Дикая магия

Наступил февраль, снег вокруг школы растаял, его сменила холодная, безотрадная сырость. Лиловато-серые тучи низко нависали над замком, непрекращающийся ледяной дождь покрыл лужайки скользкой грязью. Гермиона сидела напротив, склонившись над своим учебником по трансфигурации. Она то и дело поглядывала на Гренорию, но ничего не спрашивала. — Ты опять читаешь про крестражи? — наконец спросила она, не поднимая головы. — Нет, — спокойно ответила Гренория. — Про способы уничтожения магических артефактов. Гермиона подняла глаза. В её взгляде мелькнуло подозрение. — Это одно и то же? — Не совсем. Гренория закрыла книгу и откинулась на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло. — Но, возможно, я ищу ответы на те же вопросы. Гермиона вздохнула, но спорить не стала. Утром тридцатого января в Большом зале было шумно. Золотые тарелки звенели, и воздух пах беконом, свежим хлебом и тыквенным соком. Гарри сидел между Роном и Гермионой, но его взгляд был рассеянным. — Поттер опять куда-то полез, — тихо сказала Гренория Гермионе, кивнув в сторону Гарри, который уже вставал из-за стола. — Гарри! — прошипела Гермиона, но он уже исчез в толпе. В результате первый урок трансгрессии для шестикурсников, назначенный на субботнее утро, чтобы им не пришлось пропускать обычных занятий, решено было провести не под открытым небом, а в Большом зале. Гарри, Гермиона и Гренория пришли вместе (Рон явился в обществе Лаванды) и обнаружили, что столы из зала исчезли. Дождь хлестал по высоким окнам, волшебный потолок смутно клубился над учениками, толпившимися перед деканами факультетов — профессорами Макгонагалл, Снейпом, Флитвиком, Стебль — и низеньким волшебником, который как раз и был, сообразил Гарри, присланным из Министерства инструктором трансгрессии. Гренория остановилась рядом с Гермионой, скрестив руки и внимательно разглядывая незнакомого волшебника. Инструктор отличался странной бесцветностью — прозрачные ресницы, тонкие волосы — и казался таким легоньким, точно одного порыва ветра хватило бы, чтобы унести его куда подальше. — С добрым утром, — сказал министерский волшебник, когда все ученики собрались, а деканы призвали их соблюдать тишину. — Меня зовут Уилки Двукрест. Министерство прислало меня, чтобы я провёл здесь следующие двенадцать недель в качестве инструктора трансгрессии. Надеюсь, за это время мне удастся подготовить вас к трансгрессионным испытаниям... — Малфой, потише и повнимательнее! — рявкнула профессор Макгонагалл. Все оглянулись. Малфой залился тусклой краской и с разгневанным видом отскочил от Крэбба, с которым он, похоже, шепотом переругивался. Гарри бросил быстрый взгляд на Снейпа. Тот тоже выглядел рассерженным, хотя, как сильно подозревал Гарри, не столько невоспитанностью Малфоя, сколько тем, что Макгонагалл сделала выговор одному из его подопечных. Гренория тем временем коротко посмотрела на Снейпа. Тот на секунду встретился с ней взглядом, и его выражение стало ещё более холодным, чем обычно. — ...после чего многие из вас будут к этим испытаниям готовы, — как ни в чем не бывало продолжал Двукрест. — Вы, вероятно, знаете, что пользоваться трансгрессией в Хогвартсе невозможно. Чтобы дать вам попрактиковаться, директор школы снял соответствующее заклинание, но исключительно в пределах Большого зала и только на один час. Помните, что заниматься трансгрессией вне этих стен вам не удастся и что попытки такого рода будут весьма неразумными. А теперь прошу всех встать так, чтобы перед вами осталось пять футов свободного пространства. Началась толкотня, ученики разделялись, налетали друг на друга и громко требовали, чтобы им очистили место. Деканы переходили от ученика к ученику, расставляя их по местам и прекращая споры. — Куда ты, Гарри? — требовательно спросила Гермиона. Гарри не ответил. Он быстро прорезал толпу: миновал профессора Флитвика, который, визгливо покрикивая, пытался расставить нескольких когтевранцев (каждый норовил оказаться впереди остальных), профессора Стебль, старавшуюся построить пуффендуйцев, и, наконец, обогнул Эрни Макмиллана и замер позади всех, за самой спиной Малфоя, воспользовавшегося всеобщей суматохой для того, чтобы возобновить спор с Крэббом. Гренория отошла чуть дальше от остальных, когда они направились на урок трансгрессии. Коридоры были полны учеников, и она чувствовала, как толпа давит со всех сторон. Свет факелов отбрасывал жёлтые, колеблющиеся тени на стены, и в этом свете лица казались чужими. Она заметила краем глаза, что Снейп тоже сместился. Совсем немного — настолько, чтобы это выглядело случайностью. Но расстояние между ними стало меньше. Он стоял теперь чуть сбоку, будто наблюдая за всей группой Слизерина и Гриффиндора одновременно. На деле же его взгляд время от времени возвращался к ней. Гренория это почувствовала. И от этого стало одновременно спокойнее… и тревожнее. — Главное, о чем следует помнить при трансгрессии, это три «Н»! — сказал Двукрест. Его голос разносился под высокими сводами зала, где проходил урок. — Нацеленность. Настойчивость. Неспешность... Каждый поозирался тайком, проверяя, все ли его соседи глядят в середину обруча. Гренория опустила взгляд на свой обруч — железный, холодный, он лежал на каменном полу. Сосредоточиться. Нацеленность. Но стоило ей попытаться собрать внимание, как внутри словно дрогнуло что-то знакомое — будто сила под кожей потянулась наружу. Она резко вдохнула. Снейп заметил. Он ничего не сказал. Но его взгляд стал внимательнее. — ...ТРИ! Гарри закружился на месте, потерял равновесие и чуть не упал. По всему залу учеников начало мотать из стороны в сторону; Невилл так и вовсе уже лежал на спине. Гренория повернулась аккуратно — но на секунду её охватило странное ощущение, будто мир сместился. Не перемещение. А будто магия внутри неё попыталась рвануться вперёд быстрее тела. Она резко остановилась. Снейп сделал едва заметный шаг вперёд. Никто этого не заметил. Кроме неё. Она подняла голову. Он смотрел прямо на неё. Не строго. Не холодно. Скорее… настороженно. Как будто ждал, что произойдёт. Гренория медленно выдохнула. Сила внутри улеглась. Снейп тоже остановился. Будто ничего и не было. — Пустяки, пустяки, — сухо сказал Двукрест. — Поправьте, пожалуйста, обручи и вернитесь на исходные позиции... Вторая попытка оказалась не лучше первой. Третья тоже. Кое-что интересное произошло лишь во время четвертой. Раздался мучительный вопль, все в ужасе обернулись и увидели, что Сьюзен Боунс из Пуффендуя покачивается в центре своего обруча, между тем как её левая нога так и стоит футах в пяти сзади, на исходной позиции. Гренория вздрогнула. Свет факелов упал на бледное лицо Сьюзен, и она почувствовала, как холод пробежал по спине. — Так называемый «расщеп»… — начал объяснять Двукрест. Она смотрела на Сьюзен и тихо сказала, почти шёпотом: — Вот этого я и боялась. Снейп услышал. Он не повернул головы. Но угол его губ едва заметно дрогнул — словно он и ожидал, что она поймёт опасность быстрее остальных. Однако и час спустя «расщеп» Сьюзен так и остался самым занимательным из всего урока. После урока шестикурсники загомонили и двинулись к вестибюлю. — Ну, как ты? — спросил Рон, застегивая мантию. — Я вроде бы что-то почувствовал при последней попытке — такое покалывание в ногах. — Наверное, тебе просто кроссовки маловаты, Бон-Бон, — произнес голос за их спинами, и мимо, самодовольно ухмыляясь, проследовала Гермиона. Гренория шла рядом с ней. Но прежде чем они вышли из зала, она невольно оглянулась. Снейп всё ещё стоял у стены. И смотрел. Не на толпу. На неё. Он отвёл взгляд только тогда, когда она это заметила. Февраль в Хогвартсе оказался серым и мокрым. Снег, укрывавший замок после Рождества, исчез почти за несколько дней, превратившись в холодную грязь, по которой тяжело было идти. Небо всё время оставалось низким и лиловым, дождь стучал по окнам башен, а коридоры замка казались длиннее и холоднее обычного. В воздухе пахло сыростью, мокрым камнем и чем-то унылым, от чего хотелось закутаться в плед и никуда не выходить. Гренория всё чаще ловила себя на том, что думает не о занятиях, а о разговоре со Снейпом. О крестражах. О том, как резко он оборвал её вопрос. И о том, что он не отрицал их существование. Она искала в библиотеке почти каждый вечер. Книги по тёмной магии, проклятиям, старым алхимическим практикам — всё, что хоть отдалённо могло быть связано с этим словом. Ничего. Словно сама магия вычистила это знание из мира. Иногда она ловила на себе взгляд Гермионы. Та понимала, что Гренория копает глубже, чем говорит. Но не спрашивала. Именно поэтому шестого февраля Гренория пришла на занятие к Снейпу уже с готовым вопросом. Кабинет освещался только камином и несколькими свечами. Угли тихо потрескивали, и красные блики плясали на стенах, отражаясь в стёклах шкафов. Снейп стоял у стола, просматривая какие-то записи. — Вы опоздали на тридцать секунд, мисс Спеллман. Она ничего не ответила. Только сняла перчатки и положила их на стул. Снейп уже чертил на полу круг для практики — мелом, белым, он очертил границы, в которых ей предстояло работать. Она подняла руку. Огонь возник сразу — жёлто-оранжевое пламя, оно дрожало над её ладонью, отбрасывая блики на стены. Холодная струя воздуха — через секунду. Они дрожали рядом друг с другом. Гренория пыталась держать равновесие. Но мысль всё равно вернулась. Крестражи. Огонь резко вспыхнул. — Стоп. Снейп мгновенно погасил заклинание — его палочка описала короткую дугу, и пламя исчезло. Он подошёл ближе. Теперь они стояли в двух шагах. — Вы отвлекаетесь. — Потому что вы не ответили. Он поднял бровь. Ее упорству можно было позавидовать. Каждый раз задавать вопросы, не получая прямого ответа. — На что именно? — На мой вопрос. Потому что это не ваш вопрос. — Тогда чей? — Человека, не который хочет жить. Гренория знала, что Снейп точно знал ответ, но постоянно, будто пытался игнорировать или отвечать загадками. Она тихо сказала, и её голос стал почти шёпотом: — Значит, вы знаете. Снейп отвернулся. Прошёл к столу, и его тень легла на пергаменты. — Я знаю достаточно, чтобы понимать — вам туда нельзя. — Или вы боитесь, что я узнаю что-то о вас. Он резко повернулся. — На сегодня достаточно. Следующие дни прошли странно. Гренория несколько раз ловила себя на том, что ищет Снейпа взглядом в Большом зале. Он почти никогда не смотрел в её сторону. Но когда она случайно поднимала глаза… иногда обнаруживала, что он уже смотрел. И отвёл взгляд. Тринадцатого февраля занятие оказалось тяжелее. Снейп атаковал её заклинаниями — красные лучи летели один за другим. Она держала щит — полупрозрачный, дрожащий. Ещё удар. Щит дрогнул. Ещё. Она удержалась. Снейп опустил палочку. Его лицо было непроницаемым. — Неплохо. Она тяжело выдохнула. Воздух вышел из её груди с тихим свистом. — Вы боитесь. Он посмотрел на неё холодно. — Простите? — Вы боитесь, что я окажусь в той же войне, в которой вы. Ответ вырвался раньше, чем он успел его остановить. — Вы уже в ней. Они оба поняли, что он сказал лишнее. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Гренория медленно подняла голову. Свет камина упал на её лицо, и в глазах застыл вопрос. — Значит, вы действительно знаете что-то о Волан-де-Морте. Снейп медленно произнёс. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Вы слишком быстро соединяете точки. — Потому что вы их оставляете. Пауза. Она сказала тихо: — Я могу хранить секреты. Он почти усмехнулся — уголок его губ дрогнул, но улыбка не родилась. — В этом возрасте все так думают. — Попробуйте меня. — Нет. К двадцатому февраля дождь усилился. Он барабанил по крышам башен, стучал в запотевшие окна, и вода стекала по стенам, оставляя на камне тёмные, влажные разводы. В библиотеке стало почти темно даже днём — свет с трудом пробивался сквозь плотные серые облака, и мадам Пинс зажгла настольные лампы раньше обычного. Их жёлтый, маслянистый свет падал на столы, и тени от стеллажей тянулись по полу длинными, колеблющимися полосами. Гренория сидела над книгой — очередным тяжёлым томом по древним проклятиям, — когда Гермиона тихо сказала, не поднимая головы от своего учебника: — Ты слишком глубоко в это залезла. — Во что? — В Снейпа. Гренория закрыла книгу. Гермиона слишком хорошо это видела, но Гренория видела, что и ее подруга пытается найти информацию и помочь Гарри. Она не совсем понимала почему, если она пытается помочь Гарри, то это сразу история про Снейпа. — Я залезла в вопросы. — Иногда это одно и то же. Эта мысль осталась с ней до вечера. Когда она пришла на занятие, кабинет защиты от тёмных искусств был освещён только камином и несколькими свечами. — Начинайте. Она подняла руки. Сила стабилизировалась быстрее обычного — вихрь воздуха закрутился между ладонями, и огонь вспыхнул рядом, ровный, послушный. Но сегодня её интересовало другое. — Можно вопрос? Он не ответил. Только чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. — Если человек делает что-то ужасное ради будущей победы… Она осторожно подбирала слова, чувствуя, как внутри напрягается каждая мышца. — Это делает его чудовищем? Снейп ответил сразу. Его голос был ровным, холодным. — Иногда это делает его солдатом. — Или убийцей. Он тихо сказал, и в его голосе впервые за вечер мелькнуло что-то, похожее на усталую правду: — Иногда разницы нет. Пауза. Она смотрела на него внимательно — на его профиль, на то, как свет камина падает на его лицо, на его глаза, в них была усталость. Она не могла понять это усталость от ее вопросов, или же просто профессор снова принебригает сном. — Если бы вы знали что-то, что может разрушить человека… вы бы скрыли это? — Я бы сделал всё, чтобы другой человек не узнал это слишком рано. Гренория давно думала над решением. Решением, которое позволит дать ему уверенность, что она не проболтается, а ей наконец ответы навопросы. Слишком долго она искала способ, но в один из вечеров пришел ответ - заклинание молчания. Она сказала спокойно — так спокойно, что это прозвучало почти как вызов: — Тогда наложите на меня заклинание. Снейп резко поднял голову. Его брови сошлись к переносице. — Что? — Заклинание молчания. — Если вы боитесь, что я кому-то скажу. Она выдержала его взгляд. — Тогда я не смогу. Он смотрел на неё несколько секунд. Будто бы пытаясь понять, говорит ли она серьезно об этом. К сожалению, выводы ему не понравились. — Вы не понимаете, что предлагаете. — Понимаю. Он резко оборвал занятие. Палочка описала короткую дугу, и стихии погасли. Но мысль осталась. Двадцать седьмого февраля напряжение уже чувствовалось в каждой паузе между словами. Он избегал темы. Она — нет. Кабинет был таким же, как всегда — полумрак, запах сухих трав, тихое потрескивание камина. Но воздух между ними стал плотнее, тяжелее. Под конец занятия она сказала, глядя на него прямо: — Вы подумали о моём предложении. Он не сразу ответил. Стоял у стола, перебирая какие-то пергаменты, и его пальцы чуть заметно дрожали. — Да. — И? — Нет. Она тихо сказала, и её голос стал почти шёпотом: — Вы не доверяете мне. — Я не доверяю войне. Пауза. Потом он сказал неожиданно честно — так честно, что она на секунду забыла, как дышать: — Если вы узнаете всё… возможно, вы возненавидите меня. Она начинала уже ненавидить эти странные фразы, но не его. Гренория ждала, когда он уже наложит заклинание и она сможет доказать, что это не так. — Я сама решу. Он смотрел на неё долго. И наконец сказал: — Возможно… позже. Через несколько дней поздним вечером она постучала в его кабинет. Коридоры Хогвартса были пусты, факелы горели тускло, и в их свете тени казались длиннее, чем обычно. Дождь за окнами не стихал, и вода стекала по стёклам, искажая отражения. Снейп открыл почти сразу — будто ждал. — Вы упрямы. — Вы тоже. Она сделала шаг вперёд. Свет лампы упал на её лицо, и она почувствовала, как внутри сжимается сердце. — Я всё ещё согласна. Он долго молчал. Потом поднял палочку. Свет от её кончика был слабым, серебристым, и он мягко лёг на стены. — Это заклинание не для вас. — Тогда для кого? — Для вашей безопасности. Заклинание мягко сомкнулось вокруг неё — тонкая магическая печать, почти невидимая, но она почувствовала, как оно легло на её плечи, как холодная, но не обжигающая вуаль. Она сразу открыла рот: — Тогда скажите— Он поднял руку. — Нет. Она растерялась. Её голос дрогнул. — Но… Он тихо сказал — так тихо, что она едва расслышала: — Пока рано. Он опустил палочку. Свет погас. — Я хочу немного побыть в этом состоянии. — В каком? — Зная, что кто-то знает… и всё ещё смотрит на меня без ненависти. Он добавил: — Я буду рассказывать постепенно. И затем произнёс тихо — почти шёпотом, но так, что каждое слово врезалось в память: — Теперь, мисс Спеллман… вне зависимости от исхода… даже если однажды вы будете меня ненавидеть… Он выдержал её взгляд. — Я всё равно буду помогать вам в этой войне. Гренория ничего не сказала. Только смотрела на него, на его лицо, на тени под глазами, на то, как напряжены его пальцы на палочке. В кабинете было тихо — только дождь стучал в окно да угли в камине тихо потрескивали. Но в этот момент она поняла. Северус Снейп уже давно считает её частью войны. И он не собирается отступать. Так же, как и она.