Дикая магия

На следующий день Гренория действительно поднялась в кабинет директора. Коридоры Хогвартса были почти пусты — редкие ученики спешили на занятия, и их шаги эхом разносились под сводами. За окнами моросил холодный дождь, и капли стекали по стёклам, искажая очертания деревьев во дворе. В воздухе пахло сыростью, старым камнем и воском. Горгульи у входа уже давно привыкли к ней и даже не особенно удивились, когда она назвала пароль. Каменная статуя отъехала в сторону, и стена с тихим шорохом разошлась, открывая узкий проход. Винтовая лестница медленно поднялась, и её шаги отдавались глухим эхом, уходящим вверх. Перила были гладкими, отполированными сотнями рук, и она машинально провела по ним пальцами, поднимаясь. Через минуту она уже стояла перед дверью кабинета и постучала. Дверь была массивной, из тёмного дуба, и её ручка была холодной на ощупь. — Входи, Гренория, — раздался голос Дамблдора. Она толкнула дверь. Кабинет был залит мягким, золотистым светом — сотни свечей парили под высоким потолком, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие блики. В воздухе пахло старым пергаментом, дымом из камина и чем-то сладковатым — может быть, травами, которые Дамблдор заваривал себе в чай. Фоукс сидел на жердочке у окна, его золотисто-красное оперение мерцало в полумраке, и он лениво перебирал когтями. Дамблдор сидел за столом, перед ним стояла чашка чая и знакомый серебряный чайник, тихо выпускавший струйки пара. Свет свечей падал на его лицо, делая морщины глубже, а глаза — ярче. — Я как раз думал, когда ты придёшь, — сказал он, улыбаясь. — Чаю? — Конечно, — ответила она, садясь напротив. Кресло было мягким, тёплым, и она почувствовала, как усталость разливается по телу. Несколько секунд они молча наливали чай — тонкий фарфор, золотой ободок, пар поднимался над чашками. Потом Гренория сразу перешла к делу. — Дедушка, я хотела спросить. — Это звучит опасно, — мягко сказал Дамблдор. Он отставил чашку и сложил пальцы домиком. — Почему ты рассказываешь всё о Волан-де-Морте только Поттеру? Дамблдор спокойно посмотрел на неё поверх очков. Свет свечей отражался в его глазах, делая их почти прозрачными. — Что заставило тебя подумать, что я рассказываю ему всё? — Он сам не очень умеет скрывать, когда узнаёт что-то важное. На губах Дамблдора мелькнула улыбка — мягкая, чуть усталая. — Возможно. — Но вопрос остаётся, — сказала она. — Почему ему? Дамблдор немного помолчал. В кабинете было тихо — только камин потрескивал да Фоукс иногда шевелил крыльями. — Мне казалось, — наконец сказал он спокойно, — что у тебя и без того достаточно забот. — Из-за моей магии? — В том числе. Гренория покрутила чашку в руках. Фарфор был тёплым, и она чувствовала, как пар касается лица. Потом подняла взгляд. — Скажи честно. Я долго об этом думала. Дамблдор чуть наклонил голову. — У твоей сестры… — она на секунду поправилась, — у твоей сестры Арианы… была такая же магия? На этот раз пауза была длиннее. Дамблдор смотрел в чай, словно там можно было найти ответ. — Ариана была… очень необычным ребёнком, — тихо сказал он. — Её сила была сложной, трудноуправляемой и… болезненной для неё самой. Этого ответа хватило. Гренория медленно кивнула. — Значит, да. Дамблдор ничего не сказал. Она вздохнула. — Тогда ещё один вопрос. — Я начинаю подозревать, что ты пришла не на чай. — Если у меня такая магия… значит, у моих детей она тоже может быть? Дамблдор опустил руки на стол. — Магия часто идёт по странным и непредсказуемым путям, Гренория. — Это не ответ. Он вздохнул. Глубоко, почти неслышно. — Дикая магия… — сказал он тихо. — Стала тяжёлым испытанием для твоей бабушки Джейн. И для Виктории тоже. Гренория опустила взгляд. Смотрела на свои руки, на бледные пальцы. — Значит, может. Дамблдор мягко сказал: — Может. Но это не означает, что так будет. Она некоторое время молчала. Этот вопрос занимал ее голову не так часто, как истории со Снейпом, но все же иногда на чувствовала себя одиноко. Потом спросила вдруг совсем другим тоном, почти шёпотом: — Они не пишут. Дамблдор внимательно посмотрел на неё. Он решил не перебивать и дождаться, когда девушка сама все скажет. — Родители. Она подняла глаза. — Это не потому, что они в опасности? Дамблдор покачал головой. — Нет. Гренория тихо сказала, и её голос дрогнул: — Значит, они просто… избегают меня? Дамблдор не ответил сразу. Смотрел на неё, и в его глазах, в этой мягкой, спокойной печали, было что-то, от чего у неё защипало в глазах. — Иногда, — сказал он наконец мягко, — взрослые люди совершают очень странные ошибки. Особенно когда боятся. — Боятся меня? — Боятся того, чего не понимают. Гренория коротко усмехнулась. Ее боятся собственные родители. Куда хуже то. — Замечательно. Она немного помолчала. Потом вдруг внимательно посмотрела на его руку — на ту, что лежала на столе, чуть согнутая, с почерневшими пальцами. — Твоё проклятие. Дамблдор слегка приподнял брови. — Ты опять удивляешь меня. — Оно отдаётся болью, — спокойно сказала она. — Иногда ты почти не двигаешь этой рукой. И если его нельзя полностью остановить… значит, у тебя мало времени. В комнате стало очень тихо. Даже камин, казалось, перестал потрескивать. — С кем я останусь? — тихо спросила она. Дамблдор долго смотрел на неё. Потом сказал мягко — так мягко, что это прозвучало почти как обещание: — Я всегда поражаюсь твоему уму, Гренория. Она ничего не ответила. Только сжала пальцы на чашке. Он продолжил: — Но ты ошибаешься в одном. Даже если меня однажды не станет… я всё равно буду рядом. Она скептически посмотрела на него. — Каким образом? Дамблдор улыбнулся. В этой улыбке было что-то тёплое, почти отеческое. — В твоей памяти. В твоём сердце. Он кивнул на стену, где висели портреты прежних директоров — они дремали в своих рамах, но некоторые, казалось, прислушивались. — И, конечно, в моей картине. Ты сможешь приходить и разговаривать со мной сколько захочешь. Гренория немного смягчилась. Её плечи чуть опустились. — Это уже звучит лучше. Дамблдор сделал глоток чая — чашка тихо звякнула о блюдце. — И кроме того, — добавил он спокойнее, — ты не будешь одна. Она посмотрела на него вопросительно. Он чуть улыбнулся. — В Хогвартсе есть человек, которому я доверяю больше, чем многим другим. Гренория сразу поняла. Её пальцы сжались на чашке. Но ничего не сказала. — Он гораздо надёжнее, чем кажется, — продолжил Дамблдор. Она тихо хмыкнула. Казалось, что Дамболдор и так все знает. Снейп вряд ли рассказывал все полностью, но наверное, он догадался сам. — Я в курсе. — Да, — сказал он мягко. — Я подозревал, что ты это уже поняла.

***

Кабинет защиты от Тёмных искусств был почти пуст, когда Гренория вошла. Вечер уже ложился на замок, и в высоких окнах медленно темнело небо — серое, с редкими проблесками синевы, где уже загорались первые звёзды. Северус стоял у стола, просматривая какие-то пергаменты. Он даже не поднял головы. — Ты опоздала на минуту. — Ты правда их считаешь? — спокойно спросила она. — Да. Она закрыла дверь — замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком — и подошла ближе. Её кеды бесшумно ступили на каменный пол, и тень её легла на стол. — Тогда запиши где-нибудь. Для статистики. — Я подумаю. Он наконец поднял взгляд. В его глазах, тёмных и неподвижных, не было ни насмешки, ни тепла — только ровная, выжидающая внимательность. — Начинай. Гренория молча кивнула. Она встала в центре комнаты, туда, где каменные плиты были стёрты до блеска её шагами, и медленно подняла руки. Ладони были холодными, пальцы чуть дрожали — не от страха, от напряжения. На кончиках пальцев сначала вспыхнуло мягкое пламя — жёлто-оранжевое, оно дрожало, как живое, отбрасывая блики на стены. Почти сразу рядом появилась вторая сила — холодный поток воздуха, который закрутился вокруг огня, создавая едва заметный свист. Две стихии двигались вместе. Не сталкивались — а переплетались, как две ленты, закрученные в спираль. Северус наблюдал внимательно. Его взгляд скользил по её рукам, по пламени, по потоку воздуха. — Медленнее. Она слегка развела пальцы. Пламя вытянулось тонкой лентой, воздух закрутился вокруг него спиралью — ровно, без рывков. Несколько секунд всё держалось идеально. Спираль вращалась, и огонь не рвался, и воздух не гасил его. Потом огонь резко вспыхнул — ярко, жарко, и воздух вокруг него загудел. Гренория сразу сжала ладонь — и пламя погасло. В кабинете снова стало тихо, только лёгкий запах гари остался в воздухе. Снейп чуть кивнул. — Уже лучше. — Почти получилось. — Почти — опасное слово для такой магии. Она опустила руки. Пальцы её дрожали, и она сжала их в кулаки. — Но две стихии уже держатся вместе. — Несколько секунд. — В прошлый раз было три. Он едва заметно усмехнулся. — Прогресс. Она подошла ближе к столу. Между ними осталось из пространства только стол, Потом Гренория сказала: — Я сегодня была у дедушки. Снейп не отреагировал, но взгляд стал внимательнее — его глаза сузились, и он перестал перебирать пергаменты. — Мы говорили… о разном. Он спокойно ответил: — Удивительно, что после разговоров с тобой у него ещё остаётся время на остальные дела. Она проигнорировала замечание. — Северус… Он поднял глаза. его тело напряглось, будто готовилось к прыжку. — Сколько ему осталось? На секунду в кабинете стало очень тихо. Даже ветер за окном, казалось, затих. — Это не тот вопрос, который ты должна задавать мне. — Но ты знаешь ответ. Он медленно отложил перо. Дерево тихо стукнуло о дерево. — Директор уже позаботился о некоторых вещах. — Каких? — Тех, которые поручают людям… когда предполагают, что времени осталось меньше, чем хотелось бы. Она нахмурилась. Начиная перебирать варианты в голове. — То есть он уже дал тебе… задание? — Скажем так. — И ты согласился. — Я редко спорю с Альбусом Дамблдором. Она медленно выдохнулась, собирая мысли. — Он сказал, что когда его не станет… он рассчитывает на тебя. В том числе из-за меня. На лице Снейпа мелькнула короткая, почти едкая улыбка — горькая, усталая. — У директора весьма своеобразная привычка — поручать людям то, что они никогда не просили. — И ты всё равно согласился. Он тихо сказал, и в его голосе слышалось что-то, похожее на усталую решимость: — Иногда отказ — роскошь, которую нельзя себе позволить. Она долго смотрела на него. На его лицо, на тени под глазами, на то, как напряжены его пальцы на столе. Потом он вдруг сказал: — На сегодня достаточно. Он убрал пергаменты — стопка легла на край стола. — Ты устала. — Я не устала. — Это не вопрос. Гренория немного поколебалась. Смотрела на свои руки, на книгу, которую принесла. — Можно я… просто останусь? Он приподнял бровь. — В моей аудитории? — Ты же всё равно будешь работать. Она подняла книгу — потрёпанный том в кожаном переплёте, с закладкой на середине. — Я просто почитаю. Он несколько секунд смотрел на неё. Потом тихо сказал: — Если ты не собираешься снова спрашивать меня о чём-то тёмном и не безопасном. — Не собираюсь. Она села у стола у окна — стул был жёстким, деревянным, и она чувствовала, как холод от него пробирается сквозь мантию — и открыла книгу. Страницы зашуршали, и запах старой бумаги коснулся лица. Северус вернулся к своим записям. Перо заскрипело по пергаменту, и чернила блеснули в свете свечей. Несколько минут в кабинете стояла полная тишина — только шелест страниц да тихий скрип пера. За окном темнело, и дождь стучал по стеклу, но здесь, в этом кабинете, было тепло и спокойно. Тени от свечей плясали на стенах, и в этом танце было что-то гипнотическое, успокаивающее. Потом он вдруг сказал, не поднимая головы: — Знаешь… большинство учеников считают моё общество крайне неприятным. Гренория перевернула страницу. Бумага была шершавой, и пальцы её чуть дрожали. — У них плохой вкус. Он тихо усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Перо остановилось. — Должен признать… — сказал он спокойно, и в его голосе впервые за вечер мелькнуло что-то, похожее на усталую теплоту, — что подобные вечера в моём кабинете оказываются… неожиданно приятными. Она подняла взгляд от книги. Свет свечей упал на её лицо, и она чуть улыбнулась — уголки её губ дрогнули. — Я тоже так думаю. И снова вернулась к чтению, а в кабинете воцарилась тихая, спокойная тишина. Только свечи мерцали да за окном шумел ветер. И в этой тишине было что-то, чего не хватало ей в шумных гостиных и многолюдных коридорах. Что-то настоящее. Всю следующую неделю Гарри ломал голову над тем, как уговорить Слизнорта поделиться своими подлинными воспоминаниями. Но ни одна блестящая мысль его так и не озарила, пришлось довольствоваться средством, к которому он в последнее время привык прибегать, когда был в замешательстве, — перелистывать учебник по зельеварению в надежде, что Принц мог написать на его полях что-нибудь полезное. — Ничего ты там не найдешь, — твердо сказала ему поздним субботним вечером Гермиона. — Не заводись, Гермиона, — отозвался Гарри. — Если бы не Принц, Рон не сидел бы сейчас с нами. — Сидел бы, если бы ты на первом курсе повнимательнее слушал Снейпа, — отмахнулась от него Гермиона. Гренория, сидевшая рядом в кресле с книгой на коленях, тихо усмехнулась. — Честно говоря, — спокойно сказала она, — если бы вы слушали Снейпа внимательнее хотя бы половину времени, половины ваших проблем вообще бы не было. — Спасибо за поддержку, — буркнул Рон. Гарри не стал спорить. Он только что наткнулся на заклинание (Сектумсемпра!), нацарапанное на полях поверх загадочных слов: «От врагов», и ощутил жгучее желание испытать его, однако решил, что при Гермионе этого делать не стоит. Он украдкой загнул уголок страницы. Они сидели у камина общей гостиной в окружении других еще не разошедшихся по постелям шестикурсников. Когда они вернулись сюда после ужина, на доске объявлений висело новое, взбудоражившее всех извещение — в нем указывалась дата испытаний по трансгрессии. Те, кому уже исполнилось семнадцать или исполнится в день испытаний, двадцать первого апреля, могли записаться на дополнительные практические занятия, которые будут проводиться (под усиленной охраной) в Хогсмиде. Рон, прочитав извещение, запаниковал: трансгрессировать он так пока и не научился и боялся, что не пройдет испытаний. Гермиона уже дважды управилась с трансгрессией и чувствовала себя немного увереннее. Гренория перевернула страницу своей книги и спокойно сказала: — До испытаний ещё почти два месяца. — Тебе легко говорить, — проворчал Рон. Он посмотрел на неё. — У тебя же получилось на занятии. На последнем уроке трансгрессии она исчезла из обруча почти без усилия и возникла внутри него — настолько ровно, что Двукрест даже удивлённо поднял брови. В зале было прохладно, каменный пол отдавал холодом, и свет факелов ложился на стены жёлтыми, дрожащими пятнами. Где-то в углу кто-то восхищённо вздохнул, но Гренория почти не слышала этого. Но никто, кроме неё и Снейпа, не знал, что произошло через секунду после. Потому что пространство рядом с ней дёрнулось слишком резко — как натянутая струна, которая лопнула, и каменная стена в зале треснула тонкой линией. Трещина была едва заметной, как паутина, но она была. Никто из учеников этого не заметил. Зато Снейп заметил. Он стоял у стены, сложив руки за спиной, и его взгляд был прикован к ней. Он тогда подошёл — бесшумно, как тень, — холодно посмотрел на трещину и тихо сказал: — Мисс Спеллман. Одно короткое заклинание. Его палочка описала едва заметную дугу, и камень снова стал целым — трещина исчезла, будто её никогда не было. — Контроль, — сказал он тогда. Гренория спокойно ответила, не отводя взгляда: — Работаю над этим. Сейчас она сидела в гостиной Гриффиндора, и свет камина падал на её лицо, делая тени от ресниц длиннее. Рон сидел напротив, склонившись над пергаментом, и его веснушки на раскрасневшемся лице выделялись ярче обычного. Он вздохнул, отложил перо и потёр виски. — Вот у всех получается… — У всех, кроме тебя, — спокойно сказала Гермиона, даже не поднимая головы от своей книги. — Очень поддерживающе. — Дай сюда, — сказала вдруг Гренория и потянулась к его пергаменту. Рон подозрительно посмотрел на неё, прижав лист к груди. — Что? Она бегло пробежала глазами его работу — пергамент был исписан неровным, торопливым почерком, с кляксами и зачёркиваниями. — Во-первых, слово «агрессивный» пишется не так, как ты думаешь. — Я уже слышал это от Гермионы. — Во-вторых, — продолжила она, — ты перепутал половину аргументов. Рон застонал. Он откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло. — Я ненавижу домашние задания Снейпа. — Это взаимно, — спокойно сказала она. Она взяла перо — чёрное, с блестящим пером, — и быстро исправила пару предложений. Чернила блеснули на пергаменте, и её почерк был мелким, аккуратным. — Вот так будет логичнее. Рон посмотрел на лист. Его глаза расширились. — Ты только что сделала мою работу лучше, чем я делал её два часа. — Удивительно, — сказала Гермиона, наконец поднимая голову. — Кто бы мог подумать. — Я люблю умных людей, — сказал Рон, с благоговением глядя на исправленный пергамент. — Осторожнее, — сказала Гренория. — Гермиона может неправильно понять. Гермиона слегка покраснела. Она быстро опустила взгляд в книгу, но уголки её губ дрогнули. — Смотри, чтобы тебя Лаванда не услышала. — Да уж постараюсь, — ответил Рон и прикрыл ладонями рот, изображая осторожность. — Хотя, может, и не стоит… может, она меня тогда бросит… — Если ты хочешь с этим покончить, почему сам её не бросишь? — спросил Гарри. Он сидел на диване, обхватив колени руками, и его очки блестели в свете камина. — Тебе-то кого-нибудь бросать приходилось? — поинтересовался Рон. — Просто расстались, ты прав, — сказал Гарри, и в его голосе слышалась усталость. — Хорошо бы и у нас с Лавандой так же получилось, — уныло промолвил Рон, уставившись в потолок. Прошло ещё минут двадцать. Камин тихо потрескивал, и угли осыпались, поднимая сноп искр. Кто-то из младших курсов играл в волшебные шахматы в углу, и фигуры тихо переругивались на доске. — Ну вот, — сказала Гермиона, возвращая Рону его труд. Пергамент был исправлен, и на полях красовались короткие пометки. — Миллион благодарностей! — воскликнул Рон, прижимая лист к груди. Гарри, так пока ничего полезного в записях Принца-полукровки и не обнаружив, огляделся по сторонам. Симус только что удалился в спальню, кляня по дороге Снейпа с его письменными заданиями, и теперь в гостиной оставались только они четверо. Единственными звуками были потрескивание поленьев в камине и скрип пера. Гренория лениво вытянула ноги к огню. — Кстати, — сказал вдруг Рон, — если испытания двадцать первого апреля… Он посмотрел на неё. — Тебе же тогда тоже можно будет. — У меня день рождения четвертого, — спокойно сказала она. Рон оживился. — Значит, ты тоже сможешь на занятия в Хогсмиде! Гренория кивнула. — Да. Гарри зевнул и захлопнул книгу. И тут— Хлоп. Гермиона негромко взвизгнула, Рон залил всю свою работу чернилами. Гарри явно не нравилось то, что у него не получится пойти в Хогсмит.