Дикая магия

Августовский воздух был тёплым и тяжёлым, пах травой, нагретой за день, и дымком из кухни, где миссис Уизли уже начинала готовить ужин. В комнате Гренории стояла полутьма — солнце уже клонилось к закату, и его косые лучи проникали сквозь тонкие занавески, ложась на пол длинными, золотистыми полосами. В этих полосах медленно кружилась пыль, и комната казалась больше, чем днём, — тише, уютнее, будто сама стены выдыхали после долгого дня. Она сидела у стола, но не читала. Книга лежала перед ней раскрытая, но взгляд её был устремлён в окно, где за деревьями угадывался край поля. Слушала. Шаги на лестнице она различала уже безошибочно. Ровные. Без спешки. Без колебаний. Каждый шаг — уверенный, мерный, с той особой тяжестью, которая не оставляла сомнений. Она узнала бы их среди сотни других. Короткий стук. — Войдите. Снейп вошёл без мантии, в тёмной рубашке с длинными рукавами и высоким воротом. Свет из окна упал на его лицо, высветлив резкие скулы и тени под глазами. В руках — книги и пергаменты, аккуратно сложенные стопкой. Когда он закрыл дверь, комната будто стала меньше — его присутствие заполнило пространство, сделало воздух плотнее. — Надеюсь, за неделю ты не решила варить что-то в кухонной посуде миссис Уизли. — Я не самоубийца. — Рад слышать. Он разложил книги на столе — тёмные переплёты, узкие закладки из кожи. Движения его были экономными, точными, без лишних жестов. — Сегодня теория. Без котлов. И без героизма. Она подошла ближе, чтобы видеть текст. От него пахло дымом и сухими травами — тем же самым, что и всегда. Их плечи почти соприкоснулись. Почти. Расстояние было маленьким, но не нарушенным — та грань, которую он держал всегда. Когда она наклонилась над пергаментом, её рука случайно задела его предплечье. Касание было коротким — доля секунды, едва ощутимое прикосновение пальцев к ткани рубашки. Но кожу словно обожгло. Она почувствовала, как жар разлился от кончиков пальцев к запястью, к локтю. Дыхание на секунду сбилось. Он не отстранился. Только чуть повернул голову. В свете заката его глаза казались почти чёрными. — Продолжай. Она начала объяснять переработанную формулу Обостряющего состава — ту, что она видоизменила для лавки. Голос её был ровным, хотя внутри всё ещё колотилось сердце. Она говорила о стабилизации, о замене фаз нагрева, о балансе ингредиентов. Он слушал молча. Внимательно. Его взгляд скользил по пергаменту, по её рукам, по лицу. — Ты убрала вторую стадию нагрева, — заметил он. — Я заменила её стабилизирующей связкой. — И откуда взяла идею? Она выдержала его взгляд. В полумраке комнаты их глаза встретились. — Из твоей же схемы. Только я убрала жёсткую фазу и сделала мягче. Он медленно кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло что-то — не одобрение, но внимание. — Интересный способ адаптации. В груди стало тепло. Она не знала, почему эти слова — такие простые, почти сухие — отозвались внутри так сильно. — Ты злишься? — Если бы я злился, — спокойно сказал он, — Уизли уже не продавали бы ничего сложнее фейерверков. Она замерла. Пальцы её застыли на краю пергамента. — Ты… знал? — голос дрогнул. — Ты ходил в лавку? Откуда вы… ты…? Он посмотрел на неё так, будто это очевидно. В его взгляде не было ни упрёка, ни удивления — только спокойная констатация. — Ещё в прошлом году, меня одолевали смутные сомнения. Особенно когда в момент ученики сначала безостановочно хлестали кровью из носа, а затем через несколько дней Я изъял у одного из студентов антидот. В нем был состав похожий на мой. А Я не обучал их своим составам и в книгах этого нет. — Я не копировала. Я переработала. Я не использовала твои пропорции. Она стояла у стола, и свет заката падал на её лицо, высветлив лёгкий румянец. В комнате стало тише — даже за окном ветер затих, будто прислушивался. Он приблизился на шаг. Тень его легла на пергаменты, и воздух между ними стал плотнее. — Именно поэтому лавка ещё существует. Это был комплимент. В его стиле. Холодный, но настоящий. Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не от слов, от того, как они были сказаны. Сердце ударило сильнее. Он закрыл книгу. Кожаный переплёт глухо стукнул о дерево стола. — Магия. Она встала ровнее, расправив плечи. — Закрой глаза. Затем сделай так, чтобы воздух поднял эту книгу. Он положил на стол книгу зельеварения — старый том в тёмно-зелёной обложке, с потёртым корешком. Она подчинилась. Веки сомкнулись, и в темноте под ними она сразу почувствовала, как магия внутри откликнулась. Импульс поднялся быстрее, чем неделю назад — прозрачный, горячий, живой. Он не рвался наружу хаотично, а тёк ровно, послушно. Он стоял близко. Слишком близко. Она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки — такое близкое, что на секунду стало трудно дышать. Запах его зелий — горьковатый, терпкий — смешивался с вечерней прохладой. — Сдерживай, — тихо сказал он. Она держала. Почти идеально. Книга приподнялась над столом на несколько дюймов, замерла, слегка покачиваясь в воздухе. Его пальцы коснулись её запястья — легко, чтобы поправить направление. Кожа под его пальцами была прохладной, но само прикосновение будто прошло током вверх по руке, до локтя, до плеча, до самой груди. Она вдохнула чуть глубже. — Ты не высыпаешься, — сказал он вдруг. Она открыла глаза. Книга мягко опустилась на стол. В комнате было тихо — только за окном стрекотал кузнечик да где-то вдалеке лаяла собака. — С чего ты решил? — С того, что ты пытаешься успеть слишком многое. Он сделал паузу. Свет заката упал на его лицо, и на секунду она увидела то, что он обычно прятал — не холод, а усталость. — Зелья. Контроль. Лавка. И, полагаю, квиддич. Она моргнула. Пальцы её невольно сжались на краю стола. — Я хотела спросить… можно ли играть с ребятами. Здесь нет зрителей. Просто тренировка. Он посмотрел долго. Так долго, что она почувствовала, как щёки начинают теплеть. — Ты уже играешь. — Откуда ты… — Трава в волосах. Сбитые костяшки. И выражение лица, когда тебя раскрывают, вот как сейчас. Она невольно коснулась руки — провела пальцами по тыльной стороне, где на костяшках действительно виднелись свежие царапины. И попыталась расслабить лицо, но, кажется, получилось плохо. — Это плохо? — Это утомительно. — Для кого? Он чуть наклонил голову. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными. — Для тебя. Тишина. За окном медленно угасал день, и последние лучи солнца скользнули по его лицу, прежде чем исчезнуть. — Ты всё равно будешь играть, — добавил он. Это был не вопрос. Она и не думала отрицать. — Да. — Тогда научись распределять силы. Его рука всё ещё лежала на её запястье. Он, кажется, понял это позже неё — на секунду его пальцы дрогнули, будто только сейчас осознали, где находятся. Он убрал их медленно. Осторожно. Словно не хотел делать резко. Она почувствовала, как кожа под его пальцами будто остыла — там, где только что было тепло, теперь осталась пустота. — Ты боишься, что я сорвусь снова? Он посмотрел прямо. В его глазах, тёмных и непроницаемых, не было ни страха, ни сомнения. — Я боюсь не этого, — тихо сказал он. — Но я верю в то, что ты сможешь контролировать. И это было хуже любого запрета. Потому что вера — это не контроль. Это риск. И он шёл на него. Она сглотнула. Горло было сухим. — Ты не доверяешь мне. — Я не доверяю никому. Он произнёс это спокойно. Без злости. Без надрыва. Просто констатировал факт. Но когда он сделал шаг ближе, её сердце сбилось. Расстояние между ними сократилось до того самого «почти», которое она так боялась и так ждала. — Ты не перешла границу, — тихо сказал он. — Пока. — А если перейду? На его губах мелькнула тень усмешки. Не насмешливой, а почти грустной. — Тогда мне придётся вмешаться. Его пальцы легли на её плечо — почти невесомо, как будто он боялся надавить. Но от этого касания внутри всё стало ярче: звук ветра за окном, запах лета, его дыхание — всё обострилось, стало настоящим. Она не отступила. Стояла, глядя на него, и в её глазах не было ни страха, ни вызова — только вопрос, который она не решалась задать. Он убрал руку первым. Медленно, как будто это требовало усилия. — В следующий четверг. — В то же время? — Если ты не добавишь ещё один проект к списку. Он развернулся к двери. Его тень легла на пол длинной, изломанной полосой. — И квиддич, — бросил он, не оборачиваясь. — Играй. Но не доводи себя до изнеможения. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Гренория осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как на плече ещё хранится тепло его пальцев. В комнате пахло дымом и сухими травами — его запахом, который не выветривался. За окном медленно темнело, и где-то в саду запел сверчок. Она опустилась на стул и закрыла глаза. Сердце всё ещё билось слишком часто. На след день в пятницу после тренировки. В кухне Гренорию ждали Джордж и Фред, которые пригласили Гренорию снова к себе и не смотря на то, что миссис Уизли была против,Гренория решила не отказывать себе в практике зелий и решила пойти с ними. Да так и провела время почти до ночи, Джорджу пришлось отправлять ее домой вместе с собой и слушать нотации , что он напрягает девушку. Вечер выдался душным. Воздух стоял неподвижно, как перед грозой. Из сада доносились голоса — Рон спорил с Гарри о каком-то финте, Джинни смеялась. Гренория сидела на краю кровати и чувствовала странное напряжение — не тревогу, не страх. Ожидание. Шаги она услышала до стука. Он не опаздывал. Никогда. Короткий удар костяшками. — Входи. Снейп вошёл без мантии, в той же тёмной рубашке, что и неделю назад. В руках — пергаменты и тонкая тетрадь. Он прикрыл дверь и на секунду задержал взгляд на ней, будто оценивая состояние. — Начнём с формул. Он сел за стол. Она заняла место напротив, но ближе, чем нужно. Намеренно. — Стабилизирующая связка, — произнёс он, не поднимая глаз. — Ты изменяла пропорции после прошлого раза? — Да. Я убрала избыточное сгущение. — Покажи. Она придвинулась, чтобы объяснить расчёт. Стол был узким, и ей пришлось наклониться ближе. Их плечи соприкоснулись — не случайно, а потому что пространства между ними почти не осталось. Ткань её кофты и его рубашки соприкоснулись, и она почувствовала тепло, идущее от него. Он не отодвинулся. Только чуть изменил угол корпуса, чтобы видеть пергамент. Она чувствовала его тепло через тонкую ткань. За окном уже совсем стемнело, и единственным источником света была настольная лампа — её жёлтый круг ложился на стол, на их руки, на пергамент. И почему-то дыхание стало чуть неровным. — Ты отвлекаешься, — спокойно сказал он. — Нет. — Да. Он поднял взгляд. Свет лампы упал на его лицо, высветлив резкие скулы и тени под глазами. В чёрных глазах не было насмешки. Только внимательность — такая плотная, что её можно было потрогать. — Концентрируйся. Она выровняла голос и закончила объяснение. Слова ложились ровно, одно за другим. Он кивнул — коротко, один раз. — Допустимо. Но ты перегружаешь структуру. — Я выдержу. — Это не вопрос выносливости. Он закрыл тетрадь. Кожаный переплёт глухо стукнул о дерево. — Магия. Она встала. Стул скрипнул по половицам. Он положил на стол металлический чернильный пресс — тяжёлый, с бронзовыми боками, гораздо массивнее книги, которую она поднимала в прошлый раз. — Подними. Она сосредоточилась. Воздух вокруг предмета дрогнул — сначала едва заметно, потом сильнее. Пресс медленно оторвался от поверхности, завис в дюйме над столом. Импульс шёл ровно. Сильнее, чем на прошлой неделе. Она чувствовала, как магия течёт через неё, не рвётся, а подчиняется. Он подошёл ближе. Слишком близко. Его ладонь легла ей на спину — чуть ниже лопаток, между лопатками. Не чтобы удержать. Чтобы чувствовать поток. Тепло его руки проникло сквозь ткань кофты, и от этого прикосновения по позвоночнику прошла горячая волна — от поясницы до шеи. Магия чуть дернулась. — Ровнее, — тихо сказал он. Она заставила себя дышать глубже. Вдох — пресс поднялся выше. Выдох — замер. — Ты ускоряешься. — Потому что могу. — Потому что злишься. Она открыла глаза. Пресс опустился обратно на стол с глухим металлическим стуком. — Я не злюсь. Он убрал руку, но не отошёл. Тепло на спине исчезло, оставив после себя странную пустоту. — Тогда что? Она замолчала. Потому что не знала, как назвать это ощущение — когда внутри всё натянуто, но не больно. Когда каждая клетка будто ждёт чего-то. — Ты снова не спишь, — произнёс он. — Я сплю. — По три часа — не считается. Она резко повернулась к нему. Движение было быстрым, и они оказались лицом к лицу — слишком близко. Свет лампы упал на её лицо, высветлив бледность и тени под глазами. — Ты следишь за мной? — Я наблюдаю. Это прозвучало иначе. Личнее. — Зачем? Он смотрел прямо. В его глазах, тёмных и непроницаемых, не было ни гнева, ни раздражения. — Потому что ты перегружаешь себя. Потому что играешь в квиддич, работаешь в лавке, тренируешь магию и при этом считаешь, что способна не устать. Её сердце стукнуло. Она почувствовала, как пульс отдался в висках. — Ты знал, что я снова была у Фреда и Джорджа. — Я знал, что ты не прекращала. — Ты зол? — Если бы я был зол, — ровно произнёс он, — ты бы это почувствовала. Она выдержала паузу. В комнате было тихо. — Тогда что ты чувствуешь? Это был уже не учебный вопрос. Он чуть прищурился. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, но близкое. — Осторожность. Она шагнула ближе. Расстояние между ними сократилось до того самого «почти». — Ко мне? — К ситуации. Тишина стала плотной. Она чувствовала, как расстояние между ними уменьшается не потому, что он приближается — потому что она не отступает. — Ты держишь дистанцию только потому, что должен? — тихо спросила она. Он не ответил сразу. Смотрел на неё — на её лицо, на сжатые губы, на то, как она сжимает пальцы на краю стола. — Да. — А если бы не должен? Он смотрел на неё дольше обычного. Взгляд стал тяжелее, почти давящим. — Ты задаёшь вопросы, на которые не обязана получать ответы. — Но хочу. Он сделал шаг назад. Первый. Дистанция увеличилась на дюйм, но она почувствовала это как пропасть. — Именно поэтому я и обязан. Её грудь сжалась. Раздражение? Нет. Больше похоже на упрямство — то самое, которое она так долго в себе подавляла. — Я больше не чувствую себя просто ученицей. Это прозвучало спокойнее, чем она ожидала. Твёрже. Его взгляд изменился — почти незаметно. В чёрных глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. — Это не отменяет реальности. — Для меня — почти отменяет. Он выдохнул — едва слышно. Грудь его чуть опустилась, и он на секунду закрыл глаза. — Сентябрь всё расставит. — А сейчас? Пауза. Он медленно поднял руку — будто хотел коснуться её лица — но остановился в нескольких сантиметрах. Она видела его пальцы — длинные, бледные, они дрожали едва заметно. Он замер. И опустил руку. — Сейчас ты продолжаешь заниматься. Голос снова стал ровным — холодным, как стена. Она почувствовала странное разочарование. Не потому что он не коснулся. Потому что хотел. Она видела это по тому, как напряглись его пальцы, как дёрнулся кадык. — Ты всегда отступаешь первым, — тихо сказала она. Он посмотрел прямо в глаза. — Потому что ты не отступаешь вовсе. И это было правдой. Тишина повисла между ними — тяжёлая, звенящая. За окном ветер качнул ветку старой яблони, и тень пробежала по стене. — На сегодня достаточно, — произнёс он наконец. — Ещё дай мне копии составов, которые ты дала братьям Уизли, не бойся, я просто посмотрю. Гренория достала из ящиков те составы, которые делала сама — стопку пергаментов, исписанных мелким, аккуратным почерком, с пометками на полях, — и положила на стол. Он взял их, не глядя. Он собрал пергаменты. Движения его были точными, экономными. У двери остановился. Свет из коридора упал на его спину, и тень легла на пол длинной, изломанной полосой. — В следующий четверг. Она не ответила. Только смотрела на закрытую дверь, слушая, как затихают его шаги. В комнате пахло дымом и сухими травами — его запахом, который не выветривался. Она опустилась на стул и закрыла глаза. Сердце всё ещё билось слишком часто. Когда дверь закрылась, она осталась стоять посреди комнаты с ощущением, что внутри стало ещё жарче, чем в августовском воздухе. Она больше не хотела границ. И начинала понимать, что он держит их не из равнодушия. А из страха потерять контроль. Это были бы мирные, счастливые каникулы, если бы в «Ежедневном пророке» не появлялись чуть ли не каждый день сообщения о загадочных несчастных случаях, о пропавших без вести, а то и погибших волшебниках. Иногда Билл и мистер Уизли приносили новости ещё раньше, чем они появлялись в газете. За столом стало тише. Даже близнецы в такие моменты не шутили. Гренория сидела чуть в стороне, листая свежий номер «Пророка». Она читала быстро, почти холодно, но пальцы на краю пергамента сжимались сильнее, когда взгляд натыкался на знакомые имена. Когда Люпин рассказал о дементорах и о Каркарове, она невольно подняла глаза — отметила, как он осунулся, как глубже легли тени под глазами. Новости о Фортескью и Олливандере прозвучали уже совсем тяжело. — Значит, теперь и палочки под вопросом, — тихо сказала она, больше себе, чем остальным. Люпин кивнул. — Сейчас многое под вопросом. На следующий день пришли письма из Хогвартса. Когда Гарри развернул своё и увидел значок, лицо его изменилось — сначала недоверие, потом удивление, потом почти детская радость. — Его назначили капитаном! — объявил Рон. — Теперь у тебя равный статус со старостами! — радостно воскликнула Гермиона. — Ты сможешь пользоваться нашей ванной комнатой и так далее! — Ого, — Рон уже вертел значок в руках. — Гарри, это классно. Ты теперь мой капитан… если, конечно, примешь меня снова в команду! Гренория усмехнулась. — Отлично. Тогда я просто попрошу дедушку выдать мне доступ к ванной старост. Все повернулись к ней. — Что? — невинно добавила она. — Если уж у нас тут семейные связи, надо пользоваться. Рон хмыкнул: — По-моему, после трёх лет индивидуальных уроков со Снейпом и… — он сделал выразительную паузу, — определённого количества силы, тебе и без значка хватит привилегий. Гарри фыркнул, Джинни засмеялась, даже Гермиона не удержалась от улыбки. — Очень смешно, — сухо сказала Гренория. — Я хотя бы экзамены не заваливаю. — Эй! — возмутился Рон. Напряжение разрядилось. Но оно возвращалось каждый раз, когда разговор касался Косого переулка. Когда миссис Уизли заговорила о поездке за покупками и правилах безопасности, в комнате снова стало тесно от тревоги. — Мам, ну ты что, серьёзно думаешь, что Сам-Знаешь-Кто прячется за книжными полками у «Флориш и Блоттс»? — попытался пошутить Рон. Гренория бросила на него быстрый взгляд — предупреждающий. И миссис Уизли вспыхнула, как и следовало ожидать. Когда она унесла часы, показывающие «смертельную опасность» для всех девяти стрелок, Девушка долго смотрела на них, прежде чем отвернуться. — Она просто боится, — тихо сказала она, когда миссис Уизли скрылась. — И правильно делает. Рон только пожал плечами, но уже без прежнего веселья. Ребята продолжал играть почти каждый день и проводить свои предпоследний, как они думали, беззаботные каникулы. Четверга гренория ждала как никогда, Если он забрал её расчёты — значит разобрал их до последней строчки. И придёт не смотреть, а говорить. Стук. Короткий, сухой — два удара костяшками по дереву. — Входи. Он вошёл без мантии. В руках — её пергаменты, аккуратно сложенные стопкой, перевязанные чёрной лентой. Свет настольной лампы упал на его лицо, высветлив резкие скулы и тени под глазами. За окном уже давно стемнело, и комната освещалась только лампой и слабым отблеском луны, пробивавшимся сквозь занавеску. Где-то в саду стрекотал кузнечик, и этот звук был единственным, кроме их дыхания. Он не сел сразу. Остановился у стола, положил пергаменты на край. — В целом, — произнён он спокойно, — ты продвинулась. Он развернул стопку, снял ленту. Пергаменты легли на стол веером. — Но ты по-прежнему думаешь быстрее, чем считаешь. Она подняла взгляд. Свет лампы упал на её лицо, высветлив бледность. — Где? Он развернул первый лист. Пергамент зашуршал — сухо, чуть слышно. — Здесь ты изменила порядок добавления стабилизатора. Верно. Но оставила прежнюю температуру нагрева. Он коснулся строки пальцем — длинным, бледным, с чёткими суставами. Кожа под его ногтем была тёмной от чернил. — В результате состав держится первые пять минут. Затем начинает перегреваться. — Я рассчитывала на краткий эффект. — Уизли не используют «краткий эффект». Сухо. Без усмешки. Он перевернул лист, и пергамент снова зашуршал. — И здесь. Ты усилила концентрацию, но не смягчила связку. Это приведёт к накоплению. Она нахмурилась. Пальцы её сжались на краю стола. — Я могла перераспределить основу. — Могла. Но не сделала. Он посмотрел на неё. В его глазах, тёмных и непроницаемых, не было ни упрёка, ни снисхождения. — Ты умеешь находить нестандартные решения. Но не всегда доводишь их до безопасного предела. Это было не упрёком. Диагнозом. Она почувствовала странное уважение — он не упрощал её работу, не обесценивал. Он разбирал серьёзно. — Я исправлю, — сказала она спокойно. — Я уже отметил, где. Он аккуратно добавил короткие пометки на полях — порядок добавления, понижение температуры на второй стадии, удлинение паузы перед реакцией. Его почерк был мелким, острым, с резкими наклонами. Он не вмешивался в её идею. Он доводил её до устойчивости. Это было почти партнёрство. Он отложил пергаменты. Стопка легла на край стола. — Теперь магия. Он указал на письменный стол — тяжёлый, дубовый, с резными ножками. — Подними его. Полностью. И удерживай ровно. Она сосредоточилась. Воздух вокруг стола дрогнул — сначала едва заметно, потом сильнее. Поток поднялся плавно, без рывков. Стол оторвался от пола на несколько дюймов, замер, слегка покачиваясь. — Без ускорения, — произнёс он. Она удержала. Он подошёл ближе. Не касаясь. Но достаточно близко, чтобы его присутствие стало почти физическим — она чувствовала холод, исходящий от его одежды, и слышала его дыхание. Запах дыма и сухих трав смешался с вечерней прохладой. Стол слегка дрогнул. — Ты реагируешь, — тихо сказал он. — На что? — На близость. Это было сказано без насмешки. Спокойно, как констатация факта. Она не отвела взгляд. Смотрела прямо на него, в его тёмные глаза. Стол снова дрогнул — сильнее. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. И теперь уже коснулся её — ладонь легла на её запястье. Не чтобы управлять магией. Чтобы вернуть внимание. Пальцы его были прохладными, но от их прикосновения по руке пробежал жар. От прикосновения импульс внутри стал ярче — горячее, плотнее. Она это почувствовала. Он тоже — по тому, как чуть напряглись его пальцы. — Сдерживай, — сказал он низко. Голос стал глубже, почти шёпотом. Она заставила поток выровняться. Стол плавно опустился, коснувшись пола с тихим стуком. Его рука всё ещё держала её запястье. Не сильно. Но и не спешила отпускать. Она чувствовала его пульс — ровный, спокойный, чужой. Она смотрела на него. В полумраке комнаты его лицо было в тени, и только глаза блестели. — Это опасно? — спросила она тихо. Он не ответил сразу. Секунда, другая — он смотрел на неё, будто решая. — Это усложняет контроль. Он отпустил её. Пальцы разжались медленно, и на коже осталось ощущение прохлады. Сделал шаг назад. Дистанция вернулась. Она не отступила. — Ты стал осторожнее, — сказала она. — Я всегда осторожен. — Нет. Пауза. За окном ветер качнул ветку старой яблони, и тень пробежала по стене. Он смотрел прямо. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения — только ровная, холодная внимательность. — В Хогвартсе дистанция станет обязательной, — произнёс он спокойно. — Ты уже решил? — Я не позволяю себе не решать. Это было сказано без злости. Без эмоций. Но тяжело. Она поняла — дело не в ней. Он думает о чём-то дальше. Глубже. — Ты говоришь так, будто времени мало, — сказала она. Его взгляд на долю секунды потемнел. В чёрных глазах мелькнуло что-то — не страх, но что-то близкое. — Время всегда меньше, чем кажется. Он развернулся к двери. Тень его легла на пол длинной, изломанной полосой. — Исправь второй состав. Не меняй идею. Только сделай её устойчивой. Это было и про зелья. И про них. Он вышел. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Она осталась стоять, чувствуя, как кожа на запястье всё ещё помнит его пальцы. В комнате пахло дымом и сухими травами. За окном стрекотал уже порядком надоевший кузнечик, и луна светила сквозь тонкую занавеску, отбрасывая на пол бледный, серебристый прямоугольник. Она опустилась на стул и закрыла глаза. Сердце всё ещё билось слишком часто.