Дикая магия

Утро ещё не наступило по-настоящему. Небо над Хогвартсом было серым, влажным, и от Чёрного озера тянуло холодом. В это время в замке почти никто не бодрствовал — только редкие ранние птицы да несколько студентов, которым по какой-то причине не спалось. Гренория уже который день поднималась в пять. Не потому что хотела — просто сон больше не держался. Она ложилась, закрывала глаза, и через час-два просыпалась снова, с ощущением, будто мысли в голове ходят кругами. Поэтому она выходила наружу. Бег помогал хотя бы немного утихомирить магию. Утро было ещё темнее обычного. Над Чёрным озером висел серый туман, трава у кромки квиддичного поля была мокрой от росы. В такое время в Хогвартсе почти никого не было. Гренория уже несколько кругов пробежала вокруг поля. Дыхание сбилось, но это хотя бы заставляло голову на время замолчать. Бег помогал держать магию под контролем, а последние недели она слишком часто чувствовала, как внутри всё дергается и рвётся наружу. Она остановилась у скамьи, провела ладонью по волосам и только тогда заметила, что у ограды кто-то стоит. Пол. Он стоял, облокотившись на деревянный столб, и явно наблюдал уже какое-то время. Гренория несколько секунд смотрела на него молча. Утренний воздух был холодным, и пар от дыхания таял в нескольких дюймах над землёй. Свет только начинал пробиваться сквозь кроны деревьев, и на траве ещё лежала густая, серебристая роса. Потом она спокойно сказала: — Если ты собираешься стоять там ещё минут десять, можешь хотя бы объяснить зачем. Пол усмехнулся уголком рта, но в усмешке не было прежней лёгкости. Он стоял, засунув руки в карманы, и его тень на мокрой траве была длинной, изломанной. — Я пытаюсь понять, ты вообще спишь когда-нибудь. — Иногда. — По виду не скажешь. Она пожала плечами и села на скамью — дерево было холодным, и она поёжилась, но не подала виду. — Ты здесь зачем? — Я спросил первым. — Значит, ответа не будет. Пол вздохнул и подошёл ближе, но остановился на расстоянии. Достаточном, чтобы говорить, но не достаточном, чтобы коснуться. — Я тебя уже несколько дней вижу, — сказал он. — В пять утра. Бегаешь как проклятая. — Очень наблюдательно. — Гренория… Она подняла глаза. Взгляд был спокойный, но холодный — как утренний воздух. — Что? Пол помедлил. Пальцы его нервно теребили край мантии. — Я хотел поговорить. — Мы вроде уже всё обсудили. — Нет, — сказал он тихо. — Мы как раз ничего не обсудили. Она коротко усмехнулась — без радости, одними уголками губ. — Ты прав. Мы отлично всё обсудили твоим исчезновением. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Ветер качнул ветку, и с неё упала капля росы, ударившись о траву с тихим, почти неслышным звуком. Пол провёл рукой по волосам. — После Министерства… — начал он. Она сразу перебила: — Не надо. — Я просто… — Нет, — спокойно сказала она. — Не надо объяснять, что ты испугался. Он замолчал. Его плечи опустились. — Я всё понимаю, — продолжила она ровно. — Там вообще многие испугались. В её голосе не было обвинения. Только усталость — глубокая, тяжёлая. — Просто обычно люди хотя бы говорят об этом. Пол отвёл взгляд. Смотрел куда-то в сторону, на деревья, на небо, которое начинало светлеть. — Я не знал, что сказать. — Поэтому ты решил не говорить ничего. — Я не… Она слегка наклонила голову. — А потом была встреча у Слизнорта. Пол заметно напрягся — желваки заходили ходуном. — И ты всё равно ничего не сказал. Он тихо выдохнул. — Там было полно людей. — Да, — спокойно согласилась она. — Я заметила. Несколько секунд они стояли в тишине. Гренория поднялась со скамьи — трава под её кедами была мокрой, и она оставила тёмные следы. — Ладно. Теперь поговорили. Она уже собиралась пройти мимо, когда Пол вдруг сказал: — Я был идиотом. Она остановилась. Не оборачиваясь. — Это не новость. Пол слабо усмехнулся — в этой усмешке слышалось облегчение и горечь одновременно. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. Он сделал шаг ближе. Теперь его тень упала на её. — Я правда испугался. Она медленно повернулась. Свет утреннего солнца упал на её лицо, высветлив бледность и тени под глазами. — Я знаю. Эта фраза прозвучала тихо — почти беззвучно. — Но ты хотя бы мог не делать вид, что меня не существует. Пол опустил глаза. Его пальцы сжались в кулаки. — Я думал, так будет проще. — Для кого? Он не ответил. Гренория несколько секунд смотрела на него, потом устало провела рукой по лбу. — Пол, я сейчас не в том состоянии, чтобы разбирать чужие страхи. — А свои? Она коротко усмехнулась — в этой усмешке было больше усталости, чем злости. — Со своими я как-то разберусь. Она снова повернулась к замку. Её спина была прямой, плечи расправлены, но в этом спокойствии чувствовалось что-то надломленное. И именно в этот момент, на краю поля, за линией деревьев, тихо остановилась ещё одна фигура. Северус Снейп вышел из тени между деревьями. На нём была тёмная спортивная кофта, и его дыхание было ровным — он только что закончил свою утреннюю тренировку, ту самую, о которой в школе почти никто не знал. Он не собирался задерживаться. Но последние несколько фраз он всё-таки услышал. Его взгляд скользнул по сцене: Гренория, Пол, расстояние между ними, напряжение в её плечах. Никаких объятий. Никакой близости. Просто разговор. И эта её фраза: «Со своими я как-то разберусь». Снейп остановился лишь на секунду. Лицо осталось таким же холодным, как всегда. Но взгляд стал темнее — в нём мелькнуло что-то, что он тут же спрятал. Он уже собирался уйти, когда Гренория вдруг сказала: — И кстати. Пол поднял голову. — Я не бегаю по утрам ради удовольствия. Она на секунду задержала взгляд на траве. — Просто когда перестаёшь спать, надо куда-то девать голову. Снейп услышал эту фразу. И на мгновение его пальцы сжались на рукаве мантии — так сильно, что костяшки побелели. Но через секунду выражение лица снова стало непроницаемым. Он развернулся и бесшумно ушёл обратно к замку, не издав ни звука. Только трава чуть шевельнулась там, где он стоял. На поле Гренория этого не заметила. Неделя после того утреннего разговора на поле прошла для Гренории почти непривычно спокойно. Не потому, что всё стало хорошо — просто внутри будто что-то устало бороться. Устало напрягаться. Устало ждать. Она больше не пыталась поймать взгляд Северуса Снейпа в коридорах. Не искала повода заговорить. Не пыталась понять, почему после того поцелуя всё стало только холоднее. Она задала все вопросы, которые могла задать. И получила тишину. А тишина — тоже ответ. Поэтому она просто перестала. Перестала оглядываться на преподавательском столе. Перестала замедляться у его кабинета. Перестала ждать, что он окликнет её первым. Она ходила на занятия, сидела в библиотеке, разговаривала с друзьями — и внутри неё было пусто. Не больно. Не обидно. Просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены. И в этой пустоте она, как ни странно, чувствовала себя почти свободной. Потому что больше не было этого постоянного напряжения — надежды, которая не оправдывалась, ожидания, которое не сбывалось. Она просто жила. День за днём. И это было легче, чем бороться с тем, кто не хочет быть спасённым. Утро по-прежнему начиналось в пять. За окнами спальни было ещё темно, и только бледная полоска рассвета начинала разгонять ночь. Сон всё ещё приходил урывками — два-три часа, не больше, — поэтому бег стал привычкой. Пустое квиддичное поле, холодный воздух, который щипал лёгкие, несколько кругов по мокрой траве — это помогало держать магию в узде. Роса оседала на кедах, и трава хлюпала под ногами, когда она бежала по знакомому маршруту. Иногда там появлялся Пол. Первые дни разговоры были короткими и осторожными — они бежали рядом, молчали, и только иногда он бросал короткую фразу, а она отвечала односложно. Но постепенно напряжение между ними стало спадать. Пол держался спокойно, без прежней самоуверенности, и Гренория заметила, что он больше не пытается ничего объяснять — просто разговаривает как раньше. О квиддиче, о заданиях, о том, что в Хогсмиде открылась новая лавка с конфетами. Через пару дней он неожиданно подошёл к гриффиндорскому столу за завтраком, где сидели Гарри Поттер, Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. В Большом зале было шумно — золотые тарелки звенели, над столами вился пар от горячей каши, и в воздухе пахло беконом и свежим хлебом. Пол остановился рядом со столом и пару секунд молчал, подбирая слова. Его лицо было серьёзным, и он не улыбался. Рон заметил его первым и сразу насторожился. Его ложка замерла на полпути ко рту. — О. Интересно. Пол остановился рядом со столом и пару секунд молчал, подбирая слова. Свет свечей падал на его лицо, делая тени под глазами глубже. — Я хотел извиниться. Рон скептически поднял бровь. — Уже звучит многообещающе. Пол кивнул. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — За Министерство. Я тогда был грузом. Он помолчал. — И за то, что потом исчез. Он посмотрел на Гарри. — Ты тогда вытянул половину того, что происходило. Я это понимаю. Гарри несколько секунд смотрел на него — в его глазах мелькнуло что-то, не злость, но оценка, — потом спокойно пожал плечами. — Главное, что ты это понял. Рон всё ещё выглядел подозрительно. Он отложил ложку и скрестил руки на груди. — А нам что делать? Аплодировать? Пол усмехнулся — уголки его губ дрогнули. — Нет. Достаточно, если ты перестанешь смотреть на меня так, будто собираешься сбросить меня с метлы. — Это зависит от твоего поведения, — буркнул Рон, но в его голосе уже не было прежней резкости. Гермиона тихо фыркнула — коротко, едва слышно, — и напряжение постепенно рассеялось. Пол сел рядом с ними, отодвинув скамью, и разговор вернулся к обычным школьным темам — квиддичу, заданиям и слухам, которые ходили по школе. Гренория наблюдала за этим молча. Её это устраивало. К концу недели друзья начали замечать, что она стала спокойнее. Не веселее — но будто легче дышала. Её плечи не были так напряжены, и в глазах исчезла та постоянная, тянущая тревога, которая была с ней последние недели. В субботу утром за завтраком она вдруг сказала: — Сегодня после обеда идём в «Три метлы». Рон поднял голову так резко, что чуть не уронил ложку. Она звякнула о тарелку, и несколько человек за столом обернулись. — Ты сама это предложила? — Да. — Я согласен, — мгновенно ответил он. Гарри усмехнулся. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Повод? Гренория слегка улыбнулась — краешком губ, но улыбка была настоящей. — Праздник. Рон заинтересовался ещё сильнее. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Какой? Она сделала глоток сока — холодного, с лёгкой кислинкой, — и спокойно сказала: — Больше никаких подземелий. За столом повисла короткая пауза. Гарри перестал жевать, Гермиона подняла голову, Рон замер. — Подожди… ты про Снейпа? — Да. — Ты больше не занимаешься с ним? — Нет. Рон откинулся на спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло. Его лицо расплылось в широкой улыбке. — Мерлин… вот это я понимаю повод для праздника. Гарри приподнял бровь. В его глазах мелькнуло удивление. — А теперь с кем? — С дедушкой. — С директором? — уточнил Рон, наклоняя голову. — С Альбусом Дамблдором, — спокойно ответила она. Рон тихо присвистнул — звук вышел длинным, почти восхищённым. — У тебя, конечно, уровень репетиторства… Гермиона смотрела на Гренорию внимательнее остальных. Её глаза, тёмные и внимательные, скользили по лицу подруги, по тому, как она держит спину, как её пальцы лежат на кружке. — Тебе стало легче, — тихо сказала она. Это был не вопрос — констатация. Гренория чуть пожала плечами. Жест был лёгким, почти небрежным. — Теперь хотя бы нет подземелий. Рон фыркнул. Он отломил кусок хлеба и отправил в рот. — И этого мрачного взгляда, от которого хочется признаться во всех грехах. Гренория усмехнулась — на этот раз теплее. — Именно. Гермиона мягко кивнула, и в её глазах мелькнуло облегчение. — Тогда это точно стоит отпраздновать. Гарри улыбнулся и потянулся за кувшином с тыквенным соком, наполняя свой стакан. За окнами Большого зала светило солнце, и его лучи падали на стол, высвечивая золотые тарелки и блестящие бока кубков. В воздухе пахло осенью и свободой. Гренория сидела, слушая, как друзья обсуждают, кто что будет заказывать в «Трёх мётлах», и впервые за долгое время ей не нужно было ничего доказывать. Не нужно было ждать. Не нужно было бояться. Просто быть. Вечером в «Трёх мётлах» они заняли большой стол у окна. За окном уже стемнело, и уличные фонари отбрасывали на мокрую брусчатку жёлтые, расплывчатые круги. Внутри паба было тепло и шумно — потрескивал камин, кто-то громко смеялся за соседним столиком, и в воздухе пахло жареным мясом, пряностями и сливочным пивом. Перед ними стояли высокие кружки с шапками густой пены. Рон громко рассказывал о будущей тренировке команды по квиддичу, размахивая руками и чуть не опрокидывая кружку. Гарри спорил с ним о составе, и его голос то и дело перебивал Рона, когда тот начинал слишком увлекаться. Гермиона пыталась время от времени вернуть разговор к разуму, но у неё это плохо получалось — Рон и Гарри были слишком увлечены. Пол слушал и вставлял комментарии, иногда усмехаясь их спорам. А Гренория сидела, облокотившись на стол, и слушала их. Свет от камина падал на её лицо, и тени от ресниц ложились на щёки. Она пила сливочное пиво маленькими глотками, чувствуя, как тёплая сладость растекается по языку. И впервые за долгое время чувствовала, что может просто быть собой. Без подземелий, без напряжения и без ощущения, что каждое слово нужно взвешивать. Рон рассказывал, как он поймает снитч на следующей игре, и она почти улыбнулась. Теперь впереди были занятия с дедушкой. Два занятия с Альбусом Дамблдором прошли спокойно. Они были полезны, но довольно быстро стало ясно — это не совсем то, что нужно Гренории. В кабинете директора было тепло и светло, и в воздухе пахло старым пергаментом и воском. Дамблдор рассказывал о том, как работает обычная магия: как волшебник удерживает поток силы, как соединяет намерение и заклинание, как направляет магию так, чтобы она не разрушала самого заклинателя. Он приводил примеры из своей молодости, вспоминал старые дуэли и исследования. Его голос был мягким, спокойным, и иногда она ловила себя на том, что слушает его, как в детстве — когда он читал ей сказки перед сном. Слушать его было интересно. Но когда дело доходило до практики, всё снова упиралось в одну и ту же проблему. Если Гренория пыталась удержать одну стихию и вызвать вторую — первая просто исчезала. Она стояла в центре кабинета, поднимала руки, и снова — вода, земля, исчезновение. Воздух, огонь, исчезновение. Дамблдор наблюдал молча, и только иногда его брови чуть заметно сдвигались. После второго занятия она честно сказала: — У меня так не работает. Дамблдор посмотрел на неё поверх очков. Свет свечей упал на его лицо, и морщины стали глубже. — Я это вижу. — Тогда я не понимаю, как соединить их. — И я пока не понимаю, — спокойно ответил он. Она слегка удивилась. Её брови приподнялись. — То есть ты не знаешь? — В твоём случае — нет. Он сделал глоток чая — фарфоровая чашка тихо звякнула о блюдце, — и добавил: — Но есть человек, который наблюдает твою магию уже много лет. Гренория сразу нахмурилась. Пальцы её сжались на краю стола. — Только не говори, что это снова Профессор Снейп. — Именно он. Она тихо выдохнула. Воздух вышел из её груди с тихим, почти неслышным свистом. — Я не думаю, что это хорошая идея. Дамблдор не стал спорить. Только чуть наклонил голову. — Возможно. Она посмотрела на него серьёзно. В её глазах, в этом прямом, открытом взгляде, не было вызова — только усталость. — Ты знаешь, как это выглядит со стороны? — Подозреваю. — Второй год одно и то же. Сначала он начинает нормально разговаривать, даже… — она на секунду замолчала, подбирая слова, и её голос стал тише, — даже почти по-человечески. А потом снова холод, дистанция и будто ничего не было. Дамблдор слушал её спокойно. Его пальцы лежали на столе неподвижно. — И каждый раз я должна делать вид, что это нормально. — А ты должна? — мягко спросил он. Она вздохнула. В этом вздохе было всё — и усталость, и горечь, и что-то ещё, что она не могла назвать. — Нет. Поэтому я и не хочу возвращаться к этим занятиям. Дамблдор немного помолчал. В камине что-то щёлкнуло, и сноп искр взлетел вверх. — Северус не из тех людей, кто умеет прямо говорить о том, что чувствует. Гренория тихо усмехнулась. Уголки её губ дрогнули. — Это мягко сказано. — Он предпочитает действовать… обходными путями. Она покачала головой. — Иногда кажется, что у него этих путей больше, чем у всего Хогвартса коридоров. — Возможно, — спокойно сказал Дамблдор. Он посмотрел на неё внимательнее — так, будто видел что-то, чего она сама не замечала. — Но это не значит, что за этими обходными путями ничего нет. Гренория несколько секунд молчала. Смотрела на огонь в камине, на пляшущие языки пламени. — Может, и есть, — тихо сказала она. — Только я уже устала угадывать. Дамблдор кивнул. Движение было медленным, почти печальным. — Это честно. Он поставил чашку на стол и сложил руки перед собой. — Но я бы не советовал принимать окончательные решения в момент, когда ты устала. Она посмотрела на него. — То есть ты всё-таки хочешь отправить меня обратно к нему. — Я хочу, чтобы ты попробовала ещё одно занятие. Она сразу возразила: — Зачем? — Затем, что иногда люди, которые хуже всего умеют говорить, лучше всего умеют показывать. Гренория скрестила руки на груди. Жест был почти защитным. — Профессор показывает в основном холод. — Иногда холод — это тоже форма защиты, — спокойно ответил Дамблдор. Она немного помолчала. В кабинете было тихо — только камин потрескивал да где-то за стеной слышались далёкие шаги. — Если на следующем занятии всё будет так же, я прекращу. — Это будет твоё решение, — кивнул Дамблдор. Он слегка улыбнулся — мягко, почти незаметно. — Но для начала просто сходи на урок. Гренория вздохнула. В этом вздохе уже не было злости — только усталое согласие. — Ты умеешь уговаривать. — Я всего лишь открываю двери, — спокойно сказал Дамблдор. И добавил, глядя ей прямо в глаза: — А заходить в них или нет — всегда решаешь ты.