Дикая магия

Через несколько дней после очередного занятия со Снейпом она снова встретила профессора Слизнорта. Это произошло в коридоре возле кабинета зельеварения — в том самом месте, где воздух был особенно сырым и пахло металлом и старыми камнями. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая жёлтые, маслянистые блики, и тени от них тянулись по полу длинными, колеблющимися полосами. Слизнорт, как всегда, выглядел довольным жизнью и слегка запыхавшимся — его грузное тело двигалось с трудом, а на лбу блестели капельки пота. Он нёс под мышкой стопку пергаментов и тяжело дышал, будто только что поднимался по лестнице. — Ах, мисс Спеллман! — радостно воскликнул он, заметив её. — Как раз собирался вас искать! Гренория остановилась. Её кеды тихо скрипнули по каменному полу. — Профессор? Он заговорщически понизил голос, оглянулся по сторонам и наклонился к ней. — Кажется, я наконец-то получил ту книгу, о которой вы спрашивали. Она почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — как затвор, который наконец встал на место. Сердце ускорилось. — Правда? — Да-да, — важно кивнул Слизнорт, и его усы довольно встопорщились. — Правда, пришлось немного подождать, но теперь она у меня. Извините за что вам пришлось её долго ждать. — Спасибо вам огромное. Такие знания я готова подождать и чуть больше. Это прозвучало искренне. В её голосе слышалось облегчение, которого она не могла скрыть. Слизнорт расплылся в довольной улыбке. Его щёки порозовели, и он похлопал себя по животу. — С таким усердием вы меня скоро разорите, мисс Спеллман. Она улыбнулась — краешком губ, но искренне. — Я постараюсь быть осторожнее. — Нет-нет, — отмахнулся он. — Я всегда рад поддержать талантливых учеников. Книга, о которой шла речь, была о древних проклятиях и, судя по всему, увесистой и старой — как раз то, что нужно. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, запах вековой пыли. Гренория уже почти чувствовала его в руках. Она уже собиралась идти в сторону лестницы, когда почувствовала знакомое присутствие. Холод. Тонкий, едва уловимый, но узнаваемый до дрожи. Он был здесь. Снейп. Он стоял у дверей своего кабинета — в тени, почти сливаясь с чёрным камнем, — и смотрел на неё. Свет факелов падал на его лицо, делая его лицо похожее на статую из Греции. Она не знала, как давно он там был. И слышал ли разговор. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Коридор замер, даже факелы, казалось, перестали потрескивать. — Вы интересуетесь редкими книгами, мисс Спеллман? — холодно сказал он. — Иногда. — Осторожнее. — Почему? Он слегка наклонил голову. В его глазах, тёмных и неподвижных, мелькнул огонек. — Некоторые книги содержат больше правды, чем хотелось бы их читателям. Она чуть усмехнулась — уголки её губ дрогнули. — Это зависит от того, кто их писал. И как их будет воспринимать читатель. В его глазах мелькнула тень. Очень короткая. Она исчезла быстрее, чем он успел моргнуть. — Именно. Он открыл дверь кабинета — тяжёлая створка скользнула в сторону, пропуская его внутрь, — и бросил через плечо: — Не опаздывайте на следующее занятие. Она кивнула. — Постараюсь. И пошла дальше по коридору. Её шаги были ровными, но внутри всё ещё колотилось сердце. Но уже через несколько шагов её догнала странная мысль. Она сама не знала, почему. Иногда записи на полях книг. Иногда формулировки заклинаний. Иногда то, как Снейп объяснял магию. Слишком похоже. Слишком. Она остановилась у окна. За стеклом клубилась ночная тьма, и в отражении она видела своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. И тихо сказала сама себе: — У него был ученик. Она вспомнила записи в учебнике Гарри. Почерк — мелкий, острый, с резкими наклонами. Замечания на полях — точные, насмешливые, иногда жестокие. Хитрые заклинания, которых не было в обычных книгах. Кто-то, кто очень хорошо знал Снейпа. И вдруг поняла. — Или… Она нахмурилась, и её пальцы сжались на подоконнике. — Или он сам это писал. Мысль была настолько неожиданной, что она даже тихо рассмеялась — коротко, безрадостно. — Нет. Но всё равно почему-то не смогла выбросить её из головы. Вечером того же дня она снова сидела у себя в комнате. Свет настольной лампы падал на стол, оставляя углы в полумраке, и тени от книг тянулись по стене. За окном было темно, и ветер качал ветви деревьев, заставляя их скрести по стеклу. Вихрь воздуха вращался между ладонями — прозрачный, с едва уловимым свистом. Земля медленно поднялась рядом — тёмная, рассыпчатая, пахнущая влажной почвой. Две орбиты. Система. На этот раз они продержались почти три секунды. Потом всё рассыпалось — земля осела на пол, вихрь исчез, и только лёгкий ветерок коснулся её лица. Гренория выдохнула и опустила руки. Пальцы её дрожали. И вдруг поймала себя на мысли. Если он прав… Если гармония действительно делает магию стабильной… Тогда её магия сейчас не просто нестабильна. Она… взрывоопасна. Она тихо усмехнулась. — Отлично. И где-то глубоко внутри снова прозвучал его голос: «Моя душа проклята». Она закрыла глаза. — Тогда разберёмся. Через несколько дней после этого к ней пришло короткое письмо. Оно лежало на подносе за завтраком — маленький пергаментный квадрат, сложенный втрое, без печати. Тонкий косой почерк — она узнала его сразу, ещё до того, как развернула. Чернила были чёрными, почти въевшимися в бумагу, и в изгибах букв чувствовалась та же напряжённая сдержанность, что и в самом авторе. Приглашение. Она поднялась в кабинет директора вечером. Коридоры Хогвартса были почти пусты — только редкие привидения проплывали сквозь стены, да факелы горели тускло, отбрасывая на каменный пол длинные, колеблющиеся тени. Воздух был прохладным, с запахом воска и старого камня, и где-то далеко, в глубине замка, слышались приглушённые голоса — последние ученики расходились по гостиным. Горгулья пропустила её без вопросов — только посторонилась, и стена с тихим шорохом разошлась, открывая узкий проход. Винтовая лестница медленно поднялась, и её шаги отдавались глухим эхом, уходящим вверх, в темноту. Каждая ступень была холодной, и она чувствовала, как холод пробирается сквозь тонкие кеды. Перила были гладкими, отполированными сотнями рук, и она машинально провела по ним пальцами, поднимаясь. Когда она вошла, кабинет Дамблдора был залит мягким, золотистым светом. Сотни свечей парили под высоким потолком, их пламя едва заметно дрожало, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие блики. В воздухе пахло старым пергаментом, дымом из камина и чем-то сладковатым — может быть, травами, которые Дамблдор заваривал себе в чай. . Дамблдор сидел за столом и, как обычно. Его лицо было бледным в свете свечей, морщины казались глубже, а глаза — ярче, почти прозрачными. Белая борода мягко лежала на груди, и он держал руки сложенными на столешнице — длинные, сухие пальцы, с чуть заметной дрожью. Втора рука была такой же черной, как и раньше, казалось проклятие никуда не двигалось. В камине горел огонь — высокий, жаркий, — и его блики плясали на стенах, отражаясь в стеклянных дверцах книжных шкафов. Угли тихо потрескивали, и иногда сноп искр взлетал вверх, на секунду освещая потолок, а потом гас. — Гренория, — мягко сказал он. — Рад тебя видеть. Его голос был тихим, чуть хрипловатым. — Привет, дедушка. Она села в кресло напротив. Дерево было тёплым — от камина, от близости огня, — и она чувствовала, как оно принимает её вес, как мягкая обивка обхватывает спину. Кресло было глубоким, и она чуть утонула в нём, но не стала поправляться. — Как прошли занятия? — спросил Дамблдор. — С тобой или со Снейпом? Он улыбнулся — мягко, чуть устало, и уголки его губ дрогнули. — С обоими. Она пожала плечами. Жест был лёгким, почти небрежным. — С тобой — интересно. Но это не совсем моя магия. Он кивнул. Свет свечей упал на его лицо, и тени под глазами стали глубже, а морщины вокруг рта — чётче. — Я и не ожидал другого. — Ты рассказываешь истории. — Иногда истории важнее заклинаний. — Сегодня тоже будет история? Дамблдор чуть склонил голову. Серебряные волосы блеснули в свете свечей. — Сегодня я расскажу тебе о твоей матери. Она замерла. Пальцы её, лежавшие на коленях, сжались — ногти впились в ладони, оставляя короткую, острую боль. Сердце на секунду пропустило удар. — О Виктории? — Да. Он немного помолчал, глядя на огонь в камине. Пламя лизало поленья, и угли тихо потрескивали, рассыпаясь красными искрами. Мама... Скорее сейчас Витория. После третьего курса родители перестаои ей писать и интересваться о том, как проходят её дела. Сначала она думала, что они попросту заняты, как раньше. Они в России постоянно были в работе и оставляли ее разным бабушкам с подъезда... Но они уже не писали третий год... Она уже достаточно выросла чтобы понять, что они попросту вычеркнули ее из своей жизни. В любом случае: узнать что-то о семье будет ей полезно. — В детстве она была очень похожа на тебя. Гренория удивлённо подняла брови. — Упрямая? — Чрезвычайно. Он улыбнулся — в этой улыбке было что-то тёплое, но грустное, как воспоминание о чём-то потерянном. — И талантливая. Он поднялся и медленно прошёлся по кабинету. Его шаги были бесшумными — мягкие домашние туфли скользили по каменному полу, — и только мантия тихо шуршала, касаясь стульев и столов. Тень его тянулась за ним длинной, колеблющейся полосой. — Но в юности она решила, что не хочет иметь со мной ничего общего. — Почему? — Потому что я был Дамблдором. — Понимаю, сказалаона усмехнувшись. — Она считала, что я слишком вмешиваюсь в жизни людей. Он остановился у окна. За стеклом была только тьма и редкие звёзды, холодные и далёкие. Луна скрылась за облаками, и только слабый серебристый свет пробивался сквозь их рваные края. — И, возможно, была права. Гренория молчала. Только смотрела на его спину, на то, как напряжены его плечи под мантией, как он стоит, выпрямившись, но в этой прямоте чувствуется тяжесть прожитых лет. — Но однажды она всё равно вернулась. — Почему? Дамблдор повернулся и посмотрел на неё. — Потому что любовь иногда оказывается сильнее упрямства. Она ничего не ответила. Только отвела взгляд к камину, к пляшущим языкам пламени, к углям, которые тлели красным, как живые глаза. Тогда он продолжил. Голос его стал тише, почти задумчивым: — Твоя бабушка, Джейн, помогала мне почти во всём. — Я знаю о ней очень мало. — Она была удивительным человеком. Он тихо улыбнулся — одними глазами, краешками губ. — И она верила, что любовь — это не чувство. — А что? — Выбор. — Странная теория, задумчиво произнесла она. — Возможно. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Но иногда она оказывается очень точной. Она отвела взгляд. Смотрела на свои руки, на бледные пальцы, на тонкие шрамы на костяшках, которые остались после того лета, после Министерства. — Ты специально об этом говоришь? — Нет. Он снова сел в кресло. Дерево скрипнуло под его весом, и он откинулся на спинку, сложив руки на животе. — Но мне кажется, тебе это может пригодиться.

***

Даже камин в кабинете Снейпа почти не помогал — огонь только бросал длинные тени на стены, делая комнату ещё более мрачной. Пламя было низким, угли тлели тускло, и от них почти не шло тепла — только давящий, красный свет, который делал тени глубже, а лица — более резкими. Каждый раз возвращаясь, она фиксировала изменения в его лице. Если тени под глазами - то плохо спал и долго работал, если глаза смотрят напряженно на нее, значит опять что-то случилось на уроке у студента страшное и он старается контролировать пространство вокруг больше. Гренория вошла без стука. Тяжёлая дверь скользнула в сторону, и она шагнула внутрь, не задерживаясь на пороге. Она больше не делала паузу у двери. Не ждала. Не боялась. — Мисс Спеллман. Голос его был ровным, холодным, как всегда. Он стоял у стеллажа с книгами, казалось, что он выбирает книгу на вечер, но она слишком хорошо знала, что это не так. — Профессор. Они больше не обменивались лишними словами. Не спрашивали, как дела. Не отвлекались на пустые фразы. Он просто указал на центр комнаты, — и сказал: — Покажите. Она уже знала порядок. Руки поднялись сами — ладони холодные, пальцы чуть дрожат от напряжения. Она чувствовала, как магия шевелится внутри, как она откликается на её зов — неохотно, но послушно. Сначала воздух. Маленький вихрь между ладонями — прозрачный, с едва уловимым свистом, похожим на далёкий ветер. Он кружился, затягивая пылинки, и на столе зашелестели пергаменты. Потом земля. Крошечные частицы каменной пыли поднялись с пола — серые, почти невесомые, они закружились в воздухе, как рой мошек. Не внутрь вихря. Рядом. Две оси. Две орбиты. Система. Она чувствовала, как магия выстраивается в знакомую структуру. В последние недели это стало почти привычным — каждый вечер, после уроков, она стояла посреди комнаты и тренировалась, пока не начинали ныть руки. Пять секунд. Семь. Десять. Она удерживала их дольше, чем раньше. Дольше, чем когда-либо. Снейп наблюдал молча. Его лицо было непроницаемым — каменная маска, за которой ничего не прочитать. Но она заметила, как его пальцы чуть заметно напряглись на стеллаже. Как он слегка подался вперёд, когда вихрь начал кружиться ровнее. Как в его глазах на секунду мелькнуло что-то — не удивление, но внимание. — Лучше, — сказал он наконец. Она опустила руки. Пальцы её дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь. — Всё равно нестабильно. — Это естественно. — Нет. Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. — Это не из-за магии. Он посмотрел на неё внимательнее. Было видно по его взгляду, что эти фразы заставляют его нервничать, а для Снейпа испытывать эмоции равно раздражению. — Продолжайте. Она снова подняла руки. Воздух закрутился. Земля поднялась рядом. Но в этот раз её мысли уже были не о магии. О нём. О его фразе «Я не для вас», которая звучала в голове каждый вечер, каждую минуту, каждый раз, когда она закрывала глаза. О том, как он каждый раз закрывается, стоит разговору приблизиться к чему-то настоящему. Как стена вырастает между ними — невидимая, но твёрдая, как камень. Почему ты меня поцеловал? Система дрогнула. Вихрь резко ускорился — засвистел громче, злее. Земля рванулась внутрь, как будто хотела слиться с воздухом, уничтожить границы. Гренория резко сжала пальцы, пытаясь разделить потоки, вернуть их на свои орбиты. Но магия уже реагировала на её состояние. Она чувствовала, как сила пульсирует в пальцах, как она рвётся наружу, не желая подчиняться. Комната содрогнулась. Воздух взорвался порывом ветра — таким сильным, что закачались стеллажи и с полок посыпались банки. Стекло зазвенело, и одна из банок упала на пол, разбившись вдребезги. Каменная пыль поднялась в воздух, закрывая обзор — серая, плотная, она оседала на лице, на руках, на одежде. Книги со стола Снейпа разлетелись по комнате, и их страницы зашелестели, как стаи испуганных птиц. Он мгновенно поднял палочку. — Finite. Но поток не остановился сразу. Вихрь ещё секунду бился в воздухе — яростно, неистово, как раненый зверь, — и только потом рассыпался. Банки на полках зазвенели, и ещё одна упала и разбилась, расплескав по полу густую, тёмную жидкость, которая потекла между камнями. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Пергаменты медленно опустились на пол, и пыль осела, покрывая всё тонким серым налётом. Где-то в углу тихо капала вода — может быть, из разбитой банки, может быть, из старой трубы. Гренория тяжело выдохнула. Её грудь ходила ходуном, и она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Чёрт. Снейп смотрел на неё. Слишком внимательно. Его глаза осматривали ее несколько раз с ног до головы, будто пытались просканировать. Он не опускал палочку. — Вы потеряли концентрацию. — Я заметила. Она провела рукой по волосам — жест был усталым, почти отчаянным, — и почувствовала, как пальцы дрожат, касаясь висков. — Это не из-за задания. Он ничего не сказал. Только сжал палочку в руке — крепче, чем обычно, так, что костяшки побелели. — Я умею удерживать систему. — Да. Она резко подняла на него глаза. В них горел холодный, ровный огонь — тот самый, который она сдерживала весь вечер. — Тогда почему каждый раз, когда мы начинаем говорить о чём-то кроме урока, вы делаете вид, что ничего не происходит? Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают угли в камине. Снейп медленно опустил палочку. Её кончик коснулся дерева стеллажа, и дерево тихо стукнуло о дерево — глухой, окончательный звук. — Потому что это разумнее. — Для кого? — Для вас. Она усмехнулась. Каждый раз, когда она хотела получить информацию он всегда отвечал не про себя, а про нее, про её безопасность. И это раздражало больше всего. Вголове постоянно возикал вопрос: "А ты то что хотел бы?!" — Опять. Он посмотрел на неё так, словно пытается удержать себя. В его глазах, тёмных и неподвижных, что-то дрогнуло — не гнев, не холод, а что-то более живое, что он тут же спрятал. Он поджал губы, полностью пытаясь вернуть себе контроль. — Мисс Спеллман. — Нет. Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым, и её волосы упали на лицо, но она не поправила их. — Я не буду притворяться, что меня это не касается. Он вдруг сделал шаг ближе. Тень его легла на стол, перекрывая свет лампы. Воздух между ними стал плотнее, и она почувствовала холод, исходящий от его мантии, и запах сухих трав и старого пергамента. Она снова сделала эту ошибку, она снова вдохнула глубоко. Глаза закрылись на секунду и она заставила открыть себя их. — Именно это вы и должны делать. Она замерла. Пальцы её, лежавшие на краю стола, сжались, ногти впились в дерево. — Почему? Он долго молчал. В камине что-то щёлкнуло, и сноп искр взлетел вверх, на секунду осветив потолок, а потом погас. Тени на стенах качнулись. И наконец сказал тихо — так тихо, что она едва расслышала сквозь стук собственного сердца: — Потому что вы не представляете, какие силы сейчас движутся. Она нахмурилась. Профессор Снейп последнее время разговаривал только короткими загадками. На любые попытки получить больше информации, он уходил в себя. — Это опять звучит как загадка. — Это предупреждение. — Тогда объясните. Он смотрел на неё так долго, что ей стало не по себе. В его глазах, в этом долгом, изучающем взгляде, было что-то, чего она не могла прочитать. И наконец сказал: — Иногда лучший способ защитить человека — держать его как можно дальше. Сердце неприятно кольнуло. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось — не боль, но острое, холодное понимание. От чего он её защищает, что он этим хочет сказать. — От чего? Он ответил почти шёпотом — так тихо, что ей пришлось напрячь слух: — От меня. Тишина снова заполнила кабинет. Только камин потрескивал да где-то за стеной капала вода — мерно, навязчиво. Гренория вдруг почувствовала, как внутри снова поднимается магия — горячая, непослушная, она рвалась наружу, реагируя на её состояние. На этот раз она даже не поднимала руки. Воздух в комнате слегка дрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы пергаменты на столе чуть сдвинулись, а тени на стенах замерли. Снейп заметил это сразу. Его пальцы напряглись на столе. — Контроль, — тихо сказал он. Она заставила себя вдохнуть. Глубоко, медленно, считая про себя. Раз. Два. Три. Магия успокоилась — сжалась в тугой комок где-то под рёбрами, затаилась. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. И вдруг сказал: — Ваши способности… значительно превышают уровень ученика. Она усмехнулась. — Вы это только сейчас заметили? — Я заметил это давно. В камине снова что-то щёлкнуло. — Именно поэтому вам следует быть осторожнее. Она скрестила руки на груди. Жест был почти защитным. — Или? Он ответил тихо — так тихо, что она едва расслышала: — Или вы можете стать опаснее, чем сами понимаете. Она посмотрела ему прямо в глаза. Он стабильно старался говорить загадками, не давая никакую информацию. Это поднимало еще больший протест в душе. — Для кого? Он не ответил. Только отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен. — Урок окончен. Гренория медленно выдохнула. Она знала. Это снова был уход от ответа. Но когда она повернулась к двери — её кеды бесшумно ступили на каменный пол, — в голове крутилась одна мысль. Он боится. Не её силы. А того, что она для него значит. На следующее занятие Когда Гренория вошла в кабинет, она сразу почувствовала, что сегодня что-то не так. Воздух был другим — плотнее, тяжелее, как перед грозой. Даже тени на стенах казались глубже, чем обычно, и огонь в камине горел тише, словно прислушиваясь. Снейп стоял у окна. Не за столом. Не с пергаментами. Он просто смотрел в тёмное стекло, где отражался огонь камина — дрожащий, красный, он плясал в отражении, делая его лицо ещё более непроницаемым. Руки его были сцеплены за спиной, и в этой позе было что-то от человека, который ждёт — или боится. Он услышал её шаги. Но не повернулся сразу. Только чуть наклонил голову. — Мисс Спеллман. — Профессор. Она остановилась в центре комнаты. Он всё ещё не смотрел на неё. — Начинайте. Она подняла руки. Снова сделала все, как и на прошлых уроках. Связала воду и землю. Землю и огонь, меняла разные сочетания элементов. Она пыталась раз за разом делать это, пока в пальцах не наступило напряжение. Пока руки не стало потрясывать от усталости. Снейп всё это время наблюдал. Он подошёл ближе — бесшумно, как тень, — и остановился в двух шагах. — Лучше. Слово прозвучало тихо. И без обычной сухой иронии. Это слова прозвучало с максимальной похвалой, на которую он был способен. Гренория скрестила руки на груди. — Вы говорите это каждый раз. — Потому что вы прогрессируете. Сегодня ей было особенно трудно делать вид, что всё нормально. Слишком много мыслей. Слишком много вопросов. — Можно задать вопрос? Он поднял бровь. Тень упала на его лицо, делая его ещё более непроницаемым. — Вы уже задали достаточно. — Но не получили ответов. Он медленно положил перо на стол — дерево тихо стукнуло о дерево. — Это означает, что ответа не будет. Она решила во что бы это не стало добится от него ответов. Каждая встречча была отведена под постепенное узнавание причин. Под его тайны и секреты, под его странные загадки. — Нет. Она сделала шаг ближе. Её кеды бесшумно ступили на каменный пол, и тень её упала на стол. — Это означает, что вы снова уходите от разговора. Его взгляд стал холоднее — тем ледяным холодом, который она знала так хорошо. — Мисс Спеллман— — Я не прошу признаний. Он резко поднял голову. Его темные глаза смотрели в её, но казалось, что он смотрит прямо в душу. — Тогда что вы хотите? Она посмотрела прямо ему в глаза. И вдруг поняла, что боится. Не его. А того, что он снова закроется. Что стена между ними станет выше. — Честности. Снейп долго смотрел на неё, пытаясь будто залезть в душу. Казалось, что еще мгновение и он применит легилеменцию. Но в этом не было смысла, она и так говорила открыто, и так открыто показывала все, что думает. Потом тихо сказал: — Вы думаете, что это игра. Она нахмурилась. Он снова играет в загадки, вопрос только где искать на них ответы. — Какая игра? Он медленно покачал головой. Жест был почти незаметным. — Если бы это было игрой… Он сделал паузу. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене — старые, настенные, с маятником, который мерно раскачивался. — Я бы уже проиграл. Сердце у неё на секунду сбилось. Она почувствовала, как пульс ударил в висках, как кровь прилила к щекам. Она не могла поверить, значит, она не одна.... Спеллман смахнула мысль. Она шагнула ближе. Теперь они стояли почти вплотную. — Значит, вы признаёте, что что-то есть. Он резко отвернулся. Мантия взметнулась, и край плаща скользнул по краю стола. Как будто сказал слишком много — и теперь пытался взять слова обратно. — Я признаю, что вы слишком много себе позволяете. — Нет. Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. Свет лампы упал на её лицо, и в глазах горел холодный, ровный огонь. Она шагнула ближе. Её кеды бесшумно ступили на холодный каменный пол, и тень её упала на стол, перекрывая свет лампы. Она снова сократила дистанцию, чтобы снова стоять ближе — она чувствовала холод, исходящий от его мантии, и слышала его дыхание: ровное, но какое-то слишком сдержанное, как у человека, который боится выдохнуть лишнее. — Я просто пытаюсь понять. — Хорошо. Он шагнул еще ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, и она видела каждую морщинку у его глаз, каждую тень под скулами. Свет лампы падал на его лицо снизу, делая его черты ещё более резкими, почти пугающими. — Вы хотите честность? Она кивнула. Движение было коротким, почти незаметным, но она чувствовала, как напряглись мышцы шеи. Он смотрел прямо ей в глаза. В его взгляде, тёмном и непроницаемом, что-то дрогнуло — как будто он решился на что-то, от чего отказывался годами. — Я не равнодушен к вам и хочу вас. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Сердце пропустило удар, и она почувствовала, как кровь прилила к щекам. В камине что-то щёлкнуло, и сноп искр взлетел вверх, на секунду осветив потолок, а потом погас. На секунду она растерялась, все то, что чувствовала она было и у него. Она силой контроля заставила себя не улыбнутся, ни один мускул е лица не дрогнул. Но он продолжил сразу, не давая ей опомниться. — Именно поэтому этого не будет. Она смотрела на него. Секунду. Две. В кабинете было тихо — только камин потрескивал да где-то за стеной капала вода. Она чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, как пульс отдаётся в висках. Потом тихо спросила: — Почему? — Потому что пока вы ученица Хогвартса… Он остановился. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались — так, что костяшки побелели. — Я ваш преподаватель. Тишина стала тяжёлой — такой плотной, что, казалось, её можно было резать. Но на этот раз она не отступила. Она смотрела на него, не моргая, и чувствовала, как внутри поднимается что-то — не злость, а холодная, твёрдая решимость. Она не просила это все сейчас, Гренория прекрасно отдавала себе отчет в происходящем. Но тогда зачем он отталкивает? Она не просит сейчас отношений, она просто хочет быть рядом. — Это не ответ. Он устало выдохнул. Воздух вышел из его груди с тихим, почти неслышним свистом, и его плечи чуть опустились. — Это единственный ответ, который вы получите. — Нет. Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. — Это правило. И поверьте я не глупая, пока я... Меня интересует другое. Он прищурился. Казалось, что он сейчас сделал огромное усилие над собой, чтобы не закрытся снова. — Что? — Если вы не равнодушны… Она сделала ещё шаг. Теперь они стояли так близко, что если он наклонится, то снова может случится поцелуй. — Тогда почему вы отталкиваете меня так, будто я для вас враг? Снейп ничего не сказал. Но она увидела — этот вопрос попал точно. В его глазах, в этом коротком, болезненном мерцании, было что-то, чего она не видела раньше. Боль. Такая большая боль, что она была словно океан. — Я не прошу вас держать меня за руку, — тихо сказала она. Голос её дрогнул, но она не остановилась. — Я не прошу романтики. — Я не собираюсь устраивать сцены на уроках. Она вздохнула. Глубоко, медленно, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. — Я просто хочу, чтобы вы были честны со мной. Он смотрел на неё очень внимательно. В его глазах, тёмных и неподвижных, что-то изменилось — как будто он видел её впервые. — Даже если правда вам не понравится? — Да. — Даже если она опасна? — Да. Он тихо усмехнулся. Казалось, что еще секунду и он сможет поделится этим, но остановился. — Вы не понимаете, что говорите. Она вдруг сказала мягче — так мягко, что он, кажется, не ожидал: — Тогда объясните. Потом он тихо произнёс — почти шёпотом: — Моя душа проклята. Она смотрела на него. Свет лампы упал на её лицо, и она не отвела взгляда. — Это вы уже говорили. — И это правда. Он отвернулся. Посмотрел куда-то в сторону, на тёмное окно, где отражался огонь камина. — И если вы достаточно умны… Он сделал паузу. В кабинете стало так тихо, что внешние звуки стали невозможно громкими, они даже глушили звук сердца девушки. — Вы должны держаться от меня подальше. Гренория почувствовала, как внутри снова поднимается злость. Горячая, тяжёлая, она рвалась наружу. Но вместе с ней появилось другое чувство. Беспокойство. Он говорил это не как человек, который хочет избавиться от неё. Он говорил это как человек, который пытается её защитить. — Вы правда думаете, что это поможет? — тихо спросила она. Он не ответил. Только сжал пальцы на столе. — Вы думаете, если будете вести себя холодно, я просто перестану думать? Он медленно повернулся. Свет лампы упал на его лицо, и в глазах мелькнуло что-то — не гнев, но напряжение. — Я думаю, что это единственный способ. Она покачала головой. В глазах отразилась усталость. Ей снова нужно было бороться. За его вниимание, снова нужно боротся, что бы пройти защиту. Она тихо вздохнула, решив, что она попробует еще раз. — Нет. Он посмотрел на неё. — Тогда какой? Она ответила тихо — так тихо, что он, наверное, едва расслышал: — Быть рядом. Он замер. Его пальцы перестали сжимать край стола. — Я не прошу вас быть идеальным. — Я не прошу вас быть светлым. Она смотрела прямо ему в глаза. В её взгляде была только усталая, твёрдая решимость. — Если вы говорите, что у вас тёмная душа — хорошо. — Тогда дайте мне хотя бы возможность её услышать. Он молчал. Его глаза забегали по аудитории, он старался не смотреть на неё, на долю секунды, будто давая себе сова и снова принять решение. Она добавила почти шёпотом: — Я не обязана принимать всё. — Но я готова воспринимать. В кабинете стало очень тихо. Снейп смотрел на неё так, будто не ожидал этого. В его глазах, в этом долгом, изучающем взгляде, было что-то, чего она не могла прочитать — не холод, не гнев, а что-то более сложное, более глубокое. Наконец он тихо сказал: — Вы слишком смелы. Она усмехнулась. Уголки её губ дрогнули. — Или слишком упряма. Он покачал головой. Жест был почти незаметным. — Это одно и то же. Он отступил к столу. Тень его снова легла на пергаменты. — Урок окончен. Она знала — разговор снова закрыт. Стена вернулась на место. Но когда она уже повернулась к двери — её рука взялась за холодную бронзовую ручку, — он вдруг тихо сказал: — Мисс Спеллман. Она остановилась. Не обернулась. — Да? — Продолжайте тренировку. Она кивнула. Один раз. Коротко. И вышла. Она постаралась закрыть дверь на столько плавно, чтобы не издать ни ожного звука. Но по дороге к лестнице её не отпускала одна мысль. Сегодня он не просто защищался. Он боялся. Не её. А того, что она всё равно остаётся рядом. В голове раз за разом звучала его фраза, что он не равнодушен и хочет ее. Щеки снова залились краской. Только сейчас она позволила себе улыбку, даже по её меркам идиотскую.

***

Дверь кабинета тихо закрылась. Шаги Гренории постепенно стихли в коридоре подземелий — сначала отчётливые, потом всё тише, пока не растаяли в холодном, сыром воздухе. И только тогда в комнате стало по-настоящему тихо. Северус Снейп не двигался. Он всё ещё стоял у стола, там же, где она оставила его несколько секунд назад. Глупость. Он провёл рукой по лицу. Пальцы были холодными, и он чувствовал, как кожа стягивается под ними. Глупость и слабость. Он должен был закончить разговор гораздо раньше. Должен был оборвать его на первом же вопросе — холодно, резко, не оставляя надежды. Но она снова сделала то, чего он не ожидал. Не обвиняла. Не обижалась. Не требовала. Она… осталась. Он медленно опустился в кресло. Дерево скрипнуло под его весом, и он откинулся на спинку, чувствуя, как усталость разливается по телу. На столе всё ещё лежали пергаменты с её тренировками — записи, которые он делал последние недели. Система стихий. Скорость стабилизации. Продолжительность удержания. Он смотрел на строки несколько секунд. Пятнадцать секунд. Для ученицы шестого курса это было почти невозможно. И дело было не только в силе. Он слишком хорошо видел структуру её магии. Она не ломала стихии. Она договаривалась с ними. Это было редкостью. Опасной редкостью. Снейп закрыл глаза на секунду. В темноте под веками снова всплыла сцена разговора — её лицо, её голос, её глаза. «Я не прошу вас быть светлым». Он тихо усмехнулся. В этой усмешке слышалась горечь. — Разумеется. Она понятия не имеет, о чём говорит. Он поднялся и прошёлся по комнате. Каждый шаг отдавался в каменном полу глухим, тяжёлым эхом. «Если вы достаточно умны, вы должны держаться от меня подальше». Он сказал это честно. Но она не отступила. Она даже не испугалась. Наоборот. Её голос тогда стал тише. «Тогда дайте мне хотя бы возможность её услышать». Он резко остановился. Эта фраза всё ещё звучала слишком ясно. Он привык к другому. К недоверию. К страху. К презрению. Но не к этому. Не к тому, что кто-то смотрит на него так… спокойно. Как будто его слова о тьме — не приговор. Снейп сжал пальцы. Она ничего не понимает. Ничего. Если она узнает. Если узнает, что он уже сделал. Если узнает, что он должен сделать… Он резко отвернулся от стола. Взгляд упал на окно. За стеклом было темно — только редкие огни замка отражались в чёрной глади озера. Ветер качал ветви деревьев, и их тени скользили по стене. Он тихо сказал в пустой комнате: — Вы должны держаться от меня подальше. Но голос прозвучал не так уверенно, как обычно. В нём слышалось сомнение — то самое, которое он пытался заглушить годами. Он закрыл глаза. Перед внутренним взглядом снова всплыло лицо Дамблдора — спокойное, уставшее, с глубокими морщинами вокруг глаз. Тот разговор был ещё свежим. Обет. Обещание. И неизбежность того, что должно произойти. Снейп медленно провёл рукой по волосам. Когда всё закончится, она будет смотреть на него так же, как и остальные. С ненавистью. С презрением. И это правильно. Так должно быть. Он снова посмотрел на пергаменты. Пятнадцать секунд. Он тихо пробормотал: — Вы слишком сильны, мисс Спеллман. И слишком упрямы. Он почти видел, как она сейчас идёт по коридору — с той самой решимостью, с которой обычно шла на уроки. Она не отступит. Он понял это слишком ясно. Снейп медленно сел обратно в кресло. Перо снова оказалось в его руке — холодное, гладкое. Он сделал короткую запись на пергаменте. Контроль стихий: быстрый прогресс. Потом на секунду задержался. Перо замерло над бумагой. И добавил ещё одну строку. Эмоциональная нестабильность усиливает силу. Он отложил перо. Оно глухо стукнуло о дерево. И тихо сказал в пустой комнате, глядя на огонь в камине, на пляшущие языки пламени: — Это закончится плохо. Но даже произнося эти слова, он понимал одну вещь. Она не отступила. И это было… опасно. Не для неё. Для него.