Дикая магия

Дверь класса распахнулась с таким громким стуком, что задребезжали стёкла в узких окнах. На пороге показались Джинни и Полумна — раскрасневшиеся, запыхавшиеся, будто бежали по коридору. За ними, оттесняя шестикурсников, которые с любопытством заглядывали внутрь, вошёл Пол. Он двигался быстро, но без суеты, и его шаги звучали твёрдо на старом каменном полу. Он не сразу вошёл — сначала оглядел напряжённые лица, прищурился, оценивая обстановку. Гарри стоял, словно на взводе, сжав кулаки так, что побелели костяшки; Рон — стиснув зубы, и его челюсть ходила ходуном; Гермиона побледнела, и её руки дрожали, когда она сжимала край стола. Гренория — слишком прямая, слишком собранная, её спина была прямой, как струна, но в глазах — напряжение, которое она не могла скрыть. Пол шагнул внутрь. Свет из коридора упал на его лицо, высветив резкие тени под скулами. — Что происходит? — коротко спросил он. — Не твое дело, — резко бросил Гарри. Его голос был грубым, срывающимся, и он не смотрел на Пола — только на стену, на карту, на что угодно, лишь бы не встречаться взглядом. Пол даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к Гренории. Он смотрел на неё так, будто остальных в комнате не существовало. — Это касается тебя? — тихо, но жёстко спросил он. — Нет, — сразу ответила она. Слишком быстро. Слишком ровно. Он не поверил. Это было видно по тому, как дрогнули его брови, как напряглись плечи. — Гарри, — вмешалась Джинни. Она стояла у двери, и её рыжие волосы горели в свете факелов. — Мы услышали, как ты кричал. Что случилось? — Ничего, — отрезал Гарри. Он отвернулся к окну, и его силуэт на фоне серого неба стал резким, почти угловатым. — Что-то ты очень грубый сегодня, — безмятежно заметила Полумна. Она стояла чуть поодаль, наклонив голову, и её большие серебристые глаза смотрели на Гарри с тем особенным, отстранённым любопытством, которое было ей свойственно. Гарри выругался и отвернулся, с силой ударив ладонью по подоконнику. Гермиона вдруг заговорила быстро, будто боялась, что он сейчас выскочит за дверь, будто слова могли его удержать: — Гарри, нам нужно проверить, дома ли Сириус. Пол резко повернул голову. Его взгляд метнулся к Гермионе, потом обратно к Гарри. — Сириус? — переспросил он. Гренория почувствовала, как внутри всё холодеет. Тот холод, который бывает перед тем, как всё пойдёт не так. Она уже понимала, к чему всё идёт. — Я видел его, — отрывисто сказал Гарри. — Его пытают в Отделе тайн. Пол сделал шаг вперёд. Его тень упала на стол, и Гренория почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. — Ты уверен? — спросил он, и в голосе не было ни насмешки, ни сомнения — только напряжение, которое скручивало мышцы. — Я видел! — взорвался Гарри. Его голос прозвучал громко, и эхо ударилось о стены, возвращаясь приглушённым, искажённым звуком. Гермиона поспешно добавила, стараясь удержать ситуацию под контролем: — Мы хотим сначала связаться с площадью Гриммо через камин Амбридж. Убедиться. — Через кабинет Амбридж? — тихо переспросил Пол. Он снова посмотрел на Гренорию. В его глазах было что-то — не страх, но что-то близкое. — Это опасно, — сказал он уже ей. — Мы просто проверим, — ответила она спокойно. Слишком спокойно. Она чувствовала, как её голос звучит ровно, но внутри всё дрожало. Он приблизился ещё на шаг. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, ровное. — Ты опять собираешься туда лезть? Гарри нетерпеливо перебил, шагнув между ними: — Если хотите помогать — помогайте. Нет — не мешайте. Пол холодно взглянул на него. В его взгляде не было злости — только та спокойная, ледяная решимость, которая появляется, когда человек готов на всё. — Если это опасно для неё — я вмешаюсь, — сказал он ровно. — Пол, — быстро произнесла Гренория, — это не про меня. Он тихо выдохнул. Воздух вышел из его груди с тихим, почти неслышным свистом. — Всё, что касается тебя, — про меня. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как за окном кричит чайка да как где-то далеко хлопнула дверь. — Ладно, — резко сказал Гарри. — Мы теряем время. Гермиона, план. — Нужно отвлечь Амбридж, — сказала она. — Джинни, Полумна — наблюдать. Кто-то должен стоять на стреме. — Я пойду, — сразу сказал Пол. — Нет, — отрезала Гренория. Он повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше — не упрямство, а что-то более глубокое, более личное. — Ты думаешь, я позволю тебе снова рисковать одной? В его голосе не было крика — только глухая уверенность. Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень. Гренория выдержала взгляд. Её спина была прямой, плечи расправлены, и она смотрела на него так, будто хотела, чтобы он понял. — Это не одиночный подвиг, Пол. Это проверка. — Проверки у вас обычно заканчиваются катастрофой, — тихо сказал он. Гарри уже двинулся к двери, его шаги были быстрыми, нетерпеливыми. — Решайте быстрее. Пол задержал его на секунду. Он шагнул к Гарри, и его голос стал твёрже, жёстче. — Если ты ошибаешься — ты ведёшь её в ловушку. Гарри резко выдернул руку. Его лицо было бледным, глаза горели. — Я не ошибаюсь. Гермиона нервно потирала ладони, и этот сухой, шуршащий звук был единственным, что нарушало тишину в пустом классе. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь запылённые окна, ложился на пол длинными, косыми прямоугольниками, в которых медленно кружились пылинки. Воздух был спертым, пахло мелом и старыми партами, на стенах висели пожелтевшие карты звёздного неба. Гермиона принялась шагать взад и вперед по проходу между партами — её шаги были быстрыми, резкими, и подошвы туфель тихо стучали по каменному полу. — Так... хорошо... один из нас должен найти Амбридж и... и заманить ее куда-нибудь подальше. Ей можно сказать... ну, например, что Пивз опять задумал какую-нибудь пакость... — Я пойду, — немедленно вызвался Рон. Он встал, отодвинув стул, и его лицо было решительным, хотя в глазах ещё теплилась тень сомнения. — Скажу ей, что Пивз громит класс трансфигурации — это за милю от ее кабинета. Вообще-то, если Пивз подвернется мне по дороге, я и вправду могу уговорить его этим заняться... — Не «уговорить», — сухо добавил Пол. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его голос прозвучал спокойно, но в нём слышалась та уверенность, которая появляется, когда человек уже просчитал все ходы. — А гарантировать. Все обернулись к нему. Свет из окна упал на его лицо, высветив резкие скулы и напряжённый взгляд. Он уже продумывал схему. Его пальцы чуть заметно постукивали по локтю — нервное, бессознательное движение. — Пивз любит масштаб, — продолжил он спокойно. — Если сказать, что это «в честь окончания экзаменов» и что Инспекционная дружина якобы хочет запретить ему праздник, он взбесится из принципа. Рон хищно усмехнулся. В его улыбке мелькнуло что-то от близнецов — азарт человека, который собирается устроить хорошую шалость. — Вот это мне нравится. — И не просто класс трансфигурации, — добавил Пол. — Пусть летят чернила, парты, занавески. Чем больше шума — тем дольше Амбридж будет занята. Гермиона на секунду закрыла глаза. Её веки дрогнули, и она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. — Хорошо, — коротко сказала она. — Делайте. То, что она не спорила, говорило само за себя. В её голосе не было привычной настойчивости — только усталое согласие. — Я пойду с Роном, — сказал Пол. Гренория резко подняла на него взгляд. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, но что-то близкое. — Это лишнее. — Это ускорит процесс, — ответил он. — И я прослежу, чтобы он не устроил что-то, за что нас всех исключат. Рон фыркнул. Он уже стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и его лицо было нетерпеливым. — Спасибо за доверие. — Пять минут, — жёстко сказала Гермиона. Она посмотрела на свои часы — старые, потёртые, с циферблатом, покрытым мелкими царапинами. — Нам нужно максимум пять минут. — Вы их получите, — отозвался Пол. Он на секунду задержался рядом с Гренорией. Между ними было расстояние в шаг, но она чувствовала его присутствие — тепло, исходящее от его тела, и запах мяты, который всегда был с ним. — Если станет опасно — уходишь. Без геройства. Она чуть кивнула. Движение было коротким, почти незаметным, но он увидел. — Ты тоже. Он усмехнулся краем губ. В этой усмешке было что-то — не самоуверенность, а спокойное знание того, что он справится. — Я не герой. Я практик. Рон уже шагал по коридору, его рыжая голова мелькнула в проёме двери и исчезла. Пол — рядом с ним, быстрым, уверенным шагом. Их шаги зазвучали в коридоре, удаляясь, затихая, и в тишине класса Гренория всё ещё слышала их несколько секунд. — Ладно, — прошептала Гермиона. Она подошла к окну и выглянула в коридор, проверяя, не идёт ли кто. — Джинни, Полумна — коридор. — Уже, — живо откликнулась Джинни. Она выскользнула за дверь, и её рыжие волосы мелькнули в последний раз. — Мы с Полумной проследим, чтобы никто не дышал «газом», — безмятежно добавила та. Полумна уже стояла в коридоре, наклонив голову, и её серьги в виде редьки качались в такт её движениям. Гарри дернул плечом. Он стоял у стены, сжимая в руке мантию-невидимку, и его лицо было бледным, а глаза — слишком блестящими. — Есть, — задыхаясь, выпалил он. — Ну что, готовы? — Готовы, — шепнула Гермиона. Через несколько минут с дальнего конца коридора донёсся грохот — сначала одиночный, глухой удар, потом целая канонада. Что-то разбилось — стекло, посуда, что-то хрупкое и звонкое. Потом — вопль Пивза, ликующий и пронзительный, который разлетелся по коридорам, как сирена: — Ха-ха-ха! Да будет хаос! Следом — треск ломающихся парт, скрежет металла по камню, и чей-то испуганный крик. Рон сработал. И Пол явно помог — быстро, чётко, без лишнего шума. По коридору прокатилась волна шума, и почти сразу раздался визгливый голос Амбридж где-то вдали — он был высоким, пронзительным, как у разъярённой кошки: — ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ?! Гермиона выдохнула. Воздух вышел из её груди с тихим, почти неслышным свистом, и её плечи чуть опустились. — Пять минут, — сказала она. Гарри уже вытаскивал мантию. Ткань шелестела, переливаясь в свете, и он накинул её на плечи, становясь почти невидимым. — Пошли. Они юркнули в нишу за бюстом. Под мантией стало тесно и душно. Гренория слышала, как где-то далеко снова что-то рухнуло — вероятно, целый шкаф. Рон зашагал вперед; его ярко-рыжие волосы виднелись в толпе, пока он пробирался в самый конец коридора. Не менее приметная голова Джинни мелькала среди учеников, наводнивших коридор с другой стороны, а рядом с ней спокойно плыла белая голова Полумны. — Сюда, — прошептала Гермиона, схватив Гарри за руку и увлекая его в нишу за уродливым бюстом средневекового волшебника. Гренория шагнула следом, не задавая вопросов. Лицо у неё было бледное, но собранное; в глазах — холодная ясность. Она встала чуть сбоку, так, чтобы видеть коридор. — Ты... ты уверен, что хорошо себя чувствуешь, Гарри? — прошептала Гермиона. — Ты до сих пор очень бледный. — Всё в порядке, — коротко ответил он, вытаскивая мантию-невидимку. Гренория молча протянула руку и помогла расправить ткань. Пальцы её были ледяными. — Я иду с вами, — сказала она тихо, но так, что спорить было невозможно. — Под мантией втроём будет тесно, — прошептала Гермиона. — Поместимся, — отрезала Гренория. Гарри накинул мантию на всех троих. Они замерли, прислушиваясь. — Туда нельзя! — раздался голос Джинни. — Кто-то напустил душильного газа! Коридор постепенно пустел. Когда поблизости почти никого не осталось, Гермиона прошептала: — Сейчас. Они двинулись вперёд, стараясь идти синхронно, чтобы край мантии-невидимки не задрался. Под тканью было душно — жарко, спёрто, воздух почти не циркулировал. Плечи соприкасались, и Гренория чувствовала, как напряжены мышцы Гарри, как он сжимает палочку, как его дыхание участилось. Коридор был пуст, но каждый шаг отдавался глухим эхом, и казалось, что стены следят за ними. Свечи в канделябрах горели тускло, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени, которые тянулись по полу, как пальцы. Гренория держала палочку наготове, взгляд её скользил по каждому углу, по каждой двери, по каждой нише, где мог спрятаться наблюдатель. Внутри, там, где обычно пульсировала тревога, сейчас была только холодная, собранная тишина. — Не забудь про сигнал, — прошептала Гермиона Джинни, проходя мимо. Её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — «Уизли — наш король», — тихо пояснила она Гарри, когда они остановились у двери кабинета Амбридж. У двери Гарри вынул нож Сириуса — лезвие блеснуло в тусклом свете, — вставил его в щель между дверью и косяком. Замок щёлкнул сухо, отрывисто, и этот звук показался оглушительным в тишине. Они скользнули внутрь кабинета и осторожно прикрыли дверь, оставив снаружи только узкую полоску света. В кабинете было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь розовые занавески, ложился на пол мягкими, приторными пятнами. Котята на тарелочках мяукали в лучах солнца — беззвучно, механически, открывая и закрывая фарфоровые рты. Воздух был сладковатым, тяжёлым, пахло духами и воском. Больше — никого. Гренория первой скинула мантию — ткань шелестнула, падая на пол, — и быстро оглядела комнату. Взгляд её скользнул по столу, по полкам с тарелками, по камину, который ещё хранил тепло утреннего огня. — Чисто, — тихо сказала она. Голос прозвучал ровно, но внутри, там, где она держала контроль, что-то напряглось. Гермиона заняла позицию у окна, чуть отодвинув занавеску, чтобы видеть коридор. Гренория встала у двери, прислушиваясь к шагам за тонкой деревянной створкой. Коридор был пуст — только где-то далеко, на другом конце замка, слышались приглушённые крики Пивза и визг Амбридж. Гарри уже бросал летучий порох в камин. Зелёное пламя вспыхнуло, осветив комнату неестественным, ярким светом. — Площадь Гриммо, двенадцать! Гренория обернулась на звук его голоса, напряжение в плечах стало почти осязаемым. Она видела, как его пальцы вцепились в край камина, как побелели костяшки, как он подался вперёд, будто хотел нырнуть в пламя вслед за словами. — Сириус! — крикнул он. Кухня была пуста. Пламя показало только старую, тёмную комнату с длинным столом и пустыми стульями. Ни души. Лицо Гренории едва заметно изменилось — как будто что-то внутри неё холодно треснуло. Губы сжались, и она перевела взгляд на Гарри, который уже кричал что-то в камин. Появился Кикимер. Эльф стоял посреди кухни, его большие глаза блестели в свете камина, и на его лице играла странная, почти злорадная улыбка. Гренория слышала каждое слово. Видела, как на лице эльфа играет торжество, как он кланяется, как его тонкие пальцы сжимаются в кулаки. — Хозяин не вернётся из Отдела тайн! — пропищал он. Голос его был высоким, противным, и каждое слово впивалось в воздух, как игла. Гренория резко выдохнула. Воздух вышел из груди с тихим, почти неслышным свистом. — Это ловушка, — прошептала она, но Гарри уже кричал вслед эльфу, и её голос потонул в его крике. Но, не успев договорить, Гарри ощутил страшную боль в макушке. Его тело дёрнулось, он вдохнул облако золы, закашлялся — и в следующую секунду чья-то рука с силой выдернула его из камина. Зелёное пламя погасло, и комната погрузилась в полумрак, освещённый только солнцем из окна. Гренория едва успела сделать шаг вперёд. Её палочка уже была в руке, но она не успела поднять её. Амбридж держала Гарри за волосы, запрокинув ему голову. Её лицо было перекошено злостью, розовый кардиган горел на фоне серых стен, как капля крови. В её глазах не было приторной сладости — только холодная, жестокая радость хищника, который наконец поймал добычу. — Ты думаешь, — прошипела она, и её голос был низким, почти звериным, — что после двух нюхлеров я позволю ещё одному крысенышу проникнуть ко мне в кабинет? Гренория почувствовала, как внутри что-то резко, болезненно сжалось. Воздух в комнате стал плотным, почти тяжёлым, как перед грозой. По стеклянным тарелочкам с котятами пробежала едва заметная дрожь — фарфоровые фигурки зазвенели тонко, жалобно. Она стиснула зубы. Челюсть свело от напряжения, и она почувствовала, как желваки заходили ходуном. Не сейчас. — Забрать у него палочку. И у неё тоже! У двери завозились. Гермиону прижали к стене — её руки были вывернуты, и она вскрикнула от боли. Чужие пальцы шарили по мантии Гарри, вытаскивая палочку из внутреннего кармана. Гренория шагнула вперёд — и тут же чья-то рука грубо перехватила её запястье. Пальцы были холодными, цепкими, и они сжались так сильно, что кости хрустнули. Малфой стоял рядом, его лицо было бледным, но в глазах горел торжествующий огонь. — И мисс Спеллман тоже, профессор, — протянул он. — Внучка бывшей администрации решила поучаствовать. В его голосе звенела насмешка — тонкая, ядовитая, как укус змеи. Палочку вырвали из её руки. Пальцы разжались, и она почувствовала, как дерево скользит по коже, как тепло уходит, оставляя после себя пустоту. В тот же миг по комнате прокатилась короткая, сухая вибрация — как будто кто-то ударил по натянутой струне. Окно задребезжало. Стёкла завибрировали, издавая тонкий, звенящий звук, и на секунду Гренории показалось, что они вот-вот треснут. Гренория закрыла глаза на долю секунды. Веки сомкнулись, и в темноте под ними она увидела только пульсирующие круги света — отголоски магии, которая рвалась наружу. Держать. Держать под контролем. В кабинете Амбридж воздух стал почти неподвижным — плотным, сладковатым, с примесью страха и разгорячённых тел. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь розовые занавески, падали на пол косыми, неестественно яркими полосами, в которых медленно кружилась пыль. Котята на тарелках продолжали свои беззвучные механические движения, но теперь их фарфоровые головы словно следили за каждым движением вошедших. Дверь с глухим стуком открылась, и в кабинет втолкнули Рона — растрёпанного, с копотью на рукаве, которая осыпалась мелкими чёрными хлопьями на розовый ковёр. Его лицо было красным от злости, веснушки выделялись ярче обычного, а дыхание сбилось — он тяжело дышал, будто только что вырвался из чьих-то рук. Следом втолкнули Пола. Его держали двое слизеринцев — Уоррингтон и Кребб, — но он вырывался не из паники, а хладнокровно, оценивая ситуацию. Его плечи были напряжены, но движения — экономными, точными. Он не тратил силы на бесполезную борьбу, только раз за разом сбрасывал чужие руки, заставляя охранников тратить силы. Его взгляд скользнул по комнате, задерживаясь на каждом лице, и остановился на Гренории. На секунду. — Этот тоже, — сказал Уоррингтон, толкая Пола вперёд. — Пытался разнести половину коридора. — И помогал ему, — добавил Малфой, кивнув на Пола с той особенной, ленивой усмешкой, которая появлялась, когда он чувствовал своё превосходство. — Видимо, решил поиграть в героя. Невилл оказался здесь иначе. Его привели следом, и он шёл, спотыкаясь, но держал спину прямой. Он не участвовал в погроме. Он заметил, что Джинни и Полумна очищают коридор, понял, что что-то происходит, и попытался предупредить Гарри — бесшумно, быстро, как умел, когда речь шла о друзьях. Когда слизеринцы схватили Джинни, Невилл полез помогать — неловко, отчаянно, но без колебаний. За это его и притащили сюда. На его мантии темнело мокрое пятно — от слюней или от слёз, он сам не знал. Теперь в кабинете стояли все. Тесно, плечо к плечу. Гарри — сжав кулаки, бледный, с горящим шрамом. Гермиона — прижатая к стене, с вывернутыми руками, её лицо было белым, как пергамент. Джинни — рядом с ней, сжав губы в тонкую линию, но не плакала. Полумна — чуть поодаль, наклонив голову, и её серьги в виде редьки качались в такт её спокойному дыханию. Рон — взбешён, но держится. Пол — слишком спокойный. Слишком внимательный. Его взгляд снова скользнул к Гренории. Он понял, что она на грани. Амбридж обвела их взглядом — довольная, как жаба перед дождём. Она сидела за столом, её пухлые руки лежали на столешнице, и розовый ноготь постукивал по дереву — раз, два, три. В её глазах не было приторной сладости — только холодная, жестокая радость. Гренория почти не слышала её слов. Голос Амбридж доносился будто из-под воды — приглушённый, искажённый, лишённый смысла. Она видела другое. Как напряжены плечи Рона, как он сжимает кулаки, как его челюсть ходит ходуном. Как Пол стоит слишком прямо, слишком спокойно, и только пальцы его чуть заметно дрожат. Как Невилл задыхается, но всё равно пытается выпрямиться, втянуть живот, не показывать слабость. Как Гермиона — белая, как пергамент, — прикусила губу, чтобы не закричать. А внутри у Гренории что-то треснуло. Не громко. Почти незаметно. Как лёд на весенней реке — сначала тонкая паутинка, потом глухой, тяжёлый звук, который слышит только тот, кто стоит на берегу. Воздух в комнате стал плотнее. Он давил на плечи, на грудь, на то место, где сердце билось слишком часто. Стеклянные тарелочки с котятами задрожали — фарфоровые фигурки зазвенели тонко, жалобно, и их беззвучные мяуканья стали ещё более неестественными. На одной из тарелок, той, что стояла ближе всех к Гренории, появилась тонкая паутинка трещин — едва заметная, но неумолимая. Она закрыла глаза на секунду. Веки сомкнулись, и в темноте под ними она увидела только пульсирующие круги света — отголоски магии, которая рвалась наружу, требовала выхода, кричала о том, что больше не может молчать. Если она сейчас отпустит контроль — это будет не просто вспышка. Это будет взрыв. И пострадают не только слизеринцы. Пол это понял первым. Он стоял в трёх шагах от неё, но она чувствовала его взгляд — тёплый, настойчивый, просящий. Он едва заметно покачал головой — только для неё. Почти незаметно. Один короткий, едва уловимый жест, который никто из посторонних не заметил бы. Но она заметила. И замерла. В комнате стало ощутимо холоднее. Розовый свет, лившийся из-за занавесок, вдруг потерял свою приторную мягкость, стал резче, будто кто-то подкрутил невидимый регулятор, превратив уют в стерильную чистоту операционной. Воздух, насыщенный сладкими духами Амбридж, показался вязким, как сироп, в котором тонут мухи. — Хотелось бы знать, что вы делаете в моем кабинете, — сказала Амбридж и тряхнула Гарри так, что он едва не упал, его очки съехали на нос. — Я... я хотел забрать свою «Молнию», — прохрипел Гарри, хватаясь за край стола. — Лжец! Амбридж снова дёрнула его. Гренория не двинулась. Только её пальцы медленно сжались в кулак — побелели костяшки, ногти впились в ладони короткой, острой болью. Эта боль помогала держать в узде то, что рвалось наружу. Стеклянные тарелочки с котятами на стенах задрожали. Фарфор зазвенел тонко, жалобно — как мыши, попавшие в капкан. Одна из тарелок, с рыжим котёнком, который беззвучно мяукал, тонко звякнула о гвоздик, на котором висела. — Ваша метла находится в подземелье под усиленной охраной, и вы это отлично знаете, Поттер. С кем вы вели переговоры? — Ни с кем... Амбридж оттолкнула его. Гарри врезался в стол — послышался глухой удар, чернильница подпрыгнула, оставляя на пергаменте чёрные брызги. Теперь он увидел Гермиону — Милисента прижимала её к стене, вывернув руку. Гермиона побледнела, но не издала ни звука. Малфой, прислонившись к подоконнику, подбрасывал палочку Гарри — ловил её, крутил в пальцах, и на его лице играла ленивая, самодовольная улыбка. Она уселась в кресло — розовое, пушистое, с высокой спинкой, — и уставилась на них поверх стола. Её маленькие глазки блестели, как бусинки, и в них не было ни капли человеческого тепла. — Итак, Поттер... Она говорила долго. Насмешливо. Медленно. Её голос лился, как тягучий сироп, и каждое слово падало на пол, расплываясь липкой лужей. Гренория слышала слова, но смысл скользил мимо. Она считала вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Сосредоточилась на том, как воздух входит в лёгкие, как грудная клетка расширяется, как внутри, там, где пульсировала магия, медленно успокаивается шторм. Гренория слышала слова, но смысл скользил мимо. Она считала вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Сосредоточилась на том, как воздух входит в лёгкие, как грудная клетка расширяется, как внутри, там, где пульсировала магия, медленно успокаивается шторм. Если она позволит силе выйти сейчас — это не будет точечное заклятие. Это будет выброс. Сырой. Нестабильный. И в комнате слишком много людей. Когда Амбридж упомянула МакГонагалл — с издевкой, с той особенной ненавистью, которую она приберегала для тех, кто был сильнее её, — внутри у Гренории что-то дёрнулось. Словно кто-то ударил по натянутой струне. Тарелка с рыжим котёнком лопнула. Тихо. Почти незаметно. Трещина прошла от носика до хвоста, и фарфоровый котёнок замер с открытым ртом, не в силах закончить мяуканье. Малфой обернулся на звук. Его взгляд скользнул по треснувшей тарелке, потом по лицам — и остановился на Гренории. На секунду его самодовольство дрогнуло. Пол чуть качнул головой. Едва-едва, настолько незаметно, что это могло показаться случайным движением. Но она увидела. Не здесь. Она поняла. Вдох — ещё один. Выдох — медленнее. Гренория опустила взгляд в пол. На розовый ковёр, на свои туфли, на тень, которая дрожала у её ног, не находя себе места. Медленно разжала пальцы — один за другим, чувствуя, как кровь возвращается к побелевшим костяшкам. Холод отступил. Не ушёл — затаился, сжался в тугой комок где-то под рёбрами, но перестал давить на стены, на воздух, на стекло. — Очень хорошо, Поттер, — протянула Амбридж. Она встала из-за стола, и её тень упала на Гарри, длинная, искажённая. — Мне остаётся только одно — принуждение... Драко! Позовите сюда профессора Снейпа. В кабинете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивает розовый абажур настольной лампы. Где-то за стеной, в глубине замка, прогудел поздний колокол, и его низкий звук прокатился по коридорам, затихая в отдалении. Воздух, пропитанный духами Амбридж и запахом разгорячённых тел, казалось, застыл, ожидая. Дверь открылась без стука — плавно, бесшумно, как будто её толкнула тень. Снейп вошёл в кабинет, и его чёрная мантия скользнула по косяку, не издав ни звука. Свет от люстры упал на его лицо, высветив острые скулы и глубокие тени под глазами. Он был неподвижен, как изваяние, и только глаза — чёрные, внимательные — быстро окинули комнату. — Вы хотели меня видеть, директор? — спросил он, бесстрастно окинув взглядом комнату. Его взгляд скользнул по Рону — тот стоял, сжав кулаки, с копотью на мантии, — по Невиллу, который пытался выпрямиться, хотя его колени дрожали, — по Гермионе, прижатой к стене Милисентой… и задержался на долю секунды дольше на Гренории. Он увидел всё. Слишком ровную осанку — неестественно прямую, будто она боялась согнуться под тяжестью невидимого груза. Слишком неподвижные плечи — напряжённые, как струны. Дрожащие ресницы — она не плакала, но каждый взмах век давался ей с трудом. Магический фон, срывающийся с контроля — он чувствовал его, как чувствуют приближение грозы, когда воздух становится плотным и каждый волосок на руке встаёт дыбом. И едва заметно сузил глаза. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то — не гнев, не удивление, а скорее подтверждение того, что он уже знал. Амбридж затараторила о сыворотке правды, её голос визжал, как пила по металлу. Снейп отвечал ей холодно и сухо, как и прежде — короткими фразами, отточенными, как лезвия. Но когда разговор коснулся Поттера, он снова взглянул на Гарри — и, почти незаметно для остальных, произнёс: — Что ж, это меня не удивляет. Поттер никогда не отличался дисциплинированностью. Впрочем… — его голос стал тише, холоднее, и в этой тишине слышалось что-то, чего Амбридж не могла уловить, — некоторые ученики склонны следовать за ним, не задумываясь о последствиях. Он не смотрел на Гренорию. Его взгляд был направлен на Амбридж, на Гарри, на стену — куда угодно, только не на неё. Но это было обращено к ней. Каждое слово, каждая пауза, каждый холодный слог — всё это было для неё. Её дыхание сбилось. Она почувствовала, как внутри, там, где магия билась в агонии, что-то замерло, прислушиваясь. Она поняла. Не угрозу — предупреждение. Не приказ — якорь. Снейп продолжал, ровным голосом, не повышая тона: — Мисс Спеллман. Немедленно приведите себя в порядок. Амбридж даже не обратила внимания — для неё это звучало как очередной холодный выговор, как дежурная колкость профессора в адрес ученицы, которая провинилась. Она уже повернулась к Гарри, смакуя свою власть. Но Гренория ощутила, как слова действуют почти физически. Как приказ, который нельзя не выполнить. Как якорь, брошенный в бушующее море. Внутри неё, там, где магия рвалась на свободу, наступила тишина — не полная, но достаточная, чтобы она могла вздохнуть. Её магия дрогнула — и отступила. Не исчезла, не сдалась, но сжалась в тугой комок, затаилась, ожидая. В комнате стало чуть легче дышать. Трещина на тарелке с котёнком перестала расти. Стёкла в окнах перестали звенеть. Пол, всё ещё удерживаемый Уоррингтоном, заметил это. Он смотрел на неё — не на Амбридж, не на Поттера, не на Снейпа — на неё. И в его взгляде было больше тревоги, чем гнева. Он видел, как она побелела, как её плечи чуть опустились, как она сделала едва заметный вдох — первый нормальный вдох за последние минуты. Снейп тем временем продолжал разговор с Амбридж, безупречно холодный и саркастичный. Его голос лился, как лёд, и каждое слово било точно в цель, не оставляя следов. Когда Гарри выкрикнул — не выдержал, сорвался, его голос прозвучал громко, отчаянно: — Бродяга у него в плену! Его держат там, где оно спрятано! Снейп замер. Его лицо не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но взгляд — этот чёрный, непроницаемый взгляд — снова скользнул по комнате: сначала к Поттеру, затем — к Гренории. И задержался на ней. На её бледном лице, на её сжатых губах, на её глазах, в которых отразился ужас осознания. Она побледнела. Ещё больше, чем была. Её лицо стало белым, как пергамент, и в этом лице не осталось ни кровинки. Он понял. Понял, что она знала. Что она была в курсе. Что она — часть этого плана. — Понятия не имею, — холодно произнёс он. — Если я захочу послушать околесицу, я дам вам болтушки для молчунов, Поттер. Крэбб, ослабьте хватку. Если вы задушите Долгопупса, начнётся бумажная волокита. Снейп говорил ровно, не повышая голоса, и каждое слово падало в липкую тишину, как капля расплавленного свинца. Его мантия чуть колыхнулась, когда он повернулся к двери, и тень от его фигуры легла на пол длинной, изломанной полосой. И уже на пороге, не оборачиваясь, добавил: — И советую некоторым студентам вспомнить о самоконтроле. Иначе последствия будут куда неприятнее сегодняшнего вечера. Дверь захлопнулась. Звук был глухим, окончательным, и Гренория почувствовала, как этот удар отдаётся в груди. Она опустила взгляд. На розовый ковёр, на свои туфли, на дрожащую тень, которая не могла найти покоя. Её плечи едва заметно дрогнули — но магия больше не рвалась наружу. Только пульсировала где-то глубоко, сжатая в тугой комок воли. Пол выдохнул. Его плечи опустились, и Уоррингтон, державший его, ослабил хватку, чувствуя, что сопротивление ушло. Амбридж нервно переминалась, похлопывая палочкой по ладони. Древесина глухо стукала о кожу, и этот звук был мерным, навязчивым, как тиканье часов перед казнью. Гарри вдруг отчетливо ощутил свою беззащитность — без палочки, без выхода, под прицелом её влажного, жадного взгляда. Гренория стояла в нескольких шагах. Её больше не держали так крепко — слизеринцы чувствовали, что она не рвётся. Но это было обманчиво. Под кожей у неё словно шёл ток. Магия собиралась в груди тяжёлым сгустком — горячим, плотным, как расплавленный металл. Каждое слово Амбридж било по ней, как искра по сухому мху. «Контроль», — повторила она про себя. Снейп приказал. И она держалась. — Вы вынуждаете меня, Поттер… — продолжала Амбридж, и её голос вибрировал от возбуждения. — Иногда обстоятельства оправдывают применение… Малфой жадно наблюдал. Он стоял у подоконника, скрестив руки на груди, и его губы были растянуты в тонкую, предвкушающую улыбку. — Заклятие Круциатус развяжет тебе язык, — тихо произнесла Амбридж, почти ласково. Пол резко дёрнулся в захвате Уоррингтона. Его плечо дёрнулось, и он сделал шаг вперёд, но Кребб тут же перехватил его за локоть, не давая двинуться. Гренория не пошевелилась. Но в комнате стало холоднее. Воздух сжался, и на стёклах окон выступила едва заметная изморось. — Нет! — крикнула Гермиона. — Это противозаконно! Амбридж лишь задыхалась от возбуждения. Её грудь тяжело вздымалась, палочка скользила, выбирая цель — сначала на Гарри, потом на Гермиону, потом снова на Гарри. — Министр не позволил бы… — То, о чём Корнелиус не узнает, ему не повредит, — прошептала Амбридж, наклоняясь вперёд. Её тень упала на Гарри, накрыв его целиком. Гренория почувствовала, как что-то в ней трескается. Тонкая ледяная корка, которой она сковала свою магию, дала трещину. Она не могла защитить Гарри. Не могла атаковать трёх взрослых магов. Не могла вырваться без палочки. Но могла — не дать себе сорваться. Её пальцы разжались. Она медленно вдохнула — глубоко, как учил Снейп, считая про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Воздух был холодным, и он обжёг лёгкие, но это помогло. Когда Амбридж призналась про дементоров, в глазах Гренории вспыхнуло нечто опасное. Не огонь — ледяное, белое пламя, которое не греет, а сжигает. Пол заметил. Он перестал вырываться и смотрел только на неё — как будто боялся не за себя. — Круци… — НЕТ! — сорвалась Гермиона. И дальше всё закрутилось. Гарри заговорил, его голос был отчаянным, быстрым, и Гренория поняла замысел раньше других. Слёз нет. Голос слишком напряжённый. Гермиона играет. И в этот момент Гренория сделала единственно возможное — отвела взгляд. Опустила глаза в пол, сжала губы, расслабила плечи. Чтобы ни одно движение её лица не выдало ложь. Чтобы ни один мускул не дрогнул, когда Амбридж будет искать правду в их глазах. Когда прозвучало слово «оружие», по комнате прокатилось напряжение. Малфой ухмыльнулся — широко, торжествующе. Слизеринцы переглянулись, и кто-то тихо хмыкнул. Гренория ощутила, как магия снова шевельнулась внутри — но уже иначе. Не как взрыв. Как защита. Как ожидание. Она понимала: если сейчас что-то пойдёт не так — она сорвётся. И тогда последствия будут хуже, чем Круциатус. — Отведи меня к этому оружию, — приказала Амбридж. Гренория впервые подняла глаза. Взгляд был абсолютно спокойный. Не страх. Не паника. Пустота — такая глубокая, что в ней могло утонуть что угодно. Это насторожило даже Малфоя — он перестал улыбаться и посмотрел на неё внимательнее. Пол выдохнул почти неслышно. Один короткий, сдавленный звук, который никто не услышал, кроме неё. Гренория медленно восстановила дыхание. Её сила снова легла внутрь — тяжёлым, сжатым ядром, горячим и опасным. Она не будет вмешиваться. Пока. Но если Амбридж произнесёт заклятие — она уже знала, что не сможет остаться на месте. И тогда уже будет не до контроля. Эти слова произвели на Амбридж сильнейшее впечатление. Она быстро, подозрительно оглядела своих прихвостней — Крэбба, Гойла, Уоррингтона, — и её выпученные глаза задержались на Малфое, который не успел согнать с лица алчную, предвкушающую гримасу. В свете лампы его лицо казалось восковым, а улыбка — слишком широкой, обнажавшей неровные зубы. Амбридж ещё немного поразмыслила, нервно похлопывая палочкой по пухлой ладони. В кабинете было тихо — только слышалось тяжёлое дыхание пленников да где-то далеко, за стенами, прогудел ветер. Затем она заговорила тоном, который, вероятно, считала мягким и почти материнским: — Хорошо, милочка… пусть это будем только ты и я… и Поттера тоже возьмём, правда? Ну, вставай. Малфой шагнул вперёд, его тень упала на стол, накрыв розовую скатерть. — Профессор Амбридж, по-моему, кто-нибудь из Дружины должен… — Я высококвалифицированная сотрудница Министерства, Малфой! — резко оборвала она. Её голос стал визгливым, как у разозлённой кошки. — По-вашему, я не справлюсь с двумя подростками без палочек? Вы останетесь здесь. И проследите, чтобы никто из этих, — она пренебрежительно махнула в сторону Рона, Джинни, Невилла, Полумны и Пола, — не сбежал. Пол дёрнулся, его плечи напряглись, но он удержался. Кребб сжал его локоть сильнее, но Пол не сопротивлялся — только смотрел. Смотрел на Гренорию. — А вы двое — вперёд, — приказала Амбридж, нацеливая палочку на Гарри и Гермиону. — Показывайте дорогу. Гарри сделал шаг. Его лицо было бледным, на скулах горели красные пятна — следы удара о край стола. Гермиона — за ним. Она шла ровно, не оглядываясь, только её пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. И только теперь Гарри встретился взглядом с Гренорией. На секунду — короткую, как удар сердца. Она стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Спина прямая, плечи расправлены, голова чуть приподнята. Лицо было спокойным. Почти холодным. Но глаза — нет. В них не было паники. Не было истерики. Было что-то другое. Сжатое. Как перед ударом молнии, когда воздух становится плотным, а тишина — оглушающей. Гермиона тоже заметила. На долю секунды их взгляды пересеклись. В глазах Гермионы мелькнуло понимание — и страх, но не за себя. «Держись», — беззвучно сказала Гермиона одними губами. Её рот почти не шевельнулся, но Гренория прочла. Гренория едва заметно кивнула. Движение было таким лёгким, что никто из посторонних не увидел бы. Но её пальцы побелели. Ногти впились в ладони, и по рукам побежали тонкие, едва заметные голубые жилки напряжения. Магия внутри неё снова поднималась — не хаотично, а глубоко, тяжело, как лава, которая поднимается из недр вулкана, не находя выхода. Она чувствовала, как воздух вокруг неё становится плотнее, как стёкла в окнах начинают едва заметно вибрировать. Она не могла пойти. Не могла вмешаться. Если она сейчас сорвётся — Малфой только этого и ждёт. Слизеринцы только и ждут повода, чтобы доказать свою преданность Амбридж. Пол смотрел на неё, не на Амбридж, не на Гарри. Он стоял, прижатый к стене, и его лицо было напряжённым. Он видел, как напряжены её плечи. Как дрожит едва уловимо воздух вокруг неё. Как трещина на фарфоровом котёнке стала чуть длиннее. — Спокойно, — почти неслышно произнёс он, хотя никто не обратил внимания. Его губы шевельнулись, и только Гренория, благодаря своей неестественной обострённости чувств, смогла разобрать слово. Дверь за Амбридж захлопнулась. Звук был глухим, тяжёлым, и в кабинете стало тихо — только сопение слизеринцев и чьё-то прерывистое дыхание. Гренория стояла, не двигаясь, и считала вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Внутри неё, там, где бушевала магия, медленно наступало затишье. Не спокойствие — затишье перед бурей. Но это было лучше, чем взрыв.