Дикая магия

Следующее утро первым уроком у Гарри была травология. За завтраком он ничего не говорил Рону, Гермионе и Гренории о вчерашнем уроке у Дамблдора — бо­ялся, что кто-нибудь услышит. Зато он все расска­зал им по дороге к теплицам. Ветер, бушевавший все выходные, наконец-то утих, вернулся загадоч­ный туман, и пришлось дольше обычного искать нужную теплицу. — Ух ты, жуткое дело — Сам-Знаешь-Кто в де­тстве! — тихо сказал Рон. Четверо друзей окружили уз­ловатый пень растения цапень из семейства бешеных огурцов, которое проходили в этом полугодии, и принялись натягивать защитные перчатки. — Но все-таки непонятно, зачем Дамблдор тебе разные такие штуки показывает. То есть все это, конечно, очень интересно и так далее, но для чего это нужно? — Не знаю, — ответил Гарри, вставляя в рот за­щитную пластинку для десен. — Он говорит, что эти уроки очень важны и каким-то образом помогут мне выжить. — А по-моему, возвращаться в прошлое ужас­но интересно, просто дух захватывает, — азартно воскликнула Гермиона. — Вполне логично — как можно больше узнать о Волан-де-Морте. Как иначе ты найдешь его слабые места? — Как прошла последняя вечеринка у Слизнорта? — спросил ее Гарри. Он говорил невнятно из-за пластинки. — На самом деле там было довольно весело, — ответила Гермиона, нацепляя защитные очки. — То есть он, как обычно, нудно бубнил про своих знаме­нитых учеников, и к тому же он без ума от Маклагге­на и от его высокопоставленных знакомых, зато уго­щал разными вкусностями и познакомил нас с Гве­ног Джонс. — Гвеног Джонс? — Глаза Рона расширились за стеклами защитных очков, которые он тоже успел на­деть. — Та самая? Капитан «Холихедских гарпий»? — Точно, — подтвердила Гермиона. — Мне лич­но она показалась немного зазнайкой, но... — Она и правда немного высокомерная, — спокойно добавила Гренория, поправляя перчатки. — Но играет она, конечно, великолепно. — А ну-ка, прекратили разговоры! — строго ска­зала, подходя к ним, профессор Стебль. — Не отста­вайте, все давно приступили к работе. Невилл уже добыл первый огурец! Друзья оглянулись. Ну, точно, Невилл сидел с раз­битой губой и глубокими царапинами на физионо­мии, сжимая в руках неприятно пульсирующий зе­леный плод размером с грейпфрут. — Да-да, профессор, сию минуту начинаем! — сказал Рон и прибавил вполголоса, как только про­фессор Стебль отвернулась: — Эх, Гарри, надо было применить твое заклятие «Оглохни!». — Нет, не надо! — сразу же вскинулась Гермио­на, как всегда страшно рассердившись при намеке на Принца-полукровку и его самодельные чары. — Ладно, хватит болтать. Давайте работать. Она обреченно взглянула на Рона и Гарри; все трое сделали глубокий вдох и ринулись в атаку на корявый пень. Гренория, не говоря ни слова, сразу заняла позицию с другой стороны пня и поправила сползающие защитные очки. Пень моментально ожил: из него выметнулись длинные колючие побеги, со свистом рассекая воз­дух. Один запутался в волосах у Гермионы, Рон от­хватил его секатором. Гарри изловчился перехватить два побега и связать их узлом. Среди шевелящихся, словно щупальца, ветвей открылось отверстие; Гер­миона бесстрашно запустила туда руку, и края отвер­стия тут же сомкнулись, защемив ей локоть. Гарри и Рон, всем весом повиснув на ветках, раздвинули края дырки. Пока они вытаскивали руку Гермионы, Гренория уже успела перехватить один из шипастых побегов и резко прижала его к земле коленом. Гермиона выдернула руку, сжимая в ку­лаке раздутый огурец вроде того, что добыл Невилл. Колючие побеги сразу втянулись обратно, и вот пе­ред ними снова стоит узловатый пень, с виду без­обидный, как обыкновенный старый чурбан. — Знаете что? Когда у меня будет собственный сад, я в нем такие сажать не стану, — объявил Рон, сдви­нув защитные очки на лоб и утирая потное лицо. — Дай сюда миску, — попросила Гермиона, держа пульсирующий плод на вытянутых руках. Гарри подставил миску, и Гермиона с отвраще­нием плюхнула туда огурец. — Нечего привередничать! Выдавливайте сок, это лучше делать, пока плод совсем свежий! — крикнула с другого конца теплицы профессор Стебль. — И вообще, — сказала Гермиона, продолжая раз­говор с того места, на котором он прервался, как будто им минуту назад и не грозил увечьем трухля­вый пень, — Слизнорт устраивает прием по случаю Рождества, Гарри, и уж на этот раз ты не отвертишь­ся, потому что он специально просил меня уточнить твое расписание, чтобы назначить вечеринку на тот день, когда ты наверняка сможешь прийти. Гарри застонал. — Он и меня пригласил, — спокойно сказала Гренория, уже деловито срезая секатором один из побегов. — И, кстати, я не пропустила ни одной его вечеринки. Рон скривился. — Очередная вечеринка только для любимчиков Слизнорта, так? — Да, только для членов Клуба Слизней, — ска­зала Гермиона. Бешеный овощ выскользнул из-под рук Рона, ра­кетой взлетел вверх, ударился о стеклянную кры­шу теплицы и, отскочив, сбил с профессора Стебль старую заплатанную шляпу. Гарри бросился подби­рать его, а вернувшись, услышал, как Гермиона го­ворит: — Слушай, не я придумала такое название — Клуб Слизней... — «Клуб Слизней», — повторил Рон, скривив губы в издевательской улыбке, совсем как Малфой. — Про­сто плакать хочется! Ну, надеюсь, вы приятно про­ведете время. Ты там попробуй закадрить Маклаггена, может, тогда Слизнорт объявит вас королем и королевой Слизней... — Нам разрешается приводить с собой гостей, — сказала Гермиона, у которой отчего-то жарко запы­лали щеки. — Я думала позвать тебя, но если, по-тво­ему, это так уж глупо, не буду навязываться! Гарри посмотрел на Гренорию, чтобы она поясвнила, что произошло за те секунды пока его не было. Она лишь пожала плечами. Весь урок они работали в теплице номер три — было душно, пахло влажной землёй, гниющими листьями и чем-то сладковатым от цветущих растений, которые Профессор Стебль выращивала для уроков. Солнечный свет просачивался сквозь запотевшие стёкла, ложась на столы длинными жёлтыми полосами, в которых медленно кружилась пыль. Закончив, с агрессивной живностью профессор дала новые задания. После их агрессивного диалога оба старались делать вид, что другадруга по просту нет. Рон с ожесточением обрезал увядшие стебли, Гермиона аккуратно пересаживала молодые ростки, а Гарри, прислонившись к стеллажу, чистил секатор от земли. — Кстати, — вдруг сказал Гарри, глядя на Гренорию, которая стояла чуть поодаль, перебирая горшки с кактусами, — а ты кого позовешь? Раз уж ты снова ладишь с Полом… может, его? Гренория на секунду замерла. Её пальцы задержались на шершавой поверхности глиняного горшка, а потом она пожала плечами. — Я пока не знаю, — спокойно сказала она. — Думаю, кого. Она отвернулась к полке, делая вид, что выбирает следующий горшок. На секунду она задумалась, потом вдруг добавила: — Кстати… помните, мы праздновали свободу от Снейпа? Рон фыркнул. Он даже перестал резать стебли и выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Такое трудно забыть. — Дамблдор отдаёт меня обратно на его уроки, — спокойно сказала Гренория. Рон даже выронил секатор. Металл глухо стукнул о каменный пол, и несколько учеников, работавших в другом конце теплицы, обернулись на звук. — Что?! Гарри поднял голову. Он отложил секатор и посмотрел на неё внимательно. — Серьёзно? — Да. Рон помрачнел, его лицо стало красным — то ли от жары, то ли от возмущения. Он нагнулся, поднял секатор и сердито протёр его рукавом. — Ну… можно устроить старый добрый саботаж. Гренория посмотрела на него. В её глазах, в этом спокойном, ровном взгляде, не было ни злости, ни радости. — Если я забью, Снейп решит, что все его труды по дисциплине пошли на чистку котлов. Гермиона, которая до этого молча пересаживала ростки, наконец подняла голову, стараясь не смотреть на Рона ни на секунду, перевела взгляд на Гренорию. — А ты… что чувствуешь? Гренория на секунду отвела взгляд. Она посмотрела в окно, на серое небо, на облака, которые медленно плыли за стеклом. — Я готова поделиться своими чувствами и всем остальным… — спокойно сказала она. — Но не сейчас. Давай в комнате вечером. Гермиона кивнула. Она не подала виду, что знает что-то. Больше никто не спрашивал. Только Рон тяжело вздохнул и снова принялся обрезать стебли, бормоча что-то про «несправедливость мира». Гарри молчал, глядя на свои руки, а Гренория вернулась к горшкам, и её пальцы снова замерли на холодной глине. В теплице было тихо — только шуршали листья да где-то жужжала муха. О вечеринке у Слизнорта больше не вспомина­ли до самого конца урока. Следующие несколько дней Гарри внимательно наблюдал за своими дру­зьями, но Рон и Гермиона держались как обычно, разве что были друг с другом чуточку вежливее, чем всегда. Гарри решил, что ему остается только подо­ждать и посмотреть, как они поведут себя на вече­ринке под действием сливочного пива и интимно­го полумрака в кабинете Слизнорта. А пока у него были более неотложные заботы. Кэти Белл всё ещё держали в больнице Святого Мунго и выписывать пока не собирались, а значит, многообещающей команде гриффиндорцев, которую Гарри так старательно тренировал с самого сентября, не хватало одного охотника. Несколько раз он даже спросил Гренорию, чтобы она вышла на замену, но девушка что-то проговорила о "нежелании чистить котлы до старости" и он перестал. Гарри всё откладывал поиски замены для Кэти в надежде на её возвращение, но матч против команды слизеринцев, первый матч сезона, неумолимо приближался, и в конце концов Гарри пришлось смириться с мыслью, что Кэти не успеет вернуться до игры. Вечером в башне было тихо. Огромные окна гостиной Гриффиндора выходили на тёмное, звёздное небо, и луна, похожая на серебряный серп, отбрасывала на каменный пол бледный, призрачный свет. Камин догорал, и его угли тихо потрескивали, отбрасывая на стены последние красные блики, которые плясали на портретах и старых гобеленах. В комнате было почти пусто — большинство уже разошлось по спальням, и только редкие шорохи да чьи-то шаги на лестнице нарушали тишину. У Гренории была отдельная спальня — небольшая комната на меду крылом девочек и мальчиков, с большим окном выходившим на Запретный лес. Стены здесь были толстыми, каменными, и в них, казалось, застыл вековой холод. На полу лежал выцветший ковёр, который глушил шаги, а в углу стоял старый деревянный шкаф с потёртыми ручками. Сейчас в комнате горел один светильник на столе — маленький, с жёлтым, маслянистым светом, который едва разгонял полумрак, оставляя углы в густой, давящей тьме. За окном лежал туман — плотный, молочный, он клубился вокруг башни, и стекло было мутным, холодным на ощупь. Капли конденсата стекали по стёклам, искажая очертания деревьев, которые казались призрачными, дрожащими силуэтами. Гренория стояла посреди комнаты босиком. Её ступни касались холодного ковра, и она чувствовала, как ворс щекочет пальцы. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и её руки были бледными в тусклом свете — почти прозрачными, с тонкими голубыми венами. Она подняла руки, и тени от пальцев легли на стены. Сначала ничего. Только тишина и напряжение в пальцах — лёгкое покалывание, которое она знала так хорошо. Потом воздух между её ладонями начал едва заметно дрожать — как марево над раскалённой землёй, как дрожь, которая возникает перед землетрясением. Маленький вихрь закрутился между пальцами — сначала почти прозрачный, потом плотнее, с едва уловимым свистом, который был похож на далёкий шум ветра. Пылинки и клочки пергамента на столе потянуло в его сторону, закружились, как снежинки, и одна из них прилипла к чернильнице. Гренория сосредоточилась. Она чувствовала, как воздух сгущается, как он слушается её воли, становится почти осязаемым — прохладным, упругим, как вода. На лбу выступила лёгкая испарина, и она стиснула зубы. — Давай… Вихрь усилился. Он загудел — низко, почти басовито, — и несколько книг на столе чуть сдвинулись. Она медленно повернула ладонь. На другой руке лежала небольшая горсть земли — сухой, тёмной, рассыпчатой, с запахом влажной почвы и прелых листьев. Она взяла её ещё днём из теплицы, и сейчас земля крошилась между пальцами, оставляя на коже тёмные разводы. Пальцы сжались. Земля дернулась и втянулась в вращающийся поток. На секунду воздух и земля переплелись, закрутились спиралью — коричневатая пыль смешалась с прозрачным вихрем, и в этом кружении было что-то завораживающее, почти гипнотическое. Земля заструилась, как вода, и воздух засвистел громче. Получилось. Гренория замерла. Вихрь продолжал вращаться между её руками, и она смотрела на него, не веря своим глазам. В комнате запахло озоном и сырой землёй. И вдруг в голове ясно прозвучал знакомый, холодный голос. Его голос из прошлого занятия: «Это не то задание, что вам давали». Она даже увидела его лицо — насмешливое, с прищуренными глазами. Гренория резко опустила руки. Вихрь рассыпался, воздух снова стал спокойным, только пыль медленно оседала на пол, покрывая тонким серым налётом ковёр и столешницу. Она раздражённо провела рукой по лицу — пальцы пахли землёй и ещё чем-то горьким. — Да знаю я… — пробормотала она. В этот момент дверь тихо открылась. Дерево скрипнуло — старые петли жалобно вздохнули, — и свет из коридора упал на пол узкой жёлтой полосой. Гермиона заглянула внутрь, и её лицо было бледным в полумраке. Она остановилась на пороге, заметив ещё колеблющийся воздух — лёгкое, едва заметное движение, которое осталось после вихря, как рябь на воде. — Вот это… — сказала она. — Это было круто. Гренория повернулась. Гремиона хоть и застала её в расплох, но она была рада еевидеть. — Я не помешаю? — осторожно спросила Гермиона. — Технически — нет, — ответила Гренория. Она подошла к столу, и её босые ступпи тихо ступали по холодному ковру. На столе лежали раскрытые книги — по рунам, по зельям, по теории магии, — и все они были исписаны мелким, аккуратным почерком. — Потому что технически я задание не выполнила. — Почему? — Это должно возникать одновременно. Две стихии сразу. А я делаю по порядку — сначала воздух, потом земля. Гермиона пожала плечами. Она прошла в комнату и села на край кровати, поджав под себя ногу. Пружины тихо скрипнули, и кровать прогнулась под её весом. — Ну… для меня это всё равно выглядит невероятно. Но выглядела она странно — напряжённой и расстроенной. Её плечи были сжаты, и она теребила край мантии, не глядя на Гренорию. В свете лампы её лицо казалось ещё бледнее обычного, и под глазами залегли тени. Гренория заметила это почти сразу. — Что случилось? Гермиона вздохнула. Она попыталась селать нейтральное выражение лица несколько секунд, но все не выходило. — Рон. Гренория фыркнула. Она взяла со стола книгу по рунам — тяжёлый том в кожаном переплёте — и переложила её на другую стопку. — А что на этот раз? — Он… ведёт себя как идиот. — Это не новость. — Нет, ты не понимаешь! — раздражённо сказала Гермиона. Её голос стал выше, почти визгливым, и она вскинула руки. — Он буквально пытается меня сплавить Кормаку! Гренория посмотрела на неё спокойно. Ей часто говорили, что она ведет себя словно старше, правда ли это? От части, из-за невозможности многих эмоций приходилось много анализировать. И сейчас действительно казалось странным, почему ее оба друга не понимают друг дружку. — А ты ему это сказала? Гермиона уставилась на неё. Её глаза расширились. — Ты видишь, как он себя ведёт? Он же сам намекает, что мне лучше идти с Маклаггеном! Гренория пожала плечами. Жест был лёгким, почти небрежным. — Ты только себе хуже таким сделаешь. — В смысле? — В прямом. Она отвернулась к столу и начала складывать книги — аккуратно, корешок к корешку, выравнивая их по краю столешницы. — Чем бы вы там ни развлекались... Гермиона нахмурилась. Её брови сошлись к переносице. — Что это должно значить? — То, что вы оба ведёте себя как дети. Гермиона возмущённо вскинула голову. Её волосы метнулись, и в свете лампы они отливали медью. — Я не веду себя как ребёнок! Гренория обернулась и посмотрела на подругу, ее непослушные волосы выглядели сейчас так, бдто встали дыбом. В глазах горел огонь сопротивления. Она действительно не понимает? — Гермиона… ты хоть раз думала, что ему может быть не всё равно? Гермиона замерла. Её пальцы замерли на краю кровати, побелев на костяшках. — Что? — Что у него могут быть чувства. — У Рона? — почти возмутилась Гермиона. — Ко мне?! Гренория посмотрела на неё долгим взглядом. Её начинало забавлять: то ли Гермиона действительно не видела этих действий Рона по отношению к ней, то ли она стараетс это отрицать. — Да. Гермиона резко покачала головой. Её волосы метнулись, и она провела рукой по лбу. — Нет. Нет, это глупости. — Конечно, — сухо сказала Гренория. — Он просто… — Гермиона запнулась, подбирая слова, и её голос стал тише, — он просто ведёт себя глупо. — Именно. Наступила пауза. В комнате было тихо — только за окном ветер качал ветки деревьев, и туман клубился, задевая стекло. По лицу Гермионы былло видно, что продолжать этот диалог о Роне оа пока не готова. Потом Гермиона осторожно спросила: — Можно я тебя тоже кое о чём спрошу? Гренория слегка вздохнула. Она провела рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь. — Спрашивай. — Что происходит с тобой? Гренория подняла бровь. — Уже месяц, — сказала Гермиона. — Раньше ты буквально рвалась на занятия к Снейпу. Постоянно его защищала. А теперь… ты расстроилась, что их вернули. Гренория какое-то время молчала. Она смотрела на огонь лампы, на жёлтый, дрожащий свет, на тени, которые плясали на стене. В комнате пахло воском, старой бумагой и землёй — от её пальцев. — Я устала. — От чего? — Он играет со мной в горячо-холодно. Гермиона нахмурилась. Её лицо стало серьёзным. — Может… он пытается выстроить дистанцию учителя? Девушка посмотрела на неё. Если не знать всего, что у них происходило так дейсвительно можно было бы сказать. — Гермиона, ты не понимаешь. — Тогда объясни, — сказала Гермиона. — Если хочешь. Если нет — я не буду давить. Гренория некоторое время стояла молча. Она смотрела на свои руки, на следы земли на пальцах, на тонкие шрамы от порезов. Потом сказала, и голос её был тихим, почти беззвучным: — Снейп поцеловал меня в конце лета. Гермиона буквально вскочила с кровати. Пружины жалобно скрипнули, и она застыла, выпрямившись, с широко открытыми глазами. — ЧТО?! Она смотрела на Спеллман так, будто та только что объявила о новой войне. Её лицо побледнело ещё сильнее, и она прижала руку к груди. — Тебя поцеловал СНЕЙП?! — Да. — Ты сказала об этом Дамблдору?! — почти заорала Гермиона. — Это недопустимо! Он преподаватель! Учитель! У него власть над тобой! Гренория устало потерла лоб. Она провела пальцами по вискам, чувствуя, как пульс отдаётся в кончиках пальцев. — Гермиона. — Нет, подожди! — Гермиона ходила по комнате — быстро, почти бегом, её мантия хлопала за спиной, и тени метались по стенам. — Это неправильно! Это вообще— — Гермиона. Она остановилась. Свет лампы упал на её лицо, и оно было бледным, растерянным, с капельками пота на лбу. — Ты, кажется, не поняла. — Чего? — Меня не поцелуй и не правила волнуют. Гермиона нахмурилась. Её губы сжались. На лице появилсь непонимание происходящего. — Тогда что? — То, что после этого он ведёт себя так, будто ничего не произошло. Она говорила спокойно, но в голосе появилась злость — глухая, тяжёлая, как камни, которые ворочаешь с усилием. — Я не жду прогулок за ручку. Не жду романтики. Я вообще ничего не жду. Она усмехнулась — коротко, безрадостно, и уголки её губ дрогнули. — Но меня задело, что после этого он просто… сделал вид, что ничего не было. Гермиона молчала. Она смотрела на Гренорию, и в её глазах боролись понимание и тревога. Её пальцы теребили край мантии. — Просто скажи: «Это была ошибка». Или что-нибудь ещё. Только за окном завывал ветер, и капли конденсата стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Туман за окном стал ещё плотнее, почти непроглядным. Потом Гермиона медленно сказала, и голос её был тихим, почти шёпотом: — Мне это всё равно не нравится. — Я знаю. — И я всё равно считаю, что это неправильно. — Я знаю и это. Гермиона вздохнула и снова села на кровать. Кровать скрипнула, и она опустила плечи, уставившись в пол. — Но… — сказала она наконец. — Теперь хотя бы понятно, почему ты такая злая весь месяц. Гренория фыркнула. Звук вышел коротким, почти насмешливым. — Я не злая. — Очень даже. Она посмотрела на Гермиону. Ей бы хтелось рассказать больше: о чувствах, о тем как ей бы хотелось повторения этого поцелуя. Но это было все не важно, сейчас не важно. — И это не самая раздражающая часть. — А какая? Девушка тихо сказала. Голос её стал почти беззвучным, и она смотрела куда-то в сторону, на окно, за которым клубился туман. — То, что я всё равно иду к нему на следующий урок. Гермиона ничего не сказала. Только смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В комнате было тихо — только за окном туман клубился вокруг замка, и луна скрылась за облаками, оставив только тьму, холод и этот разговор, который повис в воздухе, как туман за окном.