Дикая магия

Завтрак утра среды, как всегда в день матча, проходил бурно. Большой зал гудел, как растревоженный улей, — золотые тарелки звенели, кубки с тыквенным соком стучали о деревянные столы, и над головами учеников парили тысячи свечей, отбрасывая на лица пляшущие жёлтые блики. Как только кто-нибудь из гриффиндорской команды появлялся в Большом зале, слизеринцы начинали громко свистеть и улюлюкать — их свист был резким, пронзительным, он разлетался под зачарованным потолком, смешиваясь с насмешливыми выкриками. Гарри бросил взгляд на потолок и увидел ясное голубое небо — хороший знак. Гриффиндорцы в красном с золотом встретили Гарри и Рона дружными приветственными криками. Гарри, улыбнувшись до ушей, помахал рукой. Рон через силу скривил лицо и покачал головой — его веснушки на бледном лице выделялись ярче обычного, а под глазами залегли тени. — Держись, Рон! — крикнула ему Лаванда. — Я знаю, ты сыграешь блестяще! Рон не реагировал. Он сидел, сгорбившись, и ковырял вилкой в тарелке, даже не глядя на еду. — Чаю? — предложил ему Гарри. — Кофе? Тыквенного сока? — Всё равно, — угрюмо ответил Рон и хмуро надкусил гренок. Хлеб хрустнул, и крошки посыпались на скатерть. Через несколько минут Гермиона остановилась возле них по дороге к своему месту — она так устала от постоянного хамства Рона, что завела привычку завтракать отдельно. Рядом с ней стояла Гренория — в шарфе Гриффиндора, с книгой под мышкой. Свет свечей падал на её лицо, высветляя лёгкий румянец от утреннего холода. — Как настроение, мальчики? — осторожно поинтересовалась Гермиона, глядя Рону в затылок. — Отличное, — сказал Гарри, пододвигая Рону стакан тыквенного сока. Стакан был холодным, и на его стенках выступили капельки конденсата. — Держи, Рон. Выпей. Рон поднял стакан к губам, но тут вдруг Гермиона резко сказала: — Рон, не пей! Гарри и Рон оглянулись на неё. Гарри замер с ложкой в руке, Рон опустил стакан. — С чего это? — спросил Рон. Гермиона смотрела на Гарри, словно не верила своим глазам. Её лицо побледнело, и она прижала руку к груди. — Ты что-то добавил в стакан! Гренория резко перевела взгляд на Гарри. Её брови сошлись к переносице. — Что ты сказала? — спросил Гарри. — Что слышал! Я видела, ты что-то подлил в сок. Пузырёк и сейчас ещё у тебя в руке! — Не понимаю, о чём ты говоришь, — буркнул Гарри и быстро сунул флакончик в карман. Его пальцы дрожали. — Рон, я тебя предупреждаю, не пей! — повторила Гермиона в тревоге, но Рон схватил свой стакан и залпом проглотил сок со словами: — Нечего тут командовать, Гермиона! Гермиона смотрела на них, потрясённая до глубины души. Её губы дрожали, и она сжала кулаки. Наклонившись к уху Гарри, она зашипела: — Тебя за такие дела надо бы исключить! Не ожидала от тебя, Гарри! Гренория тихо добавила, и её голос был ровным, но твёрдым: — Если это правда, Поттер, это нечестно. — Кто бы говорил, — шепнул он в ответ Гермионе. — Давно ни к кому не применяла заклятие Конфундус? Гермиона в гневе зашагала прочь. Её шаги были быстрыми, резкими, и мантия хлопала за спиной. Гренория посмотрела на Гарри ещё секунду, покачала головой и пошла за ней. — Это всё равно нечестно, — тихо сказала она, догоняя Гермиону. — Всё, что он делает — это зелье. Заиндевевшая трава похрустывала под ногами, когда команды вышли на поле. Утренний мороз покрыл лужайки тонким серебристым налётом, и каждый шаг оставлял на траве тёмные, влажные следы. На трибунах уже шумела толпа — сотни голосов сливались в единый гул, флаги развевались на ветру, и воздух был холодным, бодрящим, пахло осенью и азартом. Гренория и Гермиона сидели на гриффиндорской стороне, завернувшись в шарфы. Ветер трепал флаги, но небо было ясным — ярко-голубым, без единого облачка. Солнце светило в глаза, заставляя щуриться, и его лучи падали на зелёное поле, высвечивая игроков. — Давай, Рон! — крикнула Гермиона, когда игроки взлетели. Её голос сорвался от напряжения. — Если он сейчас опять начнёт паниковать, — сказала Гренория, — я лично спущусь и дам ему подзатыльник. Гермиона нервно улыбнулась, но её глаза оставались встревоженными. Матч начался. Слизеринцы сразу пошли в атаку — их метлы рванулись вперёд, и зрители на их половине завопили. Бладжеры свистели в воздухе, и один из них едва не задел Гарри. — Давай, Рон! — снова крикнула Гермиона, вцепившись в перила. Мяч полетел к воротам. Рон качнулся на метле, вытянул руку — и поймал его. Ловушка с глухим стуком приняла мяч, и гриффиндорская трибуна взорвалась криками радости. — Видела?! — Гренория хлопнула ладонями по перилам так, что они зазвенели. — Вот так! — Может, всё-таки не из-за зелья… — пробормотала Гермиона, но всё равно выглядела недовольной. Её губы были сжаты, и она смотрела на поле с тревогой. — Он бы и без него справился, — сказала Гренория. — Но Поттеру обязательно надо было устроить спектакль. Через полчаса Гриффиндор вёл уже шестьдесят — ноль. Счёт менялся на табло с каждой атакой, и толпа ревела всё громче. Джинни носилась по полю, как стрела, и её рыжие волосы развевались за спиной. — Это просто невероятно! — крикнула Гермиона, вскакивая на ноги. Её шарф соскользнул с плеча, но она не заметила. — Джинни сегодня вообще зверь, — заметила Гренория, когда та забила очередной гол — мяч влетел в кольцо с такой силой, что вратарь слизеринцев покачнулся. Толпа снова завопила. Песня гриффиндорцев разнеслась над стадионом: «РОНАЛЬД УИЗЛИ — НАШ КОРОЛЬ!» Рон завис в воздухе и начал дирижировать, как будто руководил хором. Его метла покачивалась, и он раскланивался, поднимая руки. Гренория расхохоталась — громко, открыто, запрокинув голову. — Всё. Теперь он точно зазнается. — Уже зазнался, — сказала Гермиона, но улыбка всё равно прорвалась. Когда Гарри поймал снитч — серебристая вспышка мелькнула в воздухе, и он вытянул руку в последний момент, — трибуны взорвались ревом. Сотни людей вскочили с мест, флаги взметнулись, и воздух наполнился криками «Гриффиндор! Гриффиндор!». Гренория вскочила вместе со всеми. — ДА! Она обняла Гермиону за плечи — крепко, по-дружески, и Гермиона не отстранилась. — Я же говорила! Но через секунду обе замерли, когда Джинни с грохотом врезалась в комментаторскую площадку. Звук был оглушительным — треск ломающегося дерева, звон стекла, и на секунду на стадионе воцарилась тишина. — О господи… — выдохнула Гермиона, прижимая руки к лицу. — Ну… — спокойно сказала Гренория, хотя её голос дрожал от напряжения. — Зато Смиту теперь будет о чём подумать. На поле уже бежали целители, и Джинни, кажется, шевелилась. Гарри приземлился рядом с ней, и толпа выдохнула с облегчением. В раздевалке царила приподнятая атмосфера. Воздух был влажным, пахло потом, мокрой формой и чем-то сладким — кто-то принёс бутылки с сливочным пивом. Игроки хлопали друг друга по спинам, кричали, смеялись. — Будем праздновать в гостиной, Симус мне сказал! — вопил Дин. — Пошли, Джинни, Демельза! Рон и Гарри задержались позже других. Они уже собирались уходить, когда в раздевалку вошли Гермиона и Гренория. Гермиона нервно теребила гриффиндорский шарф, вид у нее был расстроенный, но решительный. Гренория стояла рядом, прислонившись к стене. — Гарри, мне нужно с тобой поговорить. — Гермиона глубоко вздохнула. — Зря ты так поступил. Ты же слышал, что сказал Слизнорт, это незаконно. — И что ты сделаешь — донесешь на нас? — с вы­зовом поинтересовался Рон. — Ребята, вы о чем? — спросил Гарри, отвернув­шись — вроде бы повесить мантию, — чтобы дру­зья не видели, как он улыбается. — Ты прекрасно знаешь о чем! — пронзительно вскрикнула Гермиона. — Ты за завтраком добавил Рону в стакан зелье, приносящее удачу! «Феликс Фелицис»! — Не-а, не добавлял, — сказал Гарри, повернув­шись к ним лицом. — Нет, ты добавил, Гарри, поэтому все и шло так замечательно, и у слизеринцев двое игроков забо­лели, и Рон брал все мячи! — Ничего я туда не наливал! — сказал Гарри, улы­баясь во весь рот. Он сунул руку в карман и достал флакончик, который Гермиона видела у него утром. Флакончик был полон золотистой жидкости, и зали­тая воском пробка была нетронута. — Я хотел, что­бы Рон подумал, будто я так сделал… Он посмотрел на Рона. — Ты брал все мячи, потому что был уверен в своей удаче. А на самом деле ты всё сделал сам! Гренория тихо хмыкнула. — Психологическая манипуляция. Очень в духе Поттера. Гарри снова спрятал флакончик в карман. — На самом деле я пил простой тыквенный сок? — спросил ошеломленный Рон. Гарри покачал головой. Рон уставился на Гермиону. — «Ты за завтраком добавил Рону в стакан “Феликс Фелицис”!» — передразнил он. — Видишь, я и без посторонней помощи умею брать мячи! — Я не говорила, что не умеешь… — начала Гермиона. Но Рон уже шагал к двери. — Э-э… — сказал Гарри в наступившей тишине. — Ну что, пойдем на праздник, что ли? — Иди! — сказала Гермиона, смаргивая слезы. — Меня от Рона сейчас просто тошнит. Не понимаю, что я опять сделала не так… Она резко развернулась и выскочила из раздевалки. Гренория вздохнула. — Вы оба идиоты, — спокойно сказала она и пошла следом за Гермионой. После матча Гренория пошла с Гермионой обратно в башню. Та сначала держалась, только шла слишком быстро и слишком прямо, но, едва за ними закрылась дверь гостиной, стало ясно, что держится она из последних сил. Гермиона села в кресло у камина и начала говорить — не то чтобы связно, скорее резко, обрывками, будто давно сдерживала всё это и теперь не могла остановиться. — Я не понимаю, что я опять сделала не так, — зло сказала она, срывая с шеи шарф. — Он ведёт себя так, будто я его то оскорбила, то предала, то вообще не знаю что. И каждый раз, когда я думаю, что он наконец начал вести себя нормально, он обязательно делает что-нибудь… вот это. Гренория молча села рядом и дала ей говорить. — И ведь это не я, — продолжала Гермиона, — не я весь год бросаю колкости, не я веду себя так, будто мне всё равно, а потом смотрю так, будто все вокруг виноваты. Он же сам… сам… — Она запнулась, сердито вытерла глаза и продолжила уже тише: — Я просто не понимаю, почему с ним всё так сложно. — И не надо мне говорить, что он мальчик, — резко добавила Гермиона. — Я и так это знаю. — Я и не собиралась, — спокойно сказала Гренория. Гермиона хмыкнула сквозь слёзы. Они остались в гостиной — не на празднике, а чуть в стороне, в той части, где было потише. Шум, смех и крики вокруг постепенно только сильнее резали по нервам. Гренория уже начинала думать, что лучше бы увести Гермиону к себе, когда в портретную дверь, смеясь и спотыкаясь, ввалился Рон — и почти сразу за ним Лаванда Браун. Они даже не пытались скрываться. Лаванда повисла у него на шее, её светлые волосы рассыпались по плечам, и она прижалась к Рону всем телом. Рон засмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову, — и в следующую секунду они начали целоваться прямо посреди гостиной, при всех. Их поцелуй был долгим, неуклюжим, с привкусом сливочного пива, и несколько человек вокруг одобрительно заулюлюкали. Гермиона застыла. Она сидела на диване, вжавшись в спинку, и её руки замерли на коленях. На лице у неё не было ничего — буквально ничего несколько страшных секунд: ни боли, ни гнева, ни удивления. Только пустота. А потом оно вдруг побелело так резко, что Гренория испугалась — кровь отхлынула от щёк, оставив кожу бледной, почти прозрачной, и на скулах выступили красные пятна. — Гермиона, — тихо сказала она, наклоняясь ближе. Она пталась понять, стоит ли сейчас увести её или защищать Рона от возможной смертельной угрозы. Та не ответила. Смотрела прямо перед собой, на целующихся Рона и Лаванду, и её пальцы вцепились в край дивана так, что костяшки побелели. — Гермиона. Она резко встала. Движение было быстрым, почти судорожным, и диван качнулся. — Я не могу здесь быть, — сказала Гермиона очень тихо. Её голос дрожал, и она не смотрела на Гренорию. — Пожалуйста. Пойдём отсюда. Гренория сразу поднялась. Она даже не спросила, куда — просто взяла Гермиону за локоть, и они вышли из гостиной быстро, не оглядываясь. Портрет Полной Дамы захлопнулся за ними с глухим стуком. В коридоре было пусто и тихо — только шум праздника глухо доносился из-за портрета, приглушённый, далёкий, словно из другого мира. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени, и воздух здесь был холодным, почти ледяным после духоты гостиной. Гермиона прошла несколько шагов, потом остановилась, прислонилась спиной к стене — камень был холодным, и она вздрогнула, — и вдруг закрыла лицо руками. Её плечи затряслись. — Всё, — сказала она сдавленно, и в её голосе слышалась такая боль, что Гренория замерла. — Всё. Я больше не могу. Она расплакалась — уже не зло, не резко, а беспомощно, как будто в ней что-то наконец сломалось. Слёзы текли по щекам, капали на мантию, и она не вытирала их. Гренория ничего не сказала. Просто подошла ближе и обняла её за плечи. Гермиона была твёрдой, напряжённой, но через секунду обмякла и уткнулась ей в плечо. Гренория стояла молча, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к её свитеру, как вздрагивает Гермиона от каждого всхлипа. В коридоре было тихо — только далёкие голоса за портретом, только их дыхание и этот плач, который не утихал. Потом, когда Гермиона немного успокоилась — слёзы стали тише, дыхание ровнее, — они пошли дальше по коридору, подальше от гостиной и шума. Гренория шла рядом, не отпуская её локтя, и молчала. Она была уверена, что в таком состоянии Гермиону нельзя оставлять одну. Гарри выскочил из портрета, бросился вперёд, вильнул в сторону, обходя Ромильду Вейн, которая что-то кричала ему вслед, и распахнул портрет Полной Дамы. В коридоре никого не было видно — только пустые факелы да тени, которые плясали на стенах. — Гермиона? — позвал он, оглядываясь. Его голос прозвучал гулко в тишине. Но Гермиона и Гренория уже свернули за угол, и их шаги затихли вдали. Гарри остался стоять, растерянный, сжимая в руке снитч, и не знал, куда идти. В портрете за его спиной продолжали смеяться и петь — там было весело, тепло и шумно. А здесь, в коридоре, было холодно, пусто и тихо, как в могиле. Он нашел ее в первой же незапертой классной комнате. Гермиона сидела на учительском столе, а рядом с ней стояла Гренория; над головой у Гермионы кружила стайка щебечущих желтеньких птичек, которых она, по-ви­димому, только что создала прямо из воздуха. Гарри невольно восхитился тем, как четко она выполняет заклинания даже в такую минуту. Гренория обернулась на звук шагов первой, но ничего не сказала. Вид у неё был спокойный, только слишком собранный. — А, привет, Гарри, — сказала Гермиона ломким голо­сом. — Я тут решила поупражняться. — Ага... ну да... они... э-э... здорово у тебя получа­ются, — сказал Гарри. Он не представлял, что можно ей сказать. Попы­тался сообразить, есть ли хоть малейшая возмож­ность, что она не заметила Рона, просто ушла, пото­му что в гостиной слишком шумно отмечали победу, и тут она сказала неестественным тонким голосом: — Рон, кажется, веселится вовсю там, на празд­нике. — Э-э... да? — сказал Гарри. — Не притворяйся, будто не видел, — сказала Гер­миона. — Он не очень-то и прячется, он... Гренория тихо отвела взгляд, давая Гермионе самой сказать это, если та захочет. Дверь у них за спиной с грохотом открылась. К ужасу Гарри, в класс вошел Рон, он со смехом тя­нул за руку Лаванду. Гренория шумно вдохнула и ее плечи поднялись. — О, — сказал он, остановившись на всем ходу при виде Гарри, Гермионы и Гренории. — Ой-ой! — сказала Лаванда и, хихикая, выско­чила из комнаты. Дверь за ней захлопнулась. Наступила жуткая, давящая тишина. Гермиона смотрела в упор на Рона. Рон старательно отводил от нее глаза, но сказал со странной смесью смуще­ния и бравады: — Привет, Гарри! А я все думал, куда ты запро­пастился. Гренория даже не посмотрела на него. Гермиона соскользнула со стола. Стайка золотис­тых птичек по-прежнему порхала у нее вокруг го­ловы, словно странная оперенная модель Солнеч­ной системы. — Напрасно ты заставляешь Лаванду ждать в ко­ридоре, — тихо проговорила Гермиона. — Девушка будет удивляться, куда это ты подевался. Она медленно пошла к двери, держась очень пря­мо. Гренория сразу шагнула за ней. Гарри покосился на Рона. Тот явно был рад, что так дешево отделался. — Оппуньо! — раздался истошный крик у самой двери. Гарри стремительно обернулся и увидел, что Гер­миона с безумным лицом направила волшебную па­лочку на Рона. Желтенькие птички ринулись к нему, словно толстенькие золотые пульки. Рон вскрикнул и закрыл лицо руками, но птички набросились на него, клевали и рвали коготками везде, где только могли достать. — Отвяжитесь! — завопил он. Гренория резко распахнула дверь, пропуская Гермиону вперёд. В последний раз бросив на Рона мстительный взгляд, Гермиона рванула дверь и скрылась за нею. Прежде чем дверь затворилась, Гарри показалось, что он слышит рыдания. Но дверь не захлопнулась до конца — Гренория, не сказав ни слова ни Гарри, ни тем более Рону, вышла следом за Гермионой и тихо прикрыла её за собой. Спеллман догнала Гермиону в коридоре почти сразу. Та шла быстро, не разбирая дороги, и, кажется, даже не замечала, куда идет. — Гермиона, — тихо сказала девушка. Та остановилась только через несколько шагов. Глаза у неё были красные, но она уже пыталась держаться. — Пойдём, — сказала Гренория. — Ко мне в комнату явно эти голодранцы не ворвутся. Она отвела её к себе. Гермиона села на край кровати и снова закрыла лицо руками. — Если хочешь, — спокойно сказала она, — можешь остаться здесь сколько нужно. Гермиона кивнула, пытаясь взять себя в руки. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула, но её плечи всё ещё вздрагивали. В коридоре было тихо — только факелы шипели на стенах, отбрасывая жёлтые, колеблющиеся блики, да где-то далеко, за толстыми стенами, слышались приглушённые голоса празднующих гриффиндорцев. Они некоторое время просто сидели молча, прислонившись к холодной каменной стене. Гермиона сжимала в руках край мантии и смотрела в пол, на трещины между плитами. Гренория сидела рядом, вытянув ноги, и глядела в потолок, где тени от факелов плясали, как живые. Потом Гренория вздохнула и сказала: — Знаешь… я бы тоже хотела поплакать. Гермиона удивлённо подняла голову. Её глаза были красными, на ресницах ещё блестели слёзы. — Правда? — Угу. Или покричать. Она задумчиво посмотрела в окно, за которым клубилась ночная тьма, и в его отражении её лицо было бледным, почти призрачным. — Или запустить стайку птичек прямо в лицо этому холодному Снейпу. Вот прям в нос. Гермиона на секунду застыла — а потом вдруг фыркнула и рассмеялась сквозь остатки слёз. Смех был нервным, срывающимся, но настоящим. — В нос? — Именно, — серьёзно сказала Гренория. — Прямо в переносицу. Чтоб хотя бы раз выглядел так же удивлённо, как все остальные. Она даже изобразила рукой, как птички врезаются в лицо, и Гермиона снова рассмеялась, вытирая глаза. — И что ты будешь делать дальше? — спросила Гермиона, уже спокойнее. Гренория пожала плечами. Свет факелов упал на её лицо, и тени от ресниц легли на щёки. — Сначала я потребую ответы. — У него? — Да. Она провела рукой по волосам — жест был усталым, почти отчаянным. — Я это так не оставлю. У меня магия реагирует на то, что я ни черта не понимаю. Если у меня в голове хаос, то и вокруг всё начинает взрываться. Она чуть усмехнулась — уголки её губ дрогнули. — Когда я в гармонии, я живу вполне спокойно. Без разрушений. Гермиона посмотрела на неё внимательно. В её глазах, ещё влажных от слёз, мелькнуло что-то. — Как ты вообще живешь стакой силой, - спросила вдруг она. Гренория хмыкнула. Звук вышел коротким, почти насмешливым. — Спокойно. Но не без греха. Она встала, подошла к ковру на полу — старому, выцветшему, с потрёпанными краями, — и отодвинула его. Ковёр зашуршал, поднимая облачко пыли. Под ковром был каменный пол… и трещина. Небольшая, тонкая, как паутина, но через неё действительно можно было увидеть кусочек ночной улицы далеко внизу — жёлтые огни фонарей, смутные тени деревьев. Гермиона ошеломлённо уставилась. Её рот приоткрылся. — Это что… — Сегодня подорвала, — спокойно сказала Гренория. Она подняла палочку — древко было тёплым от её пальцев, — тихо произнесла заклинание, и камень стянулся, трещина исчезла, как будто её никогда не было. Только тонкая светлая полоса осталась на память. Гренория вернула ковёр на место и придавила его ногой. Гермиона всё ещё смотрела на пол. Её лицо было бледным, и она теребила край мантии. — Знаешь… — медленно сказала она. — Я всегда думала, что тебе просто тяжело жить с таким даром. Она подняла глаза. — Но получается… ты вообще не можешь жить как все? Гренория рассмеялась — негромко, почти беззвучно. — Нет. Она пожала плечами. — Не могу. Гермиона покачала головой, но теперь уже без той тяжести, что была раньше. — Можно я останусь здесь на ночь? — Конечно, — спокойно сказала Гренория. Она подошла к кровати и села на край. — Только предупреждаю… если вдруг ночью увидишь, что я хожу по комнате в воздухе — не пугайся. Гермиона прищурилась. — В воздухе? — Иногда летаю по комнате. Непроизвольно. Она совершенно серьёзно добавила, поправляя подушку: — Поэтому если что — можешь выйти. Гермиона вдруг оживилась. Она выпрямилась на кровати, и её плечи расправились. — Нет. — Нет? — Ни за что. Она уселась поудобнее, поджав под себя ноги, и сложила руки на коленях. — На это я точно хочу посмотреть. Гренория подняла бровь. — Ради науки? Гермиона кивнула с самым серьёзным видом. Её лицо было торжественным, но в уголках губ пряталась улыбка. — Конечно. Только ради науки.