Дикая магия

Большой зал гудел, как потревоженный улей. Золотые тарелки звенели, над столами вился пар от горячих блюд, и воздух был тяжёлым от запаха жареного мяса, свежего хлеба и тыквенного сока. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражаясь в глазах учеников, и их свет ложился на лица мягкими, золотистыми бликами. Где-то на конце стола кто-то громко смеялся, и этот смех тонул в общем гуле. — Где ты был? Ух ты, что это у тебя с лицом? — спросил Рон, выпучив на него глаза, как и ближайшие соседи по столу. Его вилка замерла на полпути ко рту. Гарри только сел, и через секунду рядом появилась Гренория — тише, собраннее. Она двигалась бесшумно, и её тень на секунду закрыла свет свечей. Несколько человек у стола одновременно обернулись уже к ней. — А ты где была? — выпалил Невилл, перегнувшись через Дина. Его лицо было бледным, и на лбу блестели капельки пота. — Вы оба пропали, — добавила Джинни, и её рыжие волосы в свете свечей горели медью. — А что с ним такое? — Гарри схватил ложку и прищурился, разглядывая своё искажённое отражение в боку серебряного кубка. — Ты весь в крови! — ахнула Гермиона. Её глаза расширились, и она подалась вперёд. — Повернись-ка сюда... Она взмахнула волшебной палочкой, сказала: «Тергео!» — и засохшая кровь мигом втянулась в волшебную палочку, оставив лицо Гарри чистым, но бледным. — Спасибо, — сказал Гарри, ощупывая ставшее совершенно чистым лицо. — Как выглядит мой нос? — Нормально, — ответила Гермиона с тревогой. Её голос дрожал. — А как он должен выглядеть? Гарри, что случилось, мы тут чуть не умерли со страху! — И где вы были? — тихо спросила Джинни, глядя уже на Гренорию. В её глазах, зелёных и острых, читалось беспокойство. Та спокойно сняла мантию, сложила её на колени. Движения её были неторопливыми, почти расслабленными. — В вагоне, — ответила она. Коротко. Без подробностей. — Потом расскажу, — добавил Гарри, опережая следующий вопрос. Он заметил, что Джинни, Невилл, Дин и Симус насторожили уши, и даже Почти Безголовый Ник, призрак факультета Гриффиндор, подплыл поближе, чтобы послушать. Его полупрозрачная фигура замерла в воздухе, и на лице застыло любопытство. — Но... — сказала Гермиона. Гренория спокойно положила руку на край стола. Пальцы её были бледными, спокойными. — Не сейчас, — сказала она раньше Гарри. Тон был ровный, не терпящий возражений. Гарри бросил на неё быстрый взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — удивление или благодарность. — Не сейчас, Гермиона, — мрачным и многозначительным тоном произнёс он следом. Он очень надеялся, что все вообразят, будто его задержали некие героические свершения, желательно с участием парочки Пожирателей смерти и дементора. Конечно, Малфой постарается растрепать правду кому только можно, но есть некоторая вероятность, что большинство гриффиндорцев его не услышат. Рон всё ещё смотрел на них обоих с подозрением. Его веснушки на бледном лице выделялись ярче обычного. — А кто вас впустил? — спросил он. Гарри замер на секунду. Свет свечей упал на его лицо, и он на мгновение задумался. — Снейп. Столкнулись по дороге, — уклончиво ответил он. Гренория не подняла головы. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Гарри перегнулся через Рона, чтобы взять себе пару куриных ножек и горсть чипсов, но не успел — они исчезли, и вместо них появился десерт. Золотистый пирог, шоколадный торт, пудинг — всё это замерцало на тарелках. — Ты и распределение пропустил, — сообщила Гермиона. Рон тем временем потянулся к огромному шоколадному торту, и его пальцы уже сжимали край блюда. — Шляпа говорила что-нибудь интересное? — спросил Гарри, положив себе пирога с патокой. — Да, в общем, то же, что и всегда... Советовала объединиться перед лицом врага и так далее. — Дамблдор что-нибудь говорил про Волан-де-Морта? — Нет пока, но он всегда произносит речь после окончания пира, правильно? Наверное, уже скоро. Гермиона всё ещё смотрела на Гренорию, но та молчала, и только её пальцы, лежавшие на краю стола, чуть заметно напряглись. Гарри поглядел в сторону преподавательского стола и широко улыбнулся Хагриду, который в самом деле махал ему рукой. Хагрид так и не научился вести себя с подобающей преподавателю солидностью, как, скажем, профессор Макгонагалл, декан факультета Гриффиндор, которая сидела сейчас рядом с ним, доставая ему макушкой чуть выше локтя, но пониже плеча, и неодобрительно косилась на столь бурное приветствие. Гренория невольно улыбнулась тоже — коротко, едва заметно. Гарри удивился, заметив, что по другую сторону от Хагрида сидит профессор Трелони, преподавательница прорицаний — она редко покидала свой кабинет на верхушке башни, и он ещё ни разу не видел её на пиру по случаю начала учебного года. Она была одета так же причудливо, как и всегда, вся в развевающихся шалях и сверкающих бусах, глаза казались невероятно огромными за стёклами очков. Гренория проследила за взглядом Гарри. Гарри всегда считал Трелони обыкновенной мошенницей и страшно удивился, узнав в конце прошлого учебного года, что именно она произнесла пророчество, из-за которого лорд Волан-де-Морт убил родителей Гарри и пытался уничтожить его самого. После этого он и вовсе не стремился бывать в её обществе. К счастью, в этом году ему уже не нужно было изучать прорицания. Взгляд Трелони, словно луч маяка, двинулся в сторону Гарри; он быстро отвернулся, и на глаза ему попался стол слизеринцев. Под оглушительный хохот и аплодисменты Драко Малфой демонстрировал с помощью пантомимы, как он разбивает кому-то нос. Несколько слизеринцев разразились новым взрывом смеха. Гарри уткнулся взглядом в свою тарелку, где лежал кусок пирога с патокой. Внутри у него снова всё кипело. Чего бы он только не отдал, чтобы сразиться с Малфоем один на один!.. Гренория тоже заметила жест Малфоя. Она не улыбнулась. Не отвела взгляд. И только пальцы её на краю стола едва заметно сжались. — Об этом много говорят и среди призраков, — вмешался в разговор Почти Безголовый Ник, наклонив к Гарри не до конца отрубленную голову, так что она угрожающе закачалась над гофрированным воротником. — Меня считают в некотором роде авторитетом по Поттеру; наши дружеские отношения хорошо известны. Я, однако, заверил призрачное сообщество, что не намерен донимать тебя расспросами. «Гарри Поттер знает, что может доверять мне безоговорочно, — сказал я им. — Я скорее умру, чем предам его доверие». — Большое дело, ты ведь и так уже мёртвый, — заметил Рон. — Ты всегда тактичен, как затупившийся топор, — оскорбился Почти Безголовый Ник. Он взмыл в воздух и полетел к дальнему концу гриффиндорского стола. Тем временем за преподавательским столом Дамблдор поднялся на ноги. Разговоры и смех в зале почти мгновенно стихли. — Самого доброго вам вечера! — Дамблдор с широкой улыбкой раскинул руки, как будто хотел обнять всю школу. — Что у него с рукой? — охнула Гермиона. Не она одна обратила на это внимание. Правая рука у Дамблдора была такая же почерневшая, безжизненная, как в ту ночь, когда он пришёл забрать Гарри из дома Дурслей. По залу зашелестел шёпоток. Гренория почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось. Большой зал, ещё минуту назад полный праздничного гула и звона золотых тарелок, вдруг стал тише. Свечи над головами парили ровно, но их свет, казалось, дрогнул — или ей только показалось. Зачарованный потолок отражал тёмное, усыпанное редкими звёздами небо, и в этом небе не было луны. Она смотрела на руку Дамблдора. Почерневшая кожа. Мёртвая ткань. Пальцы, которые ещё минуту назад поднимали кубок, теперь лежали на столе неподвижно, и в спокойствии было что-то неестественное, почти зловещее. Старый перстень на безымянном пальце блеснул в свете свечей, но его блеск только подчеркивал черноту, расползавшуюся по руке. Она невольно перевела взгляд вправо — к преподавательскому столу, туда, где сидел Снейп. Он сидел на своём обычном месте — чуть сбоку, в тени, которую отбрасывала высокая спинка кресла. Чёрная мантия сливалась с полумраком, и только бледное лицо выделялось на тёмном фоне. Он не смотрел на Дамблдора. Не смотрел в зал. Его лицо было неподвижным, взгляд направлен куда-то перед собой, в пространство над тарелкой. В стеклянном графине с водой отражались свечи, и его отражение было размытым, почти призрачным. Она смотрела на него дольше секунды. Он не ответил. Не поднял глаз. Не искал её. И именно это было ощутимее любого взгляда. Пустота. Намеренная, выверенная, холодная. — Похоже, он ранен, — прошептал кто-то за спиной. Голос был испуганным, высоким. Кто-то из младших курсов, может быть, первокурсник. Гренория снова посмотрела на почерневшую руку Дамблдора. Пальцы его лежали на скатерти — белой, вышитой золотом, — и чёрная ткань манжеты касалась края тарелки. И вдруг вспышкой — не видение, а память — она вспомнила лето. Кабинет. Тихий вечер. За окнами горели фонари, и их жёлтый свет падал на пол длинными прямоугольниками. Тот вечер, когда дедушка решил не отвозить её к Уизли — сказал, что сам проводит, что есть дела, что ей лучше не ждать. Он снимает перчатки. Не спеша. Одна — чёрная, кожаная, со следами драконьей крови — скользит на стол. Вторая остаётся на руке. Она тогда не обратила внимания. Или сделала вид, что не обратила. Подумала — привычка, старая рана, может быть, холод в замке. Он не снял её. Только одну. Сейчас это воспоминание встало слишком чётко. Она увидела ту руку — в чёрной перчатке, сжатую в кулак на подлокотнике кресла. И себя — сидящую напротив, с чашкой чая, которая давно остыла. Она почувствовала, как в груди поднимается странное понимание. Не боль, не страх — что-то более тяжёлое, более вязкое. Переживание, что не только у неё было тяжёлое лето. Что дедушка тоже нёс что-то своё — молча, не делясь, не жалуясь. И она точно захочет его спросить об этом. Не сейчас. Не в Большом зале, под сотнями глаз. Но скоро. Обязательно. Где-то на другом конце стола громко засмеялись, и этот звук показался неестественным, почти кощунственным. Зачарованный потолок медленно темнел, и звёзды на нём становились ярче, холоднее. Гренория опустила взгляд в свою тарелку. Еда остыла. Соус застыл тонкой плёнкой. Она не помнила, когда перестала есть. — ...а школьный смотритель, мистер Филч, просил меня объявить о категорическом запрете на любые шуточные товары, приобретённые в магазине под названием «Всевозможные волшебные вредилки». Желающие играть в команде своего факультета по квиддичу, записывайтесь у деканов факультетов, как обычно. Кроме того, нам требуются новые комментаторы, желающие пусть также записываются у деканов. В этом году мы рады представить вам нового преподавателя. Профессор Слизнорт (Слизнорт встал, сверкая лысиной в свете свечей, его обтянутый жилетом живот отбрасывал тень на весь стол) — мой бывший коллега, согласился снова преподавать у нас зельеварение. — Зельеварение? — Зельеварение?! Слово эхом разнеслось по Большому залу. Ученики переспрашивали друг друга, сомневаясь, правильно ли они расслышали. — Зельеварение? — хором повторили Рон и Гермиона, уставившись на Гарри. — А ты говорил... Гренория медленно подняла взгляд на преподавательский стол. Снейп сидел неподвижно. Ни удивления. Ни реакции. Будто это было давно решено. — Тем временем профессор Снейп, — Дамблдор повысил голос, перекрывая ропот в зале, — возьмёт на себя обязанности преподавателя по защите от Темных искусств. Он ей не сказал, не сказал летом об этом. Почему? Почему он не захотел поделится радостной новостью. Для него же эта должность была мечтой. — Нет! — сказал Гарри так громко, что сразу несколько голов повернулись к нему. Гренория сразу отвлеклась от своих мыслей. Гренория резко повернула голову к нему. Ему было наплевать; вне себя от ярости, он смотрел на преподавательский стол. Как можно после всего, что было, позволить Снейпу преподавать защиту от Темных искусств? Ведь всем известно, что Дамблдор много лет не доверял ему эту работу! — Гарри, ты же говорил, что Слизнорт будет вести защиту от Темных искусств! — сказала Гермиона. — Я так думал! — отозвался Гарри, напряжённо вспоминая, когда именно Дамблдор ему об этом сказал. Если подумать, Дамблдор и впрямь не говорил, какой предмет будет преподавать профессор Слизнорт. Снейп, сидевший справа от Дамблдора, не встал, когда было произнесено его имя, только лениво приподнял руку в ответ на аплодисменты со стороны слизеринского стола, но Гарри был уверен, что разглядел торжествующее выражение на ненавистном лице. Гренория смотрела на него. На Снейпа. Он сидел за преподавательским столом, чуть сдвинувшись в тень, и свет свечей почти не касался его лица. Только бледные пальцы лежали на столе — неподвижно, как у статуи. Он не искал её взгляда. Не смотрел. Ни на кого. — Одно хорошо, — сказал Гарри с бешенством, и в его голосе звенела та глухая, накипающая злость, которая копилась в нём с самого приезда. — К концу года мы избавимся от Снейпа. Гренория медленно перевела на него глаза. В её взгляде не было ни удивления, ни гнева — только странная, тяжёлая внимательность. — В смысле? — не понял Рон, замирая с вилкой на полпути ко рту. — Эта должность проклята, — сказал Гарри, и каждое слово падало в воздух, как камень. — Никто ещё не продержался на ней больше года... Квиррелл так и вообще погиб. Я лично буду держать скрещённые пальцы — может, ещё кто помрёт... Гренория резко поставила ложку на стол. Металл глухо стукнул о дерево, и на секунду ей показалось, что этот звук разнёсся по всему залу. Звук вышел тише, чем хотелось, но он был. — Гарри, — сказала она негромко. Голос её был ровным, но в нём слышалось что-то, чего она не могла скрыть. Достаточно жёстко, чтобы он обернулся. Он посмотрел на неё. В его глазах, зелёных и колючих, горело раздражение. — Что? — бросил он. — Не надо так, — сказала она. Её голос был спокойным. Слишком спокойным. Вокруг них затихли разговоры — кто-то из соседей по столу насторожился, Дин перестал жевать, Симус поднял голову. — Он тебе что, родственник? — огрызнулся Гарри. В его словах было больше горечи, чем злости, и эта горечь делала их острее. Рон неловко заёрзал. Он переводил взгляд с Гарри на Гренорию и обратно, и его лицо становилось всё более растерянным. — Гарри! — укоризненно воскликнула шокированная Гермиона. Она сидела прямо, сжав руки на коленях, и в её глазах читалось непонимание. — Может, он просто в конце года вернётся к своим волшебным зельям, — рассудительно заметил Рон, стараясь разрядить обстановку. — Вдруг этот Слизнорт не захочет остаться надолго. Грюм вот не захотел. Гренория больше ничего не сказала. Но её пальцы сжались на краю стола — побелели костяшки, и она почувствовала, как ногти впиваются в гладкое дерево. Она не отрывала взгляда от преподавательского стола. Снейп по-прежнему не смотрел в их сторону. Сидел, опустив глаза, и только иногда его пальцы чуть заметно сжимались на бокале. Дамблдор прокашлялся. Не только Гарри, Рон и Гермиона отвлеклись на разговоры; по всему залу обсуждали поразительное известие о том, что Снейп наконец-то дождался исполнения своей заветной мечты. Словно не замечая, какую сенсационную новость он только что сообщил, Дамблдор ничего больше не сказал о перемещениях в штате преподавателей. Выждав, пока установится абсолютная тишина, он заговорил снова. Гренория смотрела не на зал. На руку. На правую руку Дамблдора, которая лежала на столе, и край манжеты чуть приподнялся, открывая край черноты. Он не показывал ей. Ни летом. Ни в письмах. Ни словом. Правая рука — почерневшая, безжизненная, как будто чужая. В груди неприятно похолодело. Почему я не знала? — Далее... Как известно всем присутствующим в этом зале, лорд Волан-де-Морт и его сторонники снова действуют в открытую и собирают силы. При этих словах Дамблдора молчание сделалось натянутым, как струна. Где-то на конце стола кто-то выронил ложку, и она с грохотом упала на каменный пол. Гренория не слушала первые секунды. Она смотрела, как дед одёргивает рукав — быстрым, почти незаметным движением, — и чёрная ткань снова скрыла почерневшую кожу. Как будто это мелочь. Как будто это не стоит объяснений. Гарри оглянулся на Малфоя. Малфой, не глядя на Дамблдора, удерживал в воздухе вилку при помощи волшебной палочки — она крутилась медленно, лениво, — как будто речь директора школы не заслуживала его внимания. Гренория перевела взгляд к преподавательскому столу. Снейп сидел неподвижно. Если он и заметил движение рукава — по лицу этого нельзя было понять. Он не смотрел на Дамблдора. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, в пространство между свечами. Он знает, — мелькнула мысль. Конечно, знает. — Мне хотелось бы всячески подчеркнуть, насколько опасна сложившаяся ситуация и насколько важно, чтобы каждый из нас заботился о безопасности Хогвартса. Магическая охрана замка за лето была усилена, у нас появились новые, более мощные средства защиты, но тем не менее все мы, и ученики, и преподаватели, должны быть крайне осторожны и не допускать ни малейшей беспечности. Поэтому я прошу вас, в целях безопасности соблюдайте все ограничения, о которых будут говорить вам учителя, пусть даже это покажется вам обременительным, и в особенности строго выполняйте правило о запрете ученикам выходить после отбоя из своих спален. Заклинаю вас — если заметите что-нибудь необычное или подозрительное в замке или за его пределами, немедленно сообщайте об этом кому-либо из преподавателей. Я верю и надеюсь, что вы будете постоянно помнить о своей безопасности и о безопасности других учеников. Слова текли над залом. Голос Дамблдора, тихий и ровный, разносился под зачарованным потолком, и в голосе не было ни торжественности, ни пафоса — только усталая, спокойная твёрдость. Свечи над головами парили, отбрасывая на стены золотистые, колеблющиеся тени, и в этих тенях лица учеников казались старше, серьёзнее. Гренория слушала — и не слушала. Безопасность. Осторожность. Новые меры защиты. Дед болен. Волан-де-Морт открыт. Снейп идёт в Защиту. Малфой ухмыляется. И она только что использовала патронус — и голова до сих пор чуть кружилась, хотя она старалась не показывать этого. Она опустила взгляд в тарелку. Еда давно остыла, соус застыл тонкой плёнкой, и на дне кубка осталось несколько глотков тыквенного сока. Хоть один год я могу жить без переживаний? Хотя бы один. Без того, чтобы каждый сентябрь начинался с войны. Голубые глаза Дамблдора обвели взглядом зал, и он снова улыбнулся. Он улыбался так же, как всегда. Слишком спокойно. Слишком мягко. Но Гренория видела — улыбка не касалась его глаз. — Но сейчас вас ждут уютные, тёплые постели, какие только можно пожелать, и главная ваша задача на данный момент — хорошенько выспаться перед завтрашними уроками. А потому давайте скажем друг другу: «Спокойной ночи! Пока!» Зал задвигался, загудел, загремел скамьями. Сотни ног зашаркали по каменному полу, заскрипели деревянные сиденья, зазвенела посуда. Где-то кто-то громко засмеялся, кто-то звал друзей, и этот шум нарастал, как приливная волна. Гренория поднялась медленно. Её пальцы всё ещё лежали на краю стола, и она чувствовала, как дерево вибрирует от ударов. Её взгляд в последний раз скользнул к преподавательскому столу. Снейп уже встал. Он поднялся плавно, без суеты, и теперь стоял, чуть склонив голову, будто слушал что-то, чего никто другой не слышал. Чёрная мантия сливалась с тенью, и только бледное лицо выделялось в полумраке. Он не искал её. Он вообще ни на кого не смотрел. Только замер на секунду, а потом развернулся и направился к боковому выходу. Скамьи загремели, ученики задвигались, разговоры вспыхнули сразу со всех сторон. Гренория встала раньше остальных — резко, одним движением. — Ты куда? — успела спросить Гермиона. Её голос был встревоженным, но девушка не обернулась. — Спать, — коротко ответила она. Её хватило. Снейп. Защита. Рука деда. Волан-де-Морт. Малфой. Не ещё не полный контроль над силой. И это только первый день. Она резко развернулась и почти сразу столкнулась плечом с кем-то в проходе. Толпа была плотной, и она не заметила его — он вынырнул из-за спины высокого семикурсника. — Ой, прости, — быстро сказал Пол, отступая в сторону. Он не посмотрел ей в глаза. Не задержался. Просто извинился и ушёл, будто спешил мимо. Будто не хотел связываться. Его спина быстро затерялась в толпе, и только рыжий край мантии мелькнул в потоке учеников. Гренория проводила его коротким взглядом. В груди кольнуло — не боль, а что-то более тупое, более тяжёлое. — Ах, как я могла забыть ещё эту чёртову проблему… — пробормотала она по-русски, сквозь зубы. Несколько человек обернулись. Симус приподнял брови, его лицо в свете свечей стало почти комичным. — Что? — Ничего, — холодно ответила она уже по-английски. Она развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из Большого зала. За её спиной шумел, гудел, смеялся Хогвартс, и в шуме тонули все её мысли. Свечи догорали, и их свет становился тусклее. Где-то наверху, в башнях, ветер завывал в щелях, и в этом вое слышалось что-то тоскливое, осеннее. Первый день всегда был самым тяжёлым. Но этот был тяжелее всех.