Дикая магия

Большую часть оставшейся от каникул недели Гарри провел в раздумьях о том, что могло означать поведение Малфоя в Лютном переулке. Особенно его настораживало самодовольное выражение лица Малфоя, когда тот выходил из лавки. Так обрадовать Малфоя могла только какая-нибудь гадость. К некоторой досаде Гарри выяснилось, что Рон и Гермиона, в отличие от него, не слишком интересуются деятельностью Малфоя; во всяком случае, через несколько дней им надоело это обсуждать. Гренория слушала чаще молча, но Гарри видел — она тоже не забыла. — Да, Гарри, я уже говорила: я согласна, что это довольно подозрительно, — с легким нетерпением сказала Гермиона. Она сидела на подоконнике в комнате Фреда и Джорджа, поставив ноги на одну из картонных коробок, и очень неохотно оторвалась от новенького учебника «Расширенный курс перевода древних рун». — Но мы же решили, что тут может быть много самых разных объяснений. — Может, у него сломалась Рука Славы, — рассеянно сказал Рон, пытаясь распрямить погнутые прутики в хвосте своей метлы. — Помнишь, у него была такая высохшая рука? — А почему он сказал: «Не забудь, береги вот это»? — в сотый раз спросил Гарри. — Такое впечатление, что второй из пары испортившихся предметов был у Горбина, а Малфою были нужны оба. — Ты так считаешь? — пробормотал Рон, соскребая грязь с рукоятки. — Ага, считаю, — подтвердил Гарри. — Отец Малфоя сидит в Азкабане. Думаете, Малфою не хочется отомстить? — Малфой и «хочется» — это одно, — спокойно сказала Гренория, не отрываясь от разложенных на столе пергаментов с формулами. — А Малфой и «может» — другое. Рон поднял голову. — Малфою, отомстить? Да что он может? — Я же о том и говорю! — вспылил Гарри. — Не знаю я, что он может! Но он что-то задумал, и к этому нужно отнестись серьезно. У него отец — Пожиратель смерти, и... Он вдруг замолчал, уставившись в окно за спиной Гермионы. — Гарри? — встревожилась Гермиона. — У тебя что, шрам опять заболел? — испуганно спросил Рон. — Он сам — Пожиратель смерти, — медленно проговорил Гарри. — Он стал Пожирателем смерти вместо своего отца! Наступила пауза, а потом Рон покатился со смеху: — Малфой? Ему всего шестнадцать лет, Гарри! Ты думаешь, Сам-Знаешь-Кто принял бы Малфоя в свои ряды? — Это очень маловероятно, — сказала Гермиона с осуждением. — С чего ты это взял? Гренория подняла взгляд. — Он что-то показал Горбину, — тихо сказала она. — И это не было обычной угрозой. — Вот! — резко сказал Гарри. — Помните, у мадам Малкин? Она только хотела закатать рукав, а он завопил и отдернул руку. Левую. У него там клеймо — Черная Метка. Рон и Гермиона переглянулись. — Ну… — протянул Рон. — Я думаю, он просто хотел поскорее уйти оттуда, — сказала Гермиона. — Он показал Горбину что-то, чего мы не видели, — упрямо продолжал Гарри. — И Горбин испугался. Это была Метка, я знаю. После этого Горбин стал принимать его всерьез. — Испугаться можно и фамилии, — заметила Гермиона. — Нет, — покачала головой Гренория. — Горбин боится людей с властью. Не мальчиков. — То есть ты веришь, что он стал Пожирателем смерти? — резко спросила Гермиона. — Я не верю, — ответила девушка спокойно. — Я допускаю. Рон фыркнул. — По-моему, Сам-Знаешь-Кто не стал бы брать к себе шестнадцатилетнего мальчишку. — Если только этот мальчишка не должен что-то доказать, — тихо сказал Гарри. К четвергу Гренория старалась готовить вопросы про метку и попробовать задать вопросы про Малфоя, вдруг Снейп что-то знает. Но чем ближе был час тем меньше вопросов она помнила и к моменту занятий, все напрочь вылетело из головы. Она ждала у окна. Она вообще то старалась не ждать. Книги лежали аккуратно, пергаменты выровнены — она проверяла их уже третий раз, хотя знала наизусть. Свет настольной лампы падал на пожелтевшие листы, и тени от чернильных строчек ложились на дерево стола. Пальцы всё равно возвращались к краю, словно нужно было за что-то держаться. За окном давно стемнело. В саду Норы стрекотали кузнечики, и где-то внизу, в гостиной, слышались приглушённые голоса миссис Уизли и Джинни. Но здесь, в её маленькой комнате, было тихо — только лёгкое дыхание и шорох пергамента. Шаги. Она поймала себя на том, что сердце ускорилось ещё до стука. Злилась на себя за это — и не смогла остановить. Пальцы замерли на краю стола. — Входи. Он вошёл в мантии. Чёрная ткань скользнула по косяку, и в комнате сразу стало теснее — его присутствие заполнило пространство, сделало воздух плотнее. Сразу — присутствие. Комната будто чуть сжалась, как всегда. Она отметила автоматически: взгляд собранный, плечи напряжены. Сегодня он был строже. Это ощущалось кожей — ещё до того, как он заговорил. — Ты исправила? — без вступлений. — Да. Он взял пергаменты. Пальцы его — длинные, бледные, с чёткими суставами — держали листы уверенно, без суеты. Она всегда замечала руки. С прошлого года. Тогда ещё злилась на себя за такие мысли. Свет лампы падал на его запястья, и тени от ресниц ложились на пергамент. Он читал долго. Слишком долго. Тишина в комнате стала плотной, только за окном стрекотал надоедливый кузнечик. Внутри начало подниматься знакомое: а если недостаточно? Она не любила это чувство. Не перед ним. — Теперь устойчиво, — сказал он. — Уменьши нагрев ещё на два градуса — и состав выдержит тройную нагрузку. Облегчение пришло резко, почти болезненно. Не радость. Тепло. Где-то под рёбрами. — Ты специально оставил неточность? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он поднял глаза. В свете лампы они казались почти чёрными. — Я хотел увидеть, заметишь ли ты сама. — И? — Почти. Это было честно. И это задело сильнее похвалы. Он отложил листы. Стопка легла на край стола. — С зельями достаточно. Пауза. Она почувствовала, как тело напряглось — ещё до того, как он сказал: — Магия. Она выпрямилась, расправив плечи. — Подними стол. Удерживай. Потом опусти без звука. Она закрыла глаза. В темноте под веками магия откликнулась сразу — импульс поднялся легко, прозрачный, тёплый, послушный. Не рвался, не пульсировал. Она держала. Когда он подошёл ближе, она почувствовала это сразу. Как будто воздух стал плотнее. Он ничего не делал. Не касался. Но он был рядом. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. Стол опустился плавно, без стука. — Хорошо, — сказал он. Его голос был ближе, чем нужно. Она открыла глаза. Он стоял слишком близко. Настолько, что она чувствовала тепло от его тела — и это выбивало из равновесия сильнее любой магии. — Ты стабилизировалась, — сказал он. — Благодаря тебе. Она не знала, зачем сказала это. Правда вышла сама — тихо, почти неслышно. — Нет, — ответил он. — Потому что ты перестала доказывать. Она посмотрела прямо. В её глазах не было вызова — только правда. — А ты перестал прятаться. Она ожидала резкости. Яда. Отповеди. Он молчал. Тишина затянулась, и в тишине слышно было, как бьётся её сердце. Это молчание было тяжелее. — В сентябре всё изменится, — произнёс он. Внутри что-то сжалось. Ей не понравилось, как это прозвучало — слишком окончательно. — Потому что ты так решил? — Потому что так должно быть. Она знала: если сейчас отступит — потом не простит себе. Пальцы её сжались на краю стола. — А если я не согласна? Он смотрел долго. Очень внимательно. В его глазах, тёмных и непроницаемых, не было ни гнева, ни раздражения. — Это ничего не изменит. И всё же… он не отстранился. Стоял на том же месте, и расстояние между ними оставалось тем же — опасным. — Ты не имеешь права на ошибки, — сказал он тихо. — Это про школу? — спросила она. Он не ответил. И она поняла — нет. Он медленно поднял руку. Пальцы его коснулись её подбородка — холодные, сухие, уверенные. Она не отстранилась. И не хотела. Мысль «надо остановиться» мелькнула — и исчезла. Она слишком долго думала об этом. Слишком много раз представляла. Слишком часто ловила себя на том, что ищет его взгляд в толпе, что ждёт его шагов. Она знала, что не скажет «стоп». — Ты не понимаешь, — сказал он. — Тогда объясни. Он наклонился ближе. Её дыхание сбилось раньше, чем он коснулся. Она видела его лицо — близко, слишком близко, — и не могла отвести взгляд. — Если я делаю шаг вперёд, — прошептал он, и голос его был глубже обычного, — я должен быть готов идти до конца. Она смотрела на его губы. Совсем не так, как хотелось бы смотреть. Сердце колотилось где-то в горле. — И ты не готов? — выдохнула она. Он замолчал. На секунду. За окном ветер качнул ветку старой яблони, и тень пробежала по стене. Он наклонился. Поцелуй был коротким. Твёрдым. Настоящим. Не нежным. Не осторожным. Её мозг не успел ничего сказать. Тело — да. Тепло, давление, вкус, дыхание — всё сразу. Она чувствовала его пальцы на своём подбородке, его дыхание на своих губах. Она замерла. Не потому что испугалась. Потому что не хотела ничего испортить. Он отстранился сам. Сразу. Она моргнула. Медленно. В комнате было тихо — только за окном стрекотал кузнечик, которого Гренория уже почти готова убить. Он смотрел на неё спокойно. — Этого больше не повторится. Слова дошли не сразу. Она смотрела на него, не понимая. — Ты жалеешь? — спросила она хрипло. Голос сел. — Нет. Ответ был мгновенным. Это ударило сильнее всего. — Тогда почему? — Потому что я уже сделал шаг, — сказал он. — Второй будет ошибкой. — Для кого? — Для тебя. Он отступил. Дистанция вернулась — холодная, привычная. — В «Норе» занятий больше не будет. Он развернулся и вышел. Мантия скользнула за дверь. Дверь закрылась — тихо, почти неслышно. Она осталась стоять. Сердце билось слишком громко. Губы всё ещё горели. Он поцеловал её. Не случайно. Не потому что не выдержал. Потому что хотел. И именно поэтому остановился. Она знала это. Чувствовала. Она медленно села на край кровати. Пружины скрипнули под её весом. «Это было». Она коснулась губ — как будто проверяя реальность. Кончики пальцев были холодными. Он не сказал, что это ошибка. Не сказал, что она виновата. Он сказал: «этого больше не повторится». И это было страшнее. Потому что означало: он сделал выбор — не в её пользу. А вот только в пользу кого этот выбор? Но теперь она знала точно: это не было выдумкой. Не было иллюзией. И не исчезнет в сентябре. И если он думает, что можно просто закрыть дверь — он забыл одну вещь. Она слишком долго этого хотела, чтобы сделать вид, что ничего не произошло. Дверь закрылась тихо. Гренория ещё несколько секунд стояла на месте, будто воздух всё ещё удерживал её в той точке, где он стоял. Она моргнула. Один раз. Медленно. Провела пальцами по губам — неосознанно, будто проверяя, не показалось ли. Показаться не могло. Снизу доносились голоса — посуда звенела, кто-то смеялся, и запах жареного лука поднимался по лестнице, просачиваясь в комнату даже сквозь закрытую дверь. Где-то в гостиной гремел голос Фреда, миссис Уизли что-то выговаривала ему, а Рон, кажется, спорил с Джинни. Обычный вечер в Норе. Шаги в коридоре. Лёгкие, быстрые. Лёгкий стук — больше для вежливости. — Гренория? Мы идём есть. Дверь приоткрылась. Гермиона заглянула внутрь и сразу остановилась. Свет из коридора упал на её лицо, и в глазах мелькнуло что-то — не удивление, но внимательность. Она не сказала ничего. Просто посмотрела. — Всё в порядке? — тихо спросила она. Гренория опустила руку с губ слишком быстро. Пальцы дрожали — едва заметно. — Да. Гермиона не поверила. Это было видно по тому, как она чуть прищурилась, как наклонила голову. Она вошла и прикрыла дверь за собой. Дерево тихо щёлкнуло. — Он уже ушёл? — Да. — Занятие нормально прошло? Пауза. В комнате было тихо — только за окном стрекотал кузнечик да где-то в саду ухал филин. — Нормально. Гермиона чуть наклонила голову. Свет настольной лампы упал на её лицо, высветлив тени под глазами. — Ты выглядишь… не как обычно после четвергов. Гренория села на край кровати. Пружины скрипнули. — Как обычно я выгляжу? — Уставшей. Раздражённой. Иногда довольной собой. Но не… такой. — Какой? Гермиона помедлила. В комнате пахло лампадным маслом и старым деревом. — Словно ты пытаешься что-то понять. Тишина. Гренория смотрела в пол — на тёмные половицы, на трещину, идущую от стены к стене. — Ты и правда думаешь, что следующий год будет другим? — спросила она вдруг. Гермиона моргнула. Её пальцы замерли на коленях. — В каком смысле? — Тяжёлым. Или… каким? Вопрос прозвучал странно — будто не про уроки. Гермиона села рядом. Кровать чуть прогнулась под её весом. — После всего, что произошло? Конечно, будет сложнее. Министерство, слухи, возвращение… ты сама знаешь. — А он? — Что он? — Он сказал, что дистанция станет обязательной. Гермиона внимательно посмотрела на неё. В свете лампы её глаза блестели. — Он преподаватель. — Я знаю. — И ты знала это до сегодняшнего дня. Пауза. Гренория кивнула — коротко, почти незаметно. — Он был… другим? Этот вопрос Гермиона задала очень осторожно — голос её стал тише, мягче. Гренория подняла взгляд. В её глазах, в коротком, быстром движении, было что-то, чего Гермиона раньше не видела. — Я не понимаю, — сказала она тихо. Это было честнее любого признания. Гермиона ничего не сказала сразу. Только смотрела на неё — и во взгляде не было осуждения, только терпение. — Ты жалеешь о чём-то? — мягко спросила она. — Нет. Ответ прозвучал быстрее, чем она успела подумать. Гермиона отметила это — по тому, как дёрнулись её брови. — Тогда, возможно, ты просто не ожидала, что всё станет реальным. Гренория замерла. Реальным. Это слово повисло в воздухе, и она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она не хотела объяснять больше. Не сейчас. — Он сказал, что в сентябре всё изменится, — добавила она. — Он прав. — Но как? Гермиона чуть пожала плечами. Жест был усталым, почти безразличным, но в глазах горело понимание. — Мы возвращаемся в Хогвартс. Он будет вести занятия. Ты — ученица. Мир не станет проще только потому, что лето было… спокойным. Спокойным. Гренория почти усмехнулась — уголки её губ дрогнули, но улыбка не родилась. — Ты боишься? — спросила Гермиона. — Нет. Пауза. — Да. Она впервые это признала. Слова вышли тихими, почти неслышными, и в тишине они прозвучали тяжелее. Гермиона осторожно коснулась её руки. Пальцы её были тёплыми, и это тепло пробралось сквозь холод, который, казалось, въелся под кожу. — Бояться нормально. Главное — не делать глупостей. — Поздно. Это вырвалось тише, чем она рассчитывала. Гермиона посмотрела пристальнее — в её глазах мелькнула тревога. Но не стала давить. — Пойдём, — сказала она мягко. — Миссис Уизли начнёт переживать. Гренория встала. Ноги чуть дрожали, но она удержалась. Перед тем как выйти, она снова взглянула в зеркало — старое, в потёртой деревянной раме, висевшее над комодом. Свет лампы падал на стекло, и в нём отражалось её лицо. Лицо обычное. Губы — тоже. Но внутри всё стало иначе. И она не была уверена, что сентябрь это отменит. — Идём. Когда Гренория вошла на кухню, она уже успела умыться холодной водой. Лицо было спокойным. Только внутри всё ещё было странное ощущение — будто что-то произошло слишком быстро. За столом сидела Флер и увлечённо расписывала планы свадьбы с Биллом. Миссис Уизли мрачно наблюдала за тем, как сама собой чистится гора брюссельской капусты. — Мы с Биллом уже почти решили, чтобы были только две подружки невесты. Джинни и Габ'гиэль очень мило будут смот'геться вместе. Я думаю одеть их в бледно-золотое... Розовый будет ужасен п'ги цвете волос Джинни... Гренория прошла к буфету за стаканом воды. Движения были ровными, выверенными. — Ах, Гарри! — громко сказала миссис Уизли, вклинившись в монолог Флер. — Вот хорошо, я как раз хотела тебе рассказать, как будет в понедельник организована ваша поездка в Хогвартс. Нам опять дадут машины из Министерства, а на вокзале нас встретят мракоборцы... Гренория невольно задержала дыхание. Мракоборцы. Слово резануло. — Тонкс тоже будет? — спросил Гарри. — Нет, не думаю. Кажется, Артур говорил, что она дежурит где-то в другом месте. — Она совсем запустила себя, эта Тонкс, — задумчиво произнесла Флер, разглядывая своё ослепительное отражение на обратной стороне чайной ложечки. — Я считаю, это большая ошибка... Женщина должна следить за собой, даже когда тяжело. Гренория подняла взгляд. — У неё был тяжёлый год, — спокойно сказала она. Флер чуть пожала плечами. — У всех был тяжёлый год. Но это не п'гичина пе'геставать ста'гаться. — Это причина быть занятой другими вещами, — ровно ответила Гренория. Миссис Уизли шумно вмешалась: — Да-да, спасибо. Гарри, постарайтесь, если можно, упаковать чемоданы воскресенье к вечеру, чтобы не было этой вечной суматохи в последнюю минуту. — Уже собираю, — сказал Гарри. — Я тоже почти закончила, — добавила Гренория. Она села за стол, слушая, как Флер снова возвращается к цвету лент и рассадке гостей. Действительно, отъезд в понедельник утром прошёл непривычно гладко. Когда министерские машины подкатили к крыльцу, всё уже было готово: чемоданы сложены, Живоглот надёжно заперт в дорожной корзинке, Букля, Сычик Рона и Арнольд — новенький лиловый пушистик Джинни — рассажены по клеткам. Рядом на своём жердочке в клетке переступала Пузя — сова Гренории, важная и недовольная тем, что её снова куда-то везут. Гренория ещё раз проверила ремни на чемодане и, как всегда, машинально коснулась рукава — там, где лежала палочка. Не чтобы выхватить. Просто чтобы убедиться: на месте. — О'ревуар, 'Арри, — сказала Флер грудным голосом и расцеловала Гарри на прощание. Рон тоже сунулся вперёд, глядя на неё с надеждой, но Джинни подставила ногу, и Рон шмякнулся носом в пыль у ног Флер. Он вскочил весь красный, злой, перепачканный. Гренория фыркнула — коротко, без злобы. — Рон, если ты тренируешься падать, то не в самых удачных местах, — сказала она, чуть наклоняясь за его коробкой, которую он уронил. Рон что-то буркнул и, не попрощавшись, полез в машину.