Дикая магия

Идти на занятия к Снейпу сегодня было сложнее всего. Пару раз Гренория действительно думала забить и последовать предложению Рона. Сердце билось так, будто она пробежала кросс. Мыслей в головек было сотни, и самые главные о том, как же задать вопрос Снейпу о том, что было. И самое важное: как спросить так, чтобы он не закрылся и снова перестал отвечать на вопросы. Когда она подошла к двери кабинета, она остановилась всего на секунду. Свет из-под двери пробивался тонкой жёлтой полоской. Потом открыла дверь. Снейп уже был там. Он стоял у стола, перебирая какие-то записи — пергаменты шуршали под его пальцами, и перо в чернильнице тихо позвякивало о стекло. Свет настольной лампы падал на его лицо снизу, делая тени под глазами глубже, а черты — острее. Он не посмотрел на неё. — Вы опоздали на двадцать секунд, мисс Спеллман. — Я считала, — спокойно сказала она, закрывая дверь. Замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком. — На восемнадцать. Его постоянная особенность секунды по началу её раздражала, а теперь она приняла, что это его особеннсть. Он медленно поднял глаза. Чёрные. Холодные. Те же самые. И от этого почему-то стало только хуже. В груди сжалось — не от страха, а от того, что он смотрит так, будто ничего не произошло. — Мы продолжим работу над контролем стихий, — сказал он. Она не сдвинулась с места. Стояла у двери, прижавшись спиной к холодному дереву, и пальцы её сжимали край мантии. Нужно было решится на этот диалог. Именно она должна начать это обсуждать. — Нет. Снейп замер, и его пальцы перестали перебирать пергаменты. — Простите? — Сначала мы поговорим. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Свет лампы дрогнул, и тени на стенах качнулись. — Это занятие посвящено магии, мисс Спеллман. — А моя магия, — тихо сказала она, и голос её стал твёрже, — сейчас не работает нормально. Он ничего не сказал. Только чуть наклонил голову. — Потому что я ничего не понимаю. Его лицо не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но она заметила, как напряглись его пальцы на столе. Она знала, что именно это движение означало, что он старается сейчас со всех сил держать контроль. — И если вы думаете, что я собираюсь спокойно продолжать занятия, будто ничего не произошло — вы очень плохо меня знаете. Тишина в кабинете стала тяжёлой. Даже камин, казалось, перестал потрескивать. Только где-то за стеной капала вода — кап, кап, кап. Снейп медленно поставил перо на стол. Дерево тихо стукнуло о дерево. — Вы, кажется, забываетесь. — Нет. Она сделала шаг вперёд. Её кеды бесшумно ступили на каменный пол, и тень её упала на стол. — Я как раз всё помню. Его пальцы сжались на краю стола — так, что костяшки побелели. — Мисс Спеллман— — Нет. Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. — Нет, профессор. Не сейчас. Его взгляд стал холоднее. В глазах, тёмных и непроницаемых, мелькнуло что-то — не гнев, но напряжение. — Вы пришли сюда изучать магию. — Я пришла сюда понять, почему человек, который меня поцеловал, на следующий день делает вид, что ничего не было. В эту секунду даже звук капель, которые слышались до этого, будто перестал существовать. Будто всю планету поставили на паузу и оставили только их. Снейп медленно выдохнул. Она знала таким выдохом он обозначает, что он находится в раздражении, и этим пытается его снять. И впервые за весь разговор отвёл взгляд. — Это… — сказал он тихо, и голос его стал глуше, почти беззвучным. — Было ошибкой. Гренория смотрела на него. Тогда дл чего нужно был устраивать все это? Зачем после этого вести себя так холодно? Почему сразу не сказал, что эта ошибка? Зачем заставлять её множество часов жить в догадках и вести себя так холодно? — Тогда вы могли бы просто сказать это. Он поднял глаза. В них было что-то, чего она не могла прочитать. — Вы не понимаете. — Тогда объясните. Он шагнул ближе. Слишком близко. Она чувствовала холод, исходящий от его мантии, и слышала его дыхание — ровное, спокойное, чужое. — Некоторые вещи, мисс Спеллман, не требуют объяснений. — Для вас. Она почти прошептала, и её голос дрогнул: — Но не для меня. Он резко отвернулся. Мантия взметнулась, и край плаща скользнул по краю стола. И когда заговорил снова, голос был холодным, почти преподавательским — таким, каким он разговаривал с учениками на уроках. — Мы продолжим занятие. Она смотрела на него ещё несколько секунд. На его спину, на напряжённые плечи, на руки, сжатые за спиной. Было понятно, что дальше она не сможет вытащить из него больше информации. Но так же это давало понять, что сам профессор, возможно, не считает это ошибкой. Гренория решила пока что больше не анализировать происходящее. Она медленно подняла руки. Воздух между ладонями начал двигаться — сначала едва заметно, потом плотнее. Маленький вихрь закрутился между пальцами, и пыль на столе поднялась лёгким облаком. Снейп наблюдал. Его взгляд скользил по её рукам, по вихрю, по напряжённым пальцам. — Ваша задача, — сказал он, — остаётся прежней. Две стихии одновременно. — Я знаю. — И? Она сжала пальцы. В вихрь втянулась горсть земли — сухой, рассыпчатой, она закружилась в воздухе, смешиваясь с прозрачным потоком. Спираль дрогнула. Разрушилась. Пыль осела на пол тонким слоем. Она раздражённо выдохнула. — Это невозможно. — Ничего невозможного здесь нет. — Для вас легко говорить. У вас нет этого дара. Он посмотрел на неё внимательно. В его глазах, в этом коротком, пристальном взгляде, не было насмешки — только ровная, холодная оценка. — Именно поэтому я могу рассуждать без эмоций. Она фыркнула. Звук вышел коротким, почти злым. — Тогда рассуждайте. Он подошёл ближе к столу. Свет лампы упал на его лицо, и тени от ресниц легли на скулы. — Теоретически это не объединение. Она нахмурилась. — Что? — Вы пытаетесь смешать стихии. Он поднял палочку и нарисовал в воздухе две линии — тонкие, серебристые, они повисли в полумраке. — Но они не должны смешиваться. Линии начали вращаться. Отдельно. Две параллельные орбиты, не пересекающиеся, но движущиеся синхронно. — Они должны существовать одновременно. Она смотрела. Не отрываясь. — Как две орбиты. Он сделал паузу. — Не вихрь. — Система. Гренория медленно повторила движение руками. Воздух снова закрутился — прозрачный, послушный. Земля поднялась — тёмная, рассыпчатая. Но в этот раз она попыталась удержать их отдельно. Не смешивать. Просто держать одновременно. На секунду. Очень короткую. Но получилось. Снейп заметил это. И на долю секунды в его глазах мелькнуло удивление — то самое, которое она так редко видела. Потом исчезло, как будто его и не было. — Слабо, — сказал он. Она усмехнулась. Уголки её губ дрогнули. — Но уже не невозможно. Он ничего не ответил. Только отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен. Урок закончился холодно. Когда она уходила — взялась за дверную ручку, чувствуя под пальцами холодный металл, — он сказал тихо: — Мисс Спеллман. Она остановилась. Не обернулась. — В следующий раз… не опаздывайте. Она посмотрела на него через плечо. Она готова подождать следущего урока и отова получать информацию, хоть по чуть-чуть, но главное: чтобы информация была... — В следующий раз… не уходите от ответов. И вышла. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. В коридоре было холодно, и её дыхание облачком пара таяло в воздухе. Следующая неделя прошла странно спокойно. Гренория проводила время либо с Гарри, либо с Гермионой. Рон, по её мнению, окончательно превратился в задницу. Его постоянные попытки зажиматься с новой девушкой выводили из себя. Казалось, если эта парочка не будет целоваться пять минут, то они испарятся. Поэтому Гренория решила последовать примеру Гермионы и попросту его избегать. С Полом всё неожиданно стало проще. Они поговорили — сидели на холодной скамье у квиддичного поля, глядя на пустые трибуны, — и решили остаться друзьями. Иногда это было даже легче. А вечером она снова тренировалась. В своей комнате, при свете одной лампы, когда за окном клубилась ночная тьма, а в замке затихали последние голоса. Воздух. Земля. Иногда на секунду получалось. Иногда — нет. Но впервые она понимала, как это должно работать. Неделя прошла быстро, но странно. Как будто время тянулось, но при этом ускользало. Она ходила на уроки, разговаривала с друзьями, смеялась — и внутри неё было спокойно. Не радостно. Не пусто. А именно спокойно. Как после долгой бури, когда ветер стихает и остаётся только тишина. Гренория почти не вспоминала разговор со Снейпом — по крайней мере, старалась не вспоминать. Вместо этого она занимала себя чем угодно. Холодные коридоры замка, запах воска и старых книг, голоса студентов, которые эхом разносились под сводами, — всё это помогало не думать. С Гарри они часто шли вместе после уроков. Иногда просто гуляли по территории — по мокрой от вечерней росы траве, мимо Чёрного озера, где вода была тёмной и неподвижной, как зеркало, — иногда сидели в библиотеке, где Гарри больше смотрел в окно, чем читал. Свет уличных фонарей падал на его лицо, и тени под глазами казались глубже. С Гермионой она проводила ещё больше времени. Гермиона теперь почти демонстративно избегала Рона, а если они всё же оказывались рядом, то между ними возникала такая ледяная тишина, что даже Невилл начинал нервничать. В гостиной Гриффиндора, за завтраком, на уроках — везде, где они оказывались в одном пространстве, воздух будто замерзал. Рон, казалось, этого не замечал. Гренория же смотрела на него всё более прохладно. — Он задница, — однажды спокойно сказала она Гарри, когда они шли по коридору мимо портретов, которые делали вид, что спят. Гарри только тяжело вздохнул и ничего не ответил. С Полом всё неожиданно стало проще. Они поговорили в Хогсмиде — в «Трёх мётлах», где горел камин и пахло пряным элем и жареным мясом, — без скандалов, без тяжёлых объяснений. — Я был идиотом, — признал Пол, вертя в пальцах пустую кружку. — Был, — согласилась Гренория. — Мы можем просто… дружить? Она подумала немного, глядя на огонь в камине, на пляшущие языки пламени. — Можем. И это действительно оказалось легче, чем всё остальное. Но каждый вечер она возвращалась к одному и тому же. Комната. Отодвинутый ковёр — старый, выцветший, с потрёпанными краями. Руки. Воздух. Сначала появлялся вихрь — прозрачный, с едва уловимым свистом. Потом она поднимала горсть земли — сухой, рассыпчатой, пахнущей влажной почвой и прелыми листьями. Иногда получалось удержать их отдельно. Иногда всё снова рушилось, и пыль оседала на пол, покрывая ковёр тонким серым налётом. Но одна мысль теперь не выходила из головы. Не смешивать. Система. Орбиты. И когда настал день следующего занятия, она уже знала, что хочет проверить. Кабинет Снейпа был таким же холодным, как и всегда. Воздух здесь не нагревался даже в самые тёплые дни — казалось, сами стены вытягивали тепло, оставляя только сырую, давящую прохладу. Многие ученики чувстввали себя в его кабинете некофортно, но не она. За столько времени нахождения с ним рядом, она почти могла бы уверить кого угодно, что иногда, когда он не ведет себя как холодный и отстраненный человек, тогда очень даже хотелось проводить с ним больше времени. Свет настольной лампы — единственной, горевшей в кабинете, — падал на стол жёлтым, маслянистым кругом, оставляя углы в густом, непроглядном полумраке. Тени от книжных шкафов тянулись по стенам, как длинные пальцы, и в их сплетениях чудились лица. На столе, помимо лампы, лежали аккуратные стопки пергаментов — края их чуть пожелтели от времени, — и стояла чернильница из тёмного стекла, в которой поблёскивала густая, почти чёрная жидкость. Рядом — несколько засохших перьев, и одно из них, ещё свежее, лежало поперёк листа, оставив на нём тонкую, невысохшую полосу. В углу, у самого окна, которого почти не было видно из-за тяжёлой портьеры, стоял высокий стул с прямой спинкой — на нём, казалось, никто никогда не сидел. А в камине, маленьком и узком, едва тлели угли, отбрасывая на стены последние красные, умирающие блики. От них почти не было тепла — только дрожащий, призрачный свет. Он стоял у стола, когда она вошла. Руки сложены за спиной, лицо непроницаемое — такое же холодное, как стены вокруг. Свет лампы падал на его профиль, делая тени под глазами почти чёрными, а скулы — острыми, как лезвия. Его пальцы, длинные и бледные, были сцеплены за спиной, но стоило на них посмотреть в голове присходили воспоминания его прикосновений. Как эти пальцы коснулись её подбородка, щеки, а потом.... Она остановила эту мысль усилием воли. — Мисс Спеллман. Голос его был ровным, без интонаций. Он не смотрел на неё — сквозь неё. — Профессор. Она закрыла за собой дверь. Замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком, и этот щелчок эхом разнёсся по кабинету, затихая в темноте. Она почувствовала, как холодный воздух обхватил её плечи, и пожалела, что не надела шарф. Он внимательно посмотрел на неё. Наконец. Его глаза — тёмные, неподвижные, без блеска — скользнули по её лицу, по рукам, по тому, как она держит спину. В них не было ни насмешки, ни холода — только ровная, выжидающая внимательность. Она чувствовала этот взгляд, как давление. — Вы тренировались. Это не был вопрос. — Да. — Покажите. Она не стала спорить. Гренория сделала шаг в центр комнаты — туда, где каменные плиты были стёрты до блеска её шагами, — и подняла руки. Ладони были холодными, пальцы чуть дрожали от напряжения. Она медленно выдохнула, и пар от её дыхания на секунду повис в воздухе. Воздух между ладонями начал медленно вращаться — сначала едва заметно, как марево над раскалённой землёй, потом плотнее. Маленький вихрь закрутился между пальцами, и пыль на столе поднялась лёгким облаком — серым, почти прозрачным. Она чувствовала, как воздух сгущается, как он становится почти осязаемым, упругим, как струна. Затем она подняла силой немного земли с пола — горсть тёмной, рассыпчатой почвы. Пальцы её сжались, и она не стала втягивать землю внутрь вихря. Она заставила её вращаться рядом. Отдельно. Две орбиты, не пересекающиеся, но движущиеся синхронно. Воздух кружился слева, земля — справа. На секунду. Потом система дрогнула. Земля рассыпалась — тёмная пыль осела на пол, покрыв тонким слоем каменные плиты и её кеды. Вихрь исчез, и воздух снова стал неподвижным, только лёгкое дуновение коснулось её щеки. Гренория выдохнула. Глубоко. С облегчением и разочарованием одновременно. — Пока так. Снейп молчал. Но она видела — он заметил. В его глазах, на долю секунды прошла искра. Он расцепил руки из-за спины, подошел к столу и положил на него ладонь. Она на секунду отвела глаза от него. — Это уже ближе, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти задумчивым. — Я догадалась. Он слегка поднял бровь. Спеллман была готова поклясться, что если бы не границы, в которых он жестко себя держал, то она могла бы сейчас услышать что-то саркастически длинное. — Догадались? — Да. Она пожала плечами. Он мог теоритически предполагать все что угодно, но воплощать то ей. — Вы же сказали — не смешивать. Он некоторое время смотрел на неё. В кабинете было тихо — только камин потрескивал да где-то за стеной капала вода. Его пальцы снова замерли на столе. — Для человека без дара, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за вечер мелькнуло что-то, похожее на усталую иронию, — я иногда оказываюсь полезным. — Иногда. В камине что-то щёлкнуло, и сноп искр взлетел вверх, на секунду осветив потолок, а потом погас. Тени на стенах качнулись. Он сделал шаг ближе. Теперь они стояли в двух шагах друг от друга, и она чувствовала холод, исходящий от его мантии, и слышала его дыхание — ровное, спокойное. Его запах окружил ее полностью. Она каждый раз заставляа не вдыхать тот аромат глубоко, что бы не терять концентрацию. И каждый раз проваливала эту задачу. — Но вы всё ещё делаете главную ошибку. — Какую? — Вы пытаетесь контролировать силу. — А что ещё с ней делать? — Сначала понять. Она нахмурилась. Конечно, он бы не похвалил никогда в открытую, но ей казалось, что принцип она поняла полностью. — Это одно и то же. — Нет. Он остановился перед ней. Слишком близко. Теперь она видела каждую морщинку у его глаз, каждую тень на его лице. Её дыхание сбилось. Каждый раз, когда он подходил так близко, в её памяти всплывал поцелуй. — Когда магия возникает из гармонии, она не требует контроля. Её глаза потемнели. Она почувковала, как внутри, там, где жила её сила, что-то дрогнуло. Гренория и сама бы хотела гармонии внутри, но, к сожалению, нарушитель покоя внутри стоял перед ней. — Тогда у меня плохие новости. — Какие? — Сейчас у меня с гармонией большие проблемы. Он смотрел на неё молча. Так долго, что она уже хотела отвести взгляд — но не отвела. Выдержала. Если вокруг и были какие-то звуки, то она не слышала ничего. Мозг будто отключил все звуки внешней среды. — Вы знаете почему. Он отвернулся. Очень резко. Мантия взметнулась, и край плаща скользнул по краю стола, едва не сбросив чернильницу. Он отошёл к окну, и его тень легла на стену огромной, искажённой фигурой. — Мы обсуждали это. — Нет. Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. — Мы не обсуждали. Снейп подошёл к столу. Его голос стал холодным — тем ледяным тоном, которым он разговаривал с учениками, когда хотел прекратить разговор. Но в этой ледяной ровности она слышала напряжение. — Это было ошибкой. — Вы уже говорили. — Тогда примите это. Гренория вдруг рассмеялась. Тихо. Без веселья. В смехе слышалась горечь — и ещё что-то, похожее на усталость. — Вы правда думаете, что всё так просто? Он повернулся. Свет лампы упал на его лицо, и на секунду она увидела в его глазах что-то — не гнев, не холод, а что-то более живое. — Для вас — должно быть. Она шагнула ближе. Теперь они стояли почти вплотную. — Вы меня поцеловали. Тишина. Огонь в камине тихо треснул, и уголёк выпал на каменный пол, зашипев и погаснув. — А потом месяц делаете вид, что меня не существует. И только через меяц холодного отношения, вы говорите про ошибку. Он сжал пальцы на краю стола — так, что костяшки побелели, и дерево жалобно скрипнуло. — Я выполняю свои обязанности. — Нет. Она покачала головой. Её голос был тихим, но твёрдым. — Вы убегаете. И пока я лично понять не могу: от меня или от себя. Он смотрел на нее почти не моргая. В его глазах, тёмных и непроницаемых, мелькнуло что-то — не гнев, но боль. Настоящая, острая, как удар ножа. — Вы понятия не имеете, о чём говорите. — Тогда объясните. Он смотрел на неё так, словно боролся с чем-то внутри. . И вдруг он сказал тихо — так тихо, что она едва расслышала сквозь стук собственного сердца: — Моя душа проклята. Гренория замерла. Свет лампы упал на её лицо, и она перестала дышать. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене — старые, настенные, с маятником, который мерно раскачивался. Он продолжил, и голос его был спокойным, но в этой спокойствии слышалась тяжесть веков: — Я не для вас. Слова прозвучали спокойно. Но в них было что-то окончательное — как приговор, который не обжалуют. Она долго смотрела на него. На его лицо, на тени под глазами, на сжатые пальцы. — Это не объяснение. — Это всё, что вы получите. — Нет. Она покачала головой. Он опять говорил загадками, а самое главное, что в этих словах не было ничего про то, что он бы не хотел. — Вы просто снова прячетесь. Его голос стал опасно тихим. В нём зазвенела сталь. — Мисс Спеллман— — Нет. Она не отступила. Сделала ещё шаг, хотя сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. — Я не прошу вас быть со мной. Она смотрела прямо ему в глаза. — Я прошу вас не делать из меня идиотку. Секунда. Две. Три. В его глазах на мгновение мелькнула боль. Настоящая, не притворная, — такая, которую он прятал годами. Она увидела её — и в этот момент поняла, что он не просто закрывается. Он боится. Но он тут же закрылся — лицо стало каменным, как стена, и взгляд снова стал пустым. — Урок окончен. Она не сдвинулась с места. Стояла, чувствуя, как дрожат колени. — Профессор— — Урок. Окончен. Его голос был ледяным. Таким ледяным, что она почувствовала, как воздух вокруг неё застыл. Гренория медленно опустила руки. Пальцы её дрожали, и она сжала их в кулаки. Повернулась. И пошла к двери. Её шаги были ровными, но внутри всё дрожало — каждая клетка, каждая мышца, каждая мысль. Когда она уже взялась за ручку — холодный металл обжёг пальцы, и она почувствовала, как дерево двери шершавит кожу, — он сказал тихо, почти беззвучно: — Вы сделали прогресс. Она остановилась. Не обернулась. Только замерла, прижавшись лбом к холодной створке. — Со стихиями. Она кивнула. Один раз. Коротко. — Хорошо. И вышла. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. В коридоре было холодно, и её дыхание облачком пара таяло в воздухе. Она прислонилась к стене — камень был ледяным, и этот холод пробирался сквозь мантию, сквозь свитер, добирался до костей. Закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и она никак не могла унять эту дрожь. В ушах всё ещё звучал его голос: «Моя душа проклята». И эти слова бились в ней, как птица в клетке, не находя выхода. Следующие недели были напряжёнными. Гренория продолжала тренироваться. В своей комнате, при свете одной лампы, когда за окном клубилась ночная тьма, а в замке затихали последние голоса. Иногда получалось удержать две стихии несколько секунд — воздух и землю, воду и воздух, землю и огонь. Иногда всё рушилось, и она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая кулаки. Снейп больше не возвращался к тому разговору. На занятиях он был холоден и сдержан — как всегда. Но она всё равно чувствовала — что-то изменилось. В его взгляде, в паузах между словами, в том, как он иногда смотрел на её руки, когда она поднимала стихии. А к концу октября Слизнорт наконец сообщил, встретив её в коридоре после обеда: — Ах, мисс Спеллман! Вашу книгу доставят на следующей неделе. Он улыбался, потирая руки, и его усы довольно топорщились. И это стало началом совершенно другой истории.