симптомом и безопасностью, граница между иллюзией и вредом. Это было похоже на лабораторную работу, а не на бунт. Через несколько дней после их исчезновения ей пришло письмо. Неровный, торопливый почерк. Они писали, что будут переводить процент на её счёт и что если когда-нибудь она сможет прислать «хорошее письмо», они будут рады. Она долго держала пергамент в руках — не из-за денег. Из-за того, что они помнили. Из-за того, что не отрезали её от своей истории. В коридорах же начиналась другая эпоха. Болото на шестом этаже так и не убрали. Амбридж и Филч перепробовали всё, но безуспешно. В конце концов болото обнесли верёвками, а Филч, скрипя зубами, перевозил учеников на плоскодонке. Никто из преподавателей не спешил вмешиваться — слишком демонстративно не спешил. В двери кабинета Амбридж зияли две аккуратные дыры в форме метёл. Новую дверь поставили быстро, но это мало что изменило. Школа словно решила больше не подчиняться. Нюхлер перевернул её кабинет. Навозные бомбы и вонючая дробь летали с такой регулярностью, что ученики начали накладывать на себя Заклятие пузыреголовости перед выходом из класса. Инспекционная дружина терпела унижения одно за другим: у Уоррингтона вспыхнула странная кожная болезнь, Пэнси Паркинсон на день обзавелась рожками. Даже Филч, крадучись с хлыстом, выглядел скорее жалко, чем грозно. Пивз же превратил хаос в искусство. Он затапливал этажи, выпускал тарантулов, жонглировал факелами и сопровождал Амбридж непристойными звуками. Однажды Гренория видела, как профессор Макгонагалл, проходя мимо отвинчивающего люстру полтергейста, почти незаметно прошептала: «Не в ту сторону крутишь». И в этом было больше бунта, чем в любой бомбе. Пол держался рядом — исправно приходил на свидания, занимался с ней, слушал, кивал. Но будто на шаг позади всего происходящего. Он не смеялся вместе с остальными, не обсуждал проделки Пивза, не спорил о том, кто следующий устроит «номер Уизли». Он словно присутствовал телом, но мысли его блуждали где-то в стороне. И Гренория это чувствовала. Она не давила, не расспрашивала. Просто отмечала: он рядом — и не рядом одновременно. Во вторник утром разговор о Монтегю быстро разнёсся по школе. Его родители, с каменными лицами и резкими движениями, прошли по парадной аллее к замку — это заметили почти все. В классе заклинаний Гермиона, прижавшись к стеклу, тревожно наблюдала за ними, пока остальные колдовали над чашками. Гренория стояла чуть поодаль. Она не сказала ни слова, но взгляд её задержался на фигурках внизу дольше, чем нужно. Монтегю был слизеринцем, членом Инспекционной дружины, одним из тех, кто с готовностью снимал очки и ухмылялся. И всё же мысль о повреждённом разуме — о настоящей, не показной травме — ей не нравилась. Она слишком хорошо знала, как легко ломается сознание, если с ним обращаться как с инструментом. — Может, нам вмешаться? — обеспокоенно сказала Гермиона. — Вдруг это поможет мадам Помфри его вылечить? Рон отмахнулся, Гарри заметил, что для Амбридж это лишь лишние хлопоты, и разговор свернул на неуклюжие чашки с ножками. Чашка Гарри бессмысленно перебирала короткими лапками в воздухе. У Рона — подломилась. Гермиона чётко произнесла «Репаро», и фарфор вновь стал целым. Гренория свою чашку поднимать не спешила. Она наблюдала. Корректировала движение палочки минимально, почти незаметно. В итоге её чашка поднялась — не быстро, не эффектно, но устойчиво, без дрожи в «коленях». Она не стала это комментировать. В последние недели ей всё чаще казалось, что лишняя демонстрация силы — это приглашение к новым вопросам. Когда разговор перешёл на деньги Уизли, Гренория насторожилась. Её имя в нём не звучало — и это было правильно. Она когда-то помогала им с формулами, но не с финансами. Письмо о процентах лежало в её комнате, в ящике стола, аккуратно сложенное. Она не собиралась говорить об этом. Это была их тайная, тёплая договорённость — без шума, без показной благодарности. Когда Гарри признался, что отдал близнецам свой выигрыш, она едва заметно выдохнула. Это многое объясняло. И снимало с них часть подозрений. — Значит, виноват ты один, — облегчённо сказал Рон. Гренория перевела взгляд на Гарри. В её глазах не было упрёка — только тихое понимание. Он сделал это не ради славы и не ради хаоса. Он сделал это, потому что хотел, чтобы хоть что-то хорошее выросло из той истории. — Это было разумно, — спокойно сказала она. — Деньги, которые лежат мёртвым грузом, никому не приносят пользы. А у них есть голова на плечах. Магазин — это структура. Не просто бунт. Гермиона всё ещё выглядела ошеломлённой, но уже не сердитой. А Гренория, опустив взгляд на свою устойчиво шагающую чашку, вдруг подумала о другом. О том, как легко всё в школе сместилось. Как быстро граница между игрой и реальной угрозой стала тонкой. Монтегю — повреждённый. Близнецы — ушли. Амбридж — закручивает гайки. И каждый делает выбор. Она поймала себя на мысли, что смотрит на происходящее всё холоднее. Не без чувств — но глубже. Словно примеряет на себя ту роль, к которой уже начала готовиться: наблюдать, анализировать, не вмешиваться раньше времени. Гермиона больше ничего не говорила до самого конца урока, но по её напряжённой спине и сжатым губам было ясно: разговор не закончен. Гренория заметила это раньше Гарри. Она шла чуть позади, вдыхая прохладный майский воздух, и чувствовала, как между ними всеми повисло что-то невидимое, но плотное — усталость, тревога, недосказанность. На перемене, когда они вышли из замка погреться в бледном солнце, Гермиона резко повернулась к Гарри. Тот мгновенно выставил защиту. — Не надо меня воспитывать — что сделано, то сделано… Он говорил жёстко, будто заранее отбиваясь. — Я и не собиралась ничего говорить насчет Фреда с Джорджем! — вспыхнула Гермиона. Рон хмыкнул. Воздух снова стал колючим. Гренория не вмешивалась. Она наблюдала — привычно, почти профессионально. Она уже знала, что Гермиона сейчас повернёт разговор в другое русло. — Я хотела спросить, когда ты снова пойдёшь к Снейпу, — выпалила Гермиона. Имя прозвучало резко. Гарри побледнел. Гренория ощутила это мгновенно — то, как изменилась плотность тишины вокруг них. В груди что-то неприятно сжалось. Она знала больше, чем Гермиона. Знала о воспоминании. О том, что Гарри увидел. И о том, что это не просто очередная ссора с преподавателем. Когда Гермиона заговорила о кошмарах, а Рон неловко признался, что слышал бормотание, Гренория отвела взгляд к башням замка. Отдел тайн. Стеллажи. Шарики. Она не видела этого сна, но знала, как он затягивает. Тот же холодный зов неизвестного, который однажды тянул и её — в запретные разделы библиотеки, в глубины чужой магии. Гарри солгал. Она услышала это по паузе. По слишком ровному тону. — Но ты хотя бы пытаешься защищать сознание? — настаивала Гермиона. Гренория почувствовала странное двойственное чувство. С одной стороны, Гермиона была права. С другой — она слишком давила. А Гарри сейчас был не в состоянии выдерживать давление. Она сделала шаг вперёд, мягко, но достаточно, чтобы разрядить напряжение. — Гермиона, — спокойно сказала она, — контроль — это не кнопка. Если он будет делать это из страха, толку не будет. Гермиона метнула на неё взгляд, но не спорила. Возможно, потому что в голосе Гренории не было ни оправдания, ни упрёка — только сухая констатация. Гренория знала, что такое контроль. Знала цену импульсу. И знала, что иногда человек удерживает не сон — а собственное любопытство. Гарри тем временем ухватился за тему квиддича. Рон оживился. Разговор стал громче, поверхностнее. Гренория на секунду задержалась позади. Она смотрела на Гарри, но думала о другом. Он видел Снейпа подростком. Видел его унижение. Он теперь сомневается в отце. И в себе. Она понимала это лучше, чем кто-либо из них. Потому что в последние недели сама начала смотреть на Снейпа иначе — не как на строгую оболочку, не как на противника, а как на человека, чья молодость была прожжена насмешками. И именно поэтому вопрос об окклюменции был сложнее, чем казался Гермионе. Гренория не стала ничего добавлять. Но в её взгляде появилась новая настороженность — не к Гарри, а к тому, как быстро чужие воспоминания способны изменить траекторию судьбы. Чжоу прошла мимо, демонстративно отвернувшись. Гарри притих. Гренория молча подняла лицо к солнцу. Заключительный матч сезона — Гриффиндор против Когтеврана — должен был состояться в последние майские выходные. Хотя пуффендуйцам удалось выиграть у Слизерина с минимальным перевесом, гриффиндорцы почти не надеялись на победу, главным образом из-за обескураживающей игры Рона в прошлых матчах (разумеется, ему об этом никто не напоминал). Однако сам он, похоже, был настроен неожиданно решительно. — Я ведь не могу выступить ещё хуже, чем раньше, — мрачно сказал он за завтраком, глядя то на Гарри, то на Гренорию. — Стало быть, и терять нечего. Гренория только кивнула. Она знала, что терять всегда есть что — и сегодня это понимала острее, чем кто-либо из них. — По-моему, теперь, когда Фреда и Джорджа здесь нет, Рону будет немножко легче, — сказала Гермиона уже по дороге к полю. — Они никогда по-настоящему в него не верили. Гренория шла чуть позади, молчаливая, задумчивая. В отличие от остальных, её тревога была раздвоенной. На поле сегодня выйдет не только Рон. На противоположной стороне будет стоять Пол — вратарь Когтеврана. И она не могла позволить себе ни явной поддержки, ни явного равнодушия. Полумна нагнала их — на шляпке у неё, казалось, и вправду сидел живой орёл, лениво хлопающий крыльями. Слизеринцы хихикали, показывая на неё пальцем. Гренория мельком подумала, что Когтевран в этом году выглядит удивительно сплочённым — слишком сплочённым для лёгкой победы Гриффиндора. Они заняли места в предпоследнем ряду. Погода стояла ясная, воздух был тёплым, и поле казалось почти праздничным. — Итак, матч начался! — объявил Ли Джордан. Гренория машинально сжала край скамьи, когда квоффл оказался у капитана Когтеврана. Она видела, как Пол, у колец, держится чуть напряжённее обычного. Не холодный — нет. Просто собранный. Слишком собранный. — …и счёт открыт! — выдохнул Ли. Гриффиндорцы застонали. Слизеринцы тут же затянули свою мерзкую песню. Рон заметно побледнел. Гренория перевела взгляд с табло на противоположные ворота. Пол отразил следующий бросок — уверенно, чисто. Он даже не посмотрел в сторону трибун. Это задело. Она вдруг ясно почувствовала, насколько он сейчас отгорожен. Не только от неё — от всего. Как будто матч был не игрой, а способом доказать что-то самому себе. — Гарри… Гермиона… Гренория— сипло раздалось за спиной. Гренория обернулась вместе с ними и увидела Хагрида, протискивающегося между рядами. Даже в согнутом виде он возвышался над всеми. Несколько первокурсников выглядели так, словно пережили лёгкое стихийное бедствие. Он оглянулся и увидел между спинками сидений широченную бородатую физиономию Хагрида. Первокурсники и второкурсники в ряду, вдоль которого он только что протискивался, выглядели изрядно помятыми. По какой-то причине Хагрид скрючился вдвое, словно не хотел, чтобы его заметили, однако от этого было мало проку: он по-прежнему возвышался над всеми фута на четыре. — Слушайте… — прошептал он, переводя взгляд с Гарри на Гермиону и вдруг задержав его на Гренории. — Вы не могли бы пойти со мной? Прямо сейчас. Пока все смотрят матч. Гренория сразу заметила кровь у него под носом и синеву под глазами. Он выглядел не просто усталым — выбитым из колеи. — Э-э… а подождать нельзя, Хагрид? — спросил Гарри. — Хотя бы до конца матча? — Нет, — отрезал Хагрид. — Сейчас. Пока все заняты. Пожалуйста. Гренория уже поднималась. — Пошли, — тихо сказала она, не давая себе времени передумать. Они втроём выбрались в проход под недовольное ворчание болельщиков. Те, мимо кого протискивался Хагрид, не жаловались — просто инстинктивно старались стать меньше. — Спасибо вам… — пробормотал он, когда они спустились с трибун. — Надеюсь, она не заметит. — Амбридж сейчас не до нас, — сказала Гренория сухо. — Она следит за дисциплиной и за тем, чтобы никто не радовался слишком громко. Хагрид фыркнул и повёл их к хижине, но у самой двери резко свернул к опушке Леса. Под деревом лежал его арбалет. Он поднял его, будто это было что-то совершенно обыденное. Гренория ощутила знакомое напряжение под кожей. В Лес — с оружием — и без объяснений. Отличный набор. — Нам туда, — сказал Хагрид, кивая вглубь чащи. — В Лес? — уточнила Гермиона. — Да. Быстро. Гренория бросила короткий взгляд назад, туда, где над трибунами вспыхивали цвета факультетов. Где-то там, у колец, стоял Пол. На секунду она заколебалась — и шагнула под тень деревьев. Зелёный полумрак сомкнулся вокруг них почти сразу. Хагрид шёл широко и быстро, им приходилось почти бежать, чтобы не отстать. — Зачем арбалет? — спросил Гарри. — На всякий случай, — буркнул Хагрид. Гренория заметила, что он не смотрит им в глаза. — Это из-за кентавров? — тихо спросила она. Хагрид тяжело вздохнул. — Они на меня злы. Сильно злы. После того как я вытащил Флоренца… — Он помрачнел. — Полстада на него набросилось. Я вмешался. Гренория невольно представила это — и поняла, почему он выглядит так, будто его избивали не один день. — Вы спасли ему жизнь, — сказала она спокойно. — За это не извиняются. — А они считают иначе, — отозвался Хагрид. — В Лесу у них свой закон. Ветер прошёлся по кронам, и где-то в глубине что-то треснуло. Гренория чувствовала, как внутри неё медленно просыпается осторожность — не паника, не страх, а расчёт. Лес всегда требовал расчёта. — Мы не к ним идём, да? — спросила она. Хагрид покосился на неё и качнул головой. — Нет. Но они могут помешать. А то, к чему я вас веду… — Он замолчал, будто подбирая слова. — Это надо увидеть самим. Он ускорил шаг. На каждый его шаг приходилось по три их — Гренория чувствовала, как ветви цепляются за мантию, как корни норовят сбить с ног. Но она не жаловалась. После этого загадочного обещания Хагрид умолк и сразу прибавил шагу. На каждый его шаг у остальных приходилось по три — Гренория почти бежала, чувствуя, как ветви цепляются за рукава мантии. Тропинка становилась всё уже. Деревья подступали так близко, что свет едва просачивался сквозь плотную листву. Поляна с фестралами давно осталась позади. Когда Хагрид вдруг свернул с тропы прямо в чащу, Гренория ощутила, как под ложечкой холодеет — они шли в самое сердце Леса. — Хагрид… — окликнул Гарри, продираясь сквозь колючий кустарник. — Куда мы? — Потерпи чуток, — бросил тот, не оборачиваясь. — Держитесь рядом. Держаться рядом с Хагридом было непросто. Он ломился вперёд, не замечая ни веток, ни шипов. Гарри и Гермиона то и дело застревали, освобождая мантии. Гренория действовала осторожнее: палочка уже была в руке, движения — экономные, почти бесшумные. Колючки всё равно царапали кожу, но она не обращала внимания. В лесной тишине любой треск казался угрозой. Сучки ломались слишком громко, шорохи казались шагами. И ещё — пугающее отсутствие звуков. Ни птиц, ни фестралов, ни шороха зверьков. Лес будто затаился. — Можно зажечь палочки? — тихо спросила Гермиона. — Валяйте… — ответил Хагрид. — Люмос, — шепнула Гренория одновременно с ними. Три огонька выхватили из темноты лицо Хагрида. Оно казалось ещё более усталым и тревожным. Он резко остановился. Гермиона налетела на него, Гарри едва успел её удержать. Гренория шагнула в сторону, чтобы видеть всех троих. — Лучше постоим, — сказал Хагрид. — Надо растолковать вам кое-что… пока не дошли. Он тяжело вздохнул. — Очень может быть, что меня скоро уволят. Гренория не удивилась. Она ожидала чего-то подобного. — Амбридж? — спокойно спросила она. — А кто ж ещё, — буркнул Хагрид. — Думает, это я пустил к ней нюхлера. А если где замешаны волшебные существа — сразу на меня. Гренория почувствовала, как внутри медленно поднимается злость. Холодная, выверенная. — Это предлог, — тихо сказала она. — Она просто ищет, к чему прицепиться. Хагрид кивнул. — Если б не особые обстоятельства… я бы сам ушёл. Не хочу, чтобы меня гнали при всех, как Трелони. Он отмахнулся от их протестов. — Я не о себе. Мне ваша помощь нужна. И Рона тоже. — Конечно, — сразу сказала Гренория. — Если это в наших силах. Хагрид благодарно шмыгнул носом и тронулся дальше. Они шли ещё долго. Лес становился гуще, темнее. Воздух — тяжелее. Когда Гарри уже собирался спросить, далеко ли ещё, Хагрид вдруг вытянул руку, приказывая остановиться. — Тихо… тут полегче… Они продвинулись ещё на несколько шагов. И Гренория увидела это. Огромный курган — почти в рост Хагрида. Вокруг — поваленные деревья, вырванные с корнем. Стволы лежали беспорядочной баррикадой. Земля была взрыта, будто здесь что-то металось и билось. И — дыхание. Глухое, ритмичное. Гигантское. Гренория мгновенно поняла: это не зверь. Это — что-то разумное. — Спит, — прошептал Хагрид. Рокот дыхания прокатывался по земле. Гермиона побледнела. Гарри замер. Гренория же медленно опустила палочку, но не убрала её. В голове быстро перебирались варианты — защита, отступление, сигналы, если придётся. — Хагрид, — выдохнула Гермиона. — Кто это? — Хагрид, — прошептала Гермиона, почти неслышно на фоне рокочущего дыхания, — кто это? Гренория не сводила взгляда с поднимающейся и опускающейся спины. Вопрос Гермионы показался ей странным. Ответ был уже очевиден — только слишком огромен, чтобы его принять. — Ты же говорил нам, Хагрид… — продолжала Гермиона, и палочка у неё заметно дрожала. — Ты говорил, что они отказались прийти! Гренория медленно перевела взгляд на лесничего. В груди неприятно сжалось: она вспомнила его исчезновение, синяки, усталый взгляд, кровь на лице в день матча. Гарри вдруг тихо охнул. Земляной «курган» снова вздохнул. Это была спина. Живая. — Ну да… он и не хотел приходить, — с отчаянием сказал Хагрид. — Но я должен был привести его. Должен! — Почему? — голос Гермионы сорвался. — Зачем, Хагрид? — Я знал, что надо только подержать его тут… научить малость… а потом показать людям, что он безобидный! — Безобидный?! — вырвалось у Гермионы, и Хагрид отчаянно зашикал. Гигант всхрапнул и слегка повернулся. Земля дрогнула. Гренория невольно шагнула ближе к Гарри — не из страха, а чтобы видеть сразу всё. Она чувствовала не только ужас, но и холодную тревогу: если это увидит Амбридж, если это узнают… последствия будут катастрофическими. — Вот кто тебя избил, — тихо сказала она, глядя на синяки Хагрида. — Это он. — Он не знает своей силы! — горячо ответил Хагрид. — Он учится! — Учится? — переспросила Гермиона с ноткой отчаяния. — Они его обижали… потому что он маленький! — Маленький? — не выдержала Гермиона. Гренория впервые за всё время позволила себе горькую усмешку. — По великанским меркам, — тихо сказала она. Хагрид всхлипнул. — Я не мог его бросить… Он мой брат. Молчание повисло тяжёлым пологом. — Брат? — медленно повторила Гренория. — Единоутробный, — кивнул Хагрид. — Грохх. Имя прозвучало нелепо рядом с чудовищным телом. Гренория смотрела на спящего великана и пыталась мыслить рационально. Шестнадцать футов. Не полностью взрослый. Нестабилен. Враждебная среда. Кентавры уже раздражены. Амбридж ищет повод. Это был взрывной коктейль. — Ты тащил его сюда ночью, — тихо сказала она. — Через всю Европу. — Потому и заняло столько времени… — тяжело кивнул Хагрид. Гермиона опустилась на поваленное дерево. — Ему было бы лучше со своим народом… — Они его шпыняли! — почти закричал Хагрид. Гренория взглянула на верёвки, уходящие к массивным запястьям Грохха. — Ты держишь его связанным, — сказала она без осуждения, просто констатируя факт. — Он не понимает, какой он сильный… Теперь становилось ясно, почему здесь нет зверья. — И чего ты хочешь от нас? — осторожно спросила Гермиона. — Чтобы вы присмотрели за ним… если меня уволят. Гарри и Гермиона переглянулись. Гренория молчала дольше остальных. Она смотрела на Грохха внимательно, почти изучающе. Непропорциональная голова. Курчавые волосы цвета папоротника. Огромные подошвы, размером с сани. Слишком большое тело для слишком детского ума. Опасность — да. Но и… одиночество. — Ты хочешь, чтобы мы с ним говорили, — наконец произнесла она. — Хоть понемногу! — с надеждой сказал Хагрид. — Если он научится говорить, он поймёт, что люди не враги… Гренория почувствовала, как в ней борются два импульса: разум и сочувствие. Разум говорил, что это безумие. Сочувствие — что бросить Хагрида нельзя. Она вспомнила, как Амбридж допрашивала её, как давила. Вспомнила, как мир становится жестоким к тем, кто «не такой». Грохх был «не таким». Она вздохнула. — Это безрассудно, Хагрид, — тихо сказала она. — И очень опасно. Потом подняла на него взгляд. — Но если тебя выгонят, он останется один. Пауза. — Мы попробуем. Осторожно. И только если будем уверены, что это никому не навредит. Гарри кивнул, уже связанный своим обещанием. Гермиона прикрыла лицо ладонями, но тоже прошептала: — Ладно… попробуем. — Ну… — промямлил Гарри, уже связанный обещанием. — Мы попробуем, Хагрид. Гренория не добавила ничего — только коротко кивнула. Она чувствовала, как внутри растёт тревога, но отступать было уже нельзя. — Я знал, что могу на тебя положиться, Гарри! — просиял Хагрид, утирая лицо платком. — Я много времени у вас не отниму… понимаю — экзамены… если бы вы могли раз в неделю под мантией-невидимкой… чуть-чуть с ним поговорить… Так я его разбужу — надо же вас познакомить! — Нет! — резко сказала Гренория одновременно с Гермионой. — Хагрид, не надо его будить! Но было поздно. Хагрид уже шагнул через поваленный ствол, поднял длинную ветку и, ободряюще улыбнувшись, ткнул ею в середину огромной спины. Рев прокатился по Лесу, словно раскат грома. Птицы взмыли в воздух. Гренория ощутила, как вибрация прошла по земле до самых ступней. Грохх поднимался. Сначала — медленно, как сдвигающаяся гора. Потом — быстрее. Колоссальная ладонь упёрлась в землю, и она дрогнула. Огромная голова повернулась. Гренория отступила на шаг, но не отвела взгляда. Она заставила себя смотреть — оценивать, запоминать. — Ну что, Грошик? — с натянутой бодростью сказал Хагрид, отступая. Грохх стал на колени между деревьями. Его лицо выступило из полумрака — круглая, серая масса с маленькими мутными глазами и зубами, похожими на обломки кирпича. Он вскочил неожиданно быстро. — Осторожно! — тихо, но резко сказала Гренория, хватая Гермиону за рукав и оттаскивая её чуть в сторону ещё до того, как гигантская рука метнулась вперёд. Деревья, к которым были привязаны верёвки, заскрипели. Шестнадцать футов живой силы. Грохх сорвал птичье гнездо, встряхнул его. Яйца посыпались вниз. Хагрид прикрыл голову. — Я привёл друзей! — кричал он. — Компания, понял? Гренория заметила, что великан почти не реагирует на слова. Его внимание перескакивало с одного объекта на другой, как у ребёнка — только этот «ребёнок» мог вырвать дерево. — Он нас не слышит, — тихо сказала она Гарри. — Или не воспринимает как равных. Грохх ухватился за сосну и начал её сгибать. Корни затрещали. — Грошик, не надо! — крикнул Хагрид. — Не провоцируй его! — резко бросила Гренория, но Хагрид уже ткнул великана веткой в колено. Грохх отпустил сосну и посмотрел вниз. И увидел их. Взгляд мутных глаз медленно сфокусировался. Гренория почувствовала, как по спине пробежал холод. Она стояла неподвижно, стараясь не делать резких движений. — Это Гарри! — торопливо говорил Хагрид. — Он будет приходить! Грохх склонил голову ниже. — А это Герми… — начал Хагрид. — Гренория, — твёрдо сказала она сама, прежде чем Хагрид успел упростить её имя. — Можно Грен. Грохх моргнул. Похоже, звук заинтересовал его больше, чем слова Хагрида. — Грен, — повторил Хагрид с надеждой. — Она тоже будет приходить. Рука великана метнулась вперёд. Гренория оттолкнула Гермиону за дерево и сама сместилась в сторону — огромные пальцы сомкнулись в воздухе в нескольких дюймах от неё. — Плохой мальчик! — загремел Хагрид. Грохх, утратив интерес, снова занялся сосной. Гренория медленно выдохнула. Сердце билось так, будто хотело пробить рёбра. — Он не пытается схватить нас из злости, — тихо сказала она, всё ещё наблюдая за гигантом. — Он исследует. Как ребёнок. — Очень большой ребёнок, — прошептала Гермиона. Хагрид тем временем поднялся, зажимая кровоточащий нос. — Ну… теперь он вас знает… — пробормотал он. Гренория смотрела, как Грохх сгибает сосну с выражением тупого удовлетворения. Она понимала масштаб проблемы яснее, чем хотела бы. Если Хагрида уволят — это станет их обязанностью. Если Амбридж узнает — это будет катастрофа. Если кентавры вмешаются — всё выйдет из-под контроля. — На сегодня достаточно, — сказала она раньше Хагрида, голосом спокойным, но твёрдым. — Ещё минута — и он перевозбудится окончательно. Хагрид кивнул, тяжело дыша. — Да… да, пожалуй… пойдём обратно. Они начали пятиться, не поворачиваясь спиной к великану. Грохх всё ещё сгибал сосну, полностью поглощённый новым занятием. Когда деревья сомкнулись за ними и рев стал глуше, Гренория наконец позволила себе прошептать: — Хагрид… если мы будем приходить, это будет по правилам. Никаких тычков веткой. Никаких провокаций. И только если он спокоен. Хагрид посмотрел на неё почти благодарно. — Ладно… ладно, Грен… как скажешь. — Ну, по-моему, на сегодня достаточно, — сказал Хагрид. — Пожалуй что… э-э… пойдём-ка мы обратно, а? Гарри и Гермиона кивнули. Гренория задержалась на мгновение — взгляд её ещё раз скользнул по поляне, по разорённым стволам, по массивной спине Грохха. Она будто мысленно отмечала границы, направления, укрытия. Потом развернулась и пошла следом. Хагрид закинул арбалет на плечо и первым двинулся в чащу. Некоторое время все молчали. Даже когда позади них раздался глухой треск — Грохх всё-таки повалил сосну — никто не сказал ни слова. Гренория чувствовала, как напряжение не спадает, а наоборот, сгущается. Лес был слишком тихим. — Стоп, — внезапно сказал Хагрид. Он вынул стрелу и зарядил арбалет. Гренория мгновенно подняла палочку, но не направила её вперёд. Вместо этого она едва заметным движением провела ею над собственной головой — словно касаясь невидимого контура. Воздух над ними чуть дрогнул. Если придётся, она поднимет землю. Сдвинет корни. Перекроет путь. Шорох стал отчётливее. — Вот незадача, — пробормотал Хагрид. — Хагрид! — раздался звучный голос. Из сумрака выступил кентавр. Гренория узнала в нём Магориана. За ним — ещё несколько. Среди них Бейн. Она медленно перевела взгляд с одного на другого, отмечая расстояние между ними, плотность деревьев, мягкость почвы. Если они рванут — будет поздно. Значит, сначала нужно удержать. — Кажется, мы предупреждали тебя, чтобы ты больше сюда не приходил? — произнёс Магориан. Разговор шёл напряжённо, слова звенели в воздухе, как натянутые струны. Когда Бейн шагнул вперёд, копыта его глубоко вошли в землю. Гренория чуть сжала пальцы. Почва под ногами кентавров едва ощутимо дрогнула — не как толчок, а как предупреждение. Корни под поверхностью натянулись, словно живые жилы. Она не поднимала землю — только держала её наготове, слушала, как она откликается. Если стрелы взлетят — она поднимет вал. Если они рванут — корни сомкнутся. — Сегодня я позволю тебе пройти, — холодно сказал Магориан. — Но в дальнейшем держись подальше. — Мы знаем, что ты прячешь в Лесу, Хагрид! — крикнул он вслед. Гренория ощутила, как воздух вокруг них словно стянулся туже. Хагрид вспыхнул, шагнул вперёд. Гермиона вцепилась в его жилет. Гарри тоже. Гренория не тронула его — она продолжала смотреть на кентавров. В её взгляде не было вызова, но и страха не было. Только расчёт. Бейн задержал на ней глаза на долю секунды. Его ноздри дрогнули, будто он что-то почувствовал — напряжение почвы, едва уловимую магию под копытами. Потом кентавры развернулись и растворились среди деревьев. Только когда их силуэты исчезли, Гренория медленно опустила палочку. Почва под ногами снова стала обычной, рыхлой, безмолвной. — Упрямые мулы, — пробурчал Хагрид, всё ещё кипя. — Хагрид, — тихо сказала Гренория, и голос её был спокойным, почти холодным, — если они почувствуют ещё хоть малейшую угрозу, они нападут. И тогда никакие «жеребята» нас не спасут. Он посмотрел на неё — и впервые за всё время словно по-настоящему увидел. — Ты думаешь, они бы… — Я думаю, — перебила она мягко, — что мы сейчас были в шаге от того, чтобы Лес решил за нас. Хагрид тяжело вздохнул и пошёл дальше. Когда они выбрались из самой густой чащи, Гермиона выдохнула: — Как мы будем приходить сюда? Они же ненавидят людей. — Они ненавидят вторжение, — сказала Гренория. — Разница есть. — Не горюй, — шепнул Гарри Гермионе. Гренория не добавила ничего. Но внутри у неё уже складывался план — график, маршруты, время, когда кентавры уходят глубже в Лес. Наконец они выбрались на тропинку. Лес поредел, между стволами заблестели голубоватые просветы, а впереди вновь раздался гул — крики, свист, скандирование. — Что, ещё один гол? — спросил Хагрид, остановившись в тени деревьев. — Или матч уже кончился? — Не знаю, — несчастным голосом сказала Гермиона. Гренория машинально стряхнула с её плеча прутик и коротко провела пальцами по своей мантии — ткань была порвана, рукава исцарапаны. Она чувствовала усталость в мышцах, но внутри — странное напряжённое спокойствие. Словно после поединка, который ещё не закончился. — По-моему, кончился! — сказал Хагрид. — Народ уже выходит… Если поспешите, сможете смешаться с толпой! — Отличная идея, — кивнула Гренория вместо Гарри. — Увидимся, Хагрид. Когда они отошли достаточно далеко, Гермиона выдохнула: — Я ему не верю… Великан в Лесу! И мы должны его учить! — Он не безумен, — тихо сказала Гренория. — Он просто одинок. — Это не аргумент! — вспыхнула Гермиона. — Если его выгонят — кто будет виноват? Гренория не сразу ответила. Она думала о кентаврах. О корнях под копытами. О том, как легко всё могло пойти иначе. — Если его выгонят, — произнесла она наконец, — это будет не из-за великана. А потому что здесь давно ищут повод. Они уже влились в поток учеников, возвращавшихся со стадиона. Возбуждённые голоса перекрывали друг друга. — Рональд Уизли — наш король!.. — Гермиона остановилась. — Как им не надоест издеваться? Гренория резко подняла голову. Пели не слизеринцы. Красно-золотая толпа двигалась к замку, неся кого-то на плечах. — Рональд Уизли — наш герой!.. — — Может… — начала Гермиона. — Может, — мягко сказала Гренория. И впервые за всё время за день улыбнулась. — Гарри! Гермиона! — крикнул Рон, размахивая Кубком. — Мы победили! Толпа внесла его в двери. Кто-то стукнул его о притолоку, но он только смеялся. Гренория стояла чуть в стороне. И тогда она увидела его. Пол. В чёрно-синей форме Когтеврана, с ещё не до конца стёртой с лица усталостью. Он шёл вместе со своей командой — молча, ровно, без злости. Проигрыш был честным. Она шагнула к нему. — Ты держался отлично, — сказала она тихо, так, чтобы не слышали окружающие. — Рон сегодня просто поймал всё, что летело. Это не твоя ошибка. Пол посмотрел на неё — долго, изучающе. Взгляд его был спокойным, но отстранённым, как в последние недели. — Поздравляю вас, — ответил он сдержанно. — Вы заслужили. Он не улыбнулся, но и не отвёл глаз. Гренория коснулась его руки — всего на мгновение. — Я всё равно горжусь тобой, — добавила она, почти шёпотом. — Ты играл до конца. Его пальцы едва заметно сжались в ответ. — Иди, — сказал он. — У вас праздник. Она кивнула. Он не ушёл первым — позволил ей отойти. Когда она вернулась к Гарри и Гермионе, улыбка уже сошла с её лица. — Прибережём наши новости до завтра, — тихо сказала она. — Сегодня не время. Они поднялись по лестнице. У дверей Гренория обернулась к Запретному лесу. Где-то далеко над верхушками деревьев вспорхнула стайка птиц. Слишком резко. Слишком высоко. Рон был так счастлив после победы, что на следующий день не мог усидеть спокойно ни минуты. Под берёзой у озера он размахивал руками, заново переживая каждый бросок, и то и дело оглядывался — не слушает ли кто. Гренория сидела чуть в стороне, учебник раскрыт, но взгляд скользил мимо строк. Она слушала Рона вполуха и наблюдала за Полом. Он подошёл позже — в форме Когтеврана, с привычно спокойным лицом. Сел рядом, не вмешиваясь в разговор, но и не уходя. Редкость в последнее время. — Я вдруг подумал: «Ты сможешь!» — увлечённо говорил Рон. — И бросился влево — то есть для него вправо — и… — Мы победили, — мягко перебила Гермиона. — Мы победили, — повторил Рон с блаженной улыбкой. Гренория невольно посмотрела на Пола. Он не улыбался, но и тени раздражения в нём не было. Только усталость — и что-то ещё, глубже. Когда Рон в очередной раз принялся описывать спасённый мяч — размахивая руками, вскакивая на ноги и снова падая на траву, — Гермиона не выдержала. — Рон… мы не досмотрели матч. Он замер. Его руки, только что изображавшие бросок, застыли в воздухе, и лицо его вытянулось. — Что значит — не досмотрели? Гарри коротко объяснил про Хагрида и Запретный лес. Про великана — огромного, косматого, с руками толщиной в ствол столетнего дуба. Про верёвки, которые он порвал, даже не заметив. Голос Гарри был ровным, но в нём слышалась усталость — та самая, которая появлялась, когда рассказываешь о чём-то настолько нелепом, что сам не веришь. Рон сначала рассмеялся — отрывисто, нервно, — потом перестал. Его лицо побледнело, и он смотрел на Гарри так, будто ждал, что сейчас кто-нибудь скажет: «Шучу». — Он привёл одного из них сюда? — переспросил он. — В Запретный Лес? — Шестнадцать футов, — сухо уточнила Гермиона. Она сидела, обхватив колени руками, и её голос звучал так, будто она до сих пор не могла поверить в то, что говорит. — И выдирает сосны, как зубочистки. — И хочет, чтобы вы его учили? — Рон смотрел на них так, будто ждал, что сейчас кто-нибудь скажет, что это розыгрыш. Его брови сошлись к переносице, и на лбу пролегла глубокая складка. — Английскому, — кивнул Гарри. Рон откинулся на траву. Трава была влажной после утренней росы, и он, кажется, не заметил — или ему было всё равно. — Он сошёл с ума. Гренория тихо сказала, не поднимая головы, глядя на озеро, на тёмную воду, которая мерно дышала: — Он боится остаться один. Рон посмотрел на неё. В его взгляде было что-то — не понимание, но что-то близкое. — Это не повод тащить великана в школьный лес. Она не спорила. Только пожала плечами, и этот жест был таким же усталым, как её взгляд. — Мы обещали, — вздохнула Гермиона. Она опустила подбородок на колени, и её голос прозвучал глухо, почти беззвучно. — Значит, придётся нарушить обещание, — решительно сказал Рон. Он сел, опираясь на руки, и его голос стал твёрже, увереннее. — Экзамены на носу. И вообще… у нас с чудищами Хагрида хороших воспоминаний не было. Наступила пауза. Ветер донёс запах сосновой смолы, и где-то в кустах зашуршало — то ли зверёк, то ли ветка, которую ветер сорвал с дерева. Пол всё это время молчал. Он сидел чуть поодаль, на камне, нагретом солнцем, и его лицо было спокойным, но пальцы перебирали край мантии — нервное, бессознательное движение. Когда разговор перешёл к ЖАБА и расписаниям, когда Рон и Гарри начали спорить о том, стоит ли учить трансфигурацию по ночам, а Гермиона пыталась их утихомирить, Пол негромко окликнул Гренорию: — Можно тебя? Они отошли к воде, подальше от берёзы, под которой сидели остальные. Трава здесь была выше, мягче, и под ногами хлюпала влажная земля. Озеро дышало, и лёгкая рябь набегала на берег, касаясь края её туфель. Он не смотрел на неё сразу — сначала на озеро, на воду, на то, как солнечные блики скользят по поверхности, дробятся, исчезают. — Это опасно? — спросил он наконец. Голос его был тихим, почти безразличным, но Гренория слышала в нём то, что он пытался скрыть. Она поняла без уточнений. — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Она сама это услышала — как слово сорвалось раньше, чем она успела его обдумать. Пол перевёл взгляд на неё. Его глаза были тёмными, внимательными, и в них не было ни злости, ни упрёка — только вопрос, который он не решался задать. — Ты создаёшь себе опасность? — Нет, — повторила она уже ровнее. — Это не то, что ты думаешь. Он кивнул. Формально — принял ответ. Его голова качнулась вверх-вниз, и этот жест был таким знакомым, таким привычным, что у неё на секунду защипало в глазах. — Ладно, — сказал он. Но в его глазах было ясно: он не поверил. Он просто не стал давить. Не стал спрашивать, что она скрывает, почему её вызывают к директору, почему Снейп смотрит на неё так, будто она его собственность. — Береги себя, — добавил он спокойно. — Хотя бы иногда. — Берегу, — ответила она с лёгкой улыбкой, которая не коснулась глаз. Он задержал взгляд ещё на секунду — будто хотел сказать больше, но передумал. Его губы дрогнули, и он, кажется, сжал их, чтобы не произнести то, что вертелось на языке. — Увидимся вечером, — сказал он и вернулся к своим конспектам, оставив её одну у воды. Гренория стояла, глядя на озеро, и чувствовала, как ветер касается её лица, как волны набегают на берег и отступают, как где-то вдалеке кричит чайка. Внутри, там, где только что было спокойствие, снова поднималось что-то — не страх, не тревога, а что-то более тяжёлое, более липкое, от чего хотелось закрыть глаза и не открывать. Она смотрела на тёмную воду и думала о том, что Пол прав — она не бережёт себя. И что он это знает. И что ничего не может с этим сделать. В пятницу в подземельях всё шло как обычно: холодный камень, который вытягивал тепло из подошв, запах измельчённых ингредиентов — терпкий, горьковатый, смешанный с металлическим дыханием котлов, — и напряжённая тишина, которую нарушал только мерный скрип перьев по пергаменту да иногда чей-то сдавленный кашель. Свечи на столах горели ровно, но их света едва хватало, чтобы разогнать полумрак по углам, и тени от стеллажей с банками тянулись по полу длинными, неподвижными полосами. Снейп спрашивал сухо, требовательно, без лишних комментариев. Его голос звучал ровно, без привычных язвительных ноток, но от этого не становилось легче — каждое слово падало в тишину точно, как камень в воду. Гренория отвечала точно. Ни шага в сторону. Когда остальные уже начали собираться — загремели крышки котлов, зашуршали мантии, кто-то тихо перешёптывался у двери, — он негромко произнёс: — Мисс Спеллман, останьтесь. Она подошла к его столу, ощущая привычное внутреннее напряжение — не страх, а собранность. Свет свечи упал на столешницу, высветив чернильные пятна и потёртые края. Его пальцы лежали на столе неподвижно, длинные, бледные, с чёткими суставами. — С будущей недели дополнительные занятия по зельям по пятницам отменяются, — сказал он ровно. — Вам следует сосредоточиться на экзаменах. Гренория едва заметно нахмурилась. В подземельях стало ещё тише — будто даже стены затаили дыхание. — Отменяются полностью? — По зельеварению — да. — Он подчеркнул это спокойно, почти лениво, и его взгляд скользнул куда-то в сторону, на стеллаж с заспиртованными образцами. — Контроль вашей… специфической магии остаётся без изменений. Она уловила паузу перед словом «специфической». Эту крошечную заминку, в которой умещалось больше, чем в любом долгом объяснении. Значит, он не отступает. Просто перераспределяет приоритеты. — Мне сообщили, — продолжил Снейп, не глядя на неё, — что выбор профессии у вас весьма… нетривиальный. Теперь он поднял глаза. В полумраке подземелий его лицо казалось высеченным из старого камня — резкие скулы, тени под глазами, плотно сжатые губы. — Невыразимец. Это прозвучало без насмешки. Но и без одобрения. Просто констатация факта, произнесённая тихим голосом в пустом классе. — Да, профессор. — Отдел тайн не принимает импульсивных. И не прощает ошибок, — тихо сказал он. Голос его стал ниже, и в этой глубине слышалось что-то, чего она не слышала раньше — не предупреждение, а что-то более личное. — Вам понадобятся безупречные результаты. И стабильность. Слово «стабильность» он выделил чуть заметнее. Она поняла. Речь шла не об оценках. — Я справлюсь, — ответила она спокойно. Он смотрел на неё дольше обычного. Не как преподаватель на ученицу — как человек, оценивающий риск. В его глазах, тёмных и непроницаемых, что-то мелькнуло — не сомнение, но что-то близкое. Свеча дрогнула, и тень от его ресниц на секунду упала на скулы, делая лицо ещё более жёстким. — Тогда прекратите распыляться, — произнёс он наконец. — Зелья вы знаете достаточно хорошо, чтобы сдать их на требуемый уровень. Пятницы используйте для подготовки к СОВ. Пауза. Он опустил взгляд на свои руки, лежавшие на столе, и на секунду его пальцы чуть заметно сжались. — И не создавайте себе новых поводов для… внимания. Это было о Амбридж. О кентаврах. О гигантах. О её склонности оказываться в центре взрыва. — Понимаю, — сказала она. Он кивнул — коротко, один раз, и этот жест был таким же отрывистым, как его голос. — Свободны.