Дикая магия

Дверь тихо закрылась за её спиной. Замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком, и этот щелчок эхом разнёсся по пустому коридору, затихая в темноте. Коридоры были пустыми — только редкие факелы горели на стенах, отбрасывая на каменный пол длинные, колеблющиеся тени. Гренория шла быстро, почти не замечая дороги. Её кеды бесшумно ступали по каменным плитам, и только лёгкое поскрипывание подошв нарушало тишину. В голове шумело так, будто мысли пытались перекричать друг друга. Он убьёт Дамблдора. Дамблдор сам это решил. И все почему-то считают это нормальным. Она резко толкнула тяжёлую дверь и вышла наружу. Дубовые створки со скрипом распахнулись, и холодный ночной воздух ударил в лицо — свежий, влажный, он обжёг лёгкие. Дождь прекратился, но земля всё ещё пахла сыростью — мокрой травой, прелыми листьями, чем-то глубоким и древним. Над Запретным лесом висели тяжёлые облака — они закрывали луну, и только редкие звёзды пробивались сквозь их рваные края. Гренория глубоко вдохнула. Воздух был холодным, и он обжёг горло. Ей нужно было просто идти. Не думать. Но мысли всё равно возвращались. Поттера готовят к войне. Снейпа — к убийству. А меня… Она тихо усмехнулась. Уголки её губ дрогнули, но в этой усмешке слышалась горечь. А меня аккуратно передают из рук в руки. В руки человека, который убьет ее дедушку. Она даже не заметила, как ноги сами понесли её вниз по тропинке к хижине Хагрида. Трава была мокрой, и кеды скользили, но она не сбавляла шага. Ветви деревьев нависали над тропой, и их тени падали на землю, как скрюченные пальцы. Где-то в лесу ухнула сова, и её голос был одиноким, почти тоскливым. Только когда свет в окнах стал совсем близко, она остановилась. В хижине Хагрида горел свет — тёплый, жёлтый, он пробивался сквозь запотевшие стёкла, и в этом свете было что-то уютное, почти домашнее. Дверь скрипнула раньше, чем она успела постучать. Старые петли жалобно вздохнули, и на пороге показалась огромная фигура Хагрида. Он выглядел встревоженным — его густые брови сошлись к переносице, и он смотрел на неё с явным беспокойством. — О! — удивился он. — Мерлинова борода… Гренория? В хижине было тепло. Камин тихо потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые блики, и в этих бликах тени казались длиннее, чем обычно. Воздух пах дымом, свежеиспечённым хлебом и чем-то сладковатым — может быть, мёдом. Клык поднял голову со своего коврика — старого, выцветшего, с потрёпанными краями, — лениво махнул хвостом и подошёл к ней, шумно сопя. Его тёплое, влажное дыхание коснулось её руки. — Привет, Клык, — пробормотала Гренория и машинально почесала пса за ухом. Пёс довольно фыркнул и сразу прислонился к её ноге всем весом, прижимаясь, как огромный, лохматый камень. Хагрид закрыл дверь. — Садись. Она опустилась на стул. Дерево было тёплым от камина, и она почувствовала, как усталость разливается по телу. Несколько секунд молчала. Смотрела на огонь, на пляшущие языки пламени. Потом сказала: — У тебя есть что выпить? Хагрид уставился на неё. Его глаза расширились. — Чего? — Выпить. Он фыркнул. Звук был громким, почти возмущённым. — Да не буду я внучку Дамблдора спаивать! Слова ударили неожиданно. Гренория вздрогнула — плечи её дёрнулись, и она почувствовала, как внутри всё сжалось. «Внучку Дамблдора». Это прозвучало как клеймо, как напоминание о том, кем её считают. И о том, чего от неё ждут. — Точно… — тихо сказала она. Она провела рукой по волосам — жест был усталым, почти отчаянным. — Тогда просто чай. Хагрид поворчал — что-то неразборчивое, ворчливое, — но начал возиться у стола. Загремела посуда, засвистел чайник, и в хижине запахло мятой. — Ты чего вообще бродишь-то? — буркнул он, не оборачиваясь. — Обычно ты по ночам книжки мучаешь. Она ничего не ответила. Смотрела на огонь, на угли, которые тихо потрескивали, рассыпаясь красными искрами. Мысли снова вернулись. Он согласился. Просто согласился. Она подняла руку — и камин вдруг вспыхнул сильнее. Огонь резко поднялся, язык пламени лизнул дымоход, и в хижине стало жарче. Хагрид обернулся. Его глаза расширились, но не от испуга — от удивления. — О! — довольно сказал он. — Полезный скилл. Гренория тихо фыркнула. Скилл, который достался й от ее семейки, к которой она теперь не хотела иметь никакого тношения. — Очень.—усмешка вышла, неловкой. — Тупой скилл от замечательной семьи. Она сказала это таким тоном, что Хагрид сначала кивнул, машинально соглашаясь. — Ну, семья у тебя и правда… Он осёкся. Потому что в её голосе не было ни капли гордости. Только усталость. И раздражение. Глубокое, тяжёлое, как этот ночной лес за окном. Он поставил кружку перед ней. Фарфор был горячим, и пар поднимался над чаем тонкими, извивающимися струйками. Она сказала это по-русски, тихо, почти шёпотом: — Блин… вот же хрень. Хагрид нахмурился. Его брови сошлись к переносице. — Чего? — Ничего. — Ты сейчас не по-нашему сказала. — Это русский. — А… — он почесал бороду — жест был задумчивым, почти комичным, если бы не её лицо. — Ну звучало сердито. Он внимательно посмотрел на неё. — Я тебя сколько лет знаю? Ты обычно такая… — он поискал слово, — спокойная. Он наклонил голову, разглядывая её. — А сейчас у тебя вид как у гиппогрифа, которого кто-то сильно разозлил. Гренория снова усмехнулась. Она уже начала думать, зачем она сюда пришла и почему продолжает оставаться. Хагрид мог начать задавать вопросы, а ей сейчас меньше всего хотелось сорваться. — Спасибо за сравнение. — Да я серьёзно. Он нахмурился. — Первый раз вижу, чтобы тебя так колбасило. Она молчала. Смотрела в огонь. Мысли не успокаивались. Поттер. Она резко нахмурилась. Если он прав… Если Малфой действительно… И тут её будто ударило — остро, внезапно. — Чёрт. Снова по-русски. Хагрид снова не понял. — Ты опять на своём. Она тихо выдохнула. Слишком многое хотелось рассказать ребятами, но она не могла, главое, что и переживать ей это все придется в одиночку. — Я даже сказать ничего не смогу. Хагрид нахмурился. Его лицо стало серьёзным. — Чего? Она покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. — Ничего. Заклинание. Снейп продумал всё. Она не сможет рассказать Гарри. Не сможет сказать Гермионе. Не сможет даже намекнуть. И вдруг это взбесило её сильнее всего. — Вот же… — она снова тихо выругалась по-русски, и в её голосе слышалось глухое, тяжёлое раздражение. Хагрид только покачал головой. — Похоже, у тебя день паршивый. Она тихо сказала, глядя на огонь: — Скажи… Хагрид. — М? — Ты когда-нибудь чувствовал, что вокруг тебя все уже всё решили? Он почесал затылок. Его пальцы зарылись в густую бороду. — Постоянно. Она чуть улыбнулась. Возможно, он поможет советом. Пусть и не зная всего,что сейчас она носит в голове. — И что ты делал? Он пожал плечами. — Злился. Потом всё равно делал по-своему. Гренория посмотрела на Хагрида, слишком легко он это все сказал. Она знала, что жизнь у лесника была не из легких, но то, как он это говорил - давало надежду. — Даже если все вокруг уверены, что ты должен иначе? — А то. Он фыркнул. — Ты ж меня знаешь. — А вот он решил, что другие знают лучше. — Кто? Гренория тихо выдохнула. И покачала головой. Огонь в камине снова дрогнул от её эмоций — пламя взметнулось вверх, и тени на стенах качнулись. Хагрид покосился на пламя. — Ну хоть с камином польза, — буркнул он. — А то я уж думал, придётся дрова добавлять. Она усмехнулась — коротко, почти беззвучно. Но Хагрид всё ещё смотрел на неё внимательно. Лесничий пытался понять, все ли у нее будет хоошо и нужна ли сейчас помоощ взрослого. — Слушай… — осторожно сказал он. — Что бы там ни было… ты не обязана тащить всё это одна. Она некоторое время молчала. Смотрела на свои руки, на бледные пальцы, на кружку с чаем, который уже начал остывать. Потом тихо сказала, и в её голосе слышалась усталость: — Иногда кажется, что именно этого от меня и ждут. Огонь в камине тихо потрескивал. Угли осыпались, и сноп искр взлетел вверх, на секунду осветив потолок, а потом погас. За окном завывал ветер, и в его вое слышалось что-то тоскливое, почти зловещее. Хагрид сидел напротив, и его огромная тень падала на стену, делая его похожим на доброго, но неуклюжего великана. Он не знал, что сказать. Но он был рядом. И это было главным. Утро наступило слишком быстро. За окнами ее спальни начало светать — серое, бледное, без проблесков солнца. Гренория почти не спала. Точнее — она лежала в темноте, закрыв глаза, но сон так и не пришёл. Мысли крутились по кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же разговору. К кабинету защиты. К словам Снейпа. К спокойному, почти холодному: «Я должен буду сделать это за него». Она несколько раз пыталась остановить поток мыслей. Не получалось. Дамблдор всё решил. Снейп согласился. И она ничего не может сказать. Ни Гарри. Ни Гермионе. Ни кому-либо ещё. Даже намекнуть. От этого становилось только хуже. Глухая, тяжёлая злость поднималась внутри, и она сжимала кулаки, пытаясь удержать магию. Несколько раз в комнате вспыхивали искры, но она быстро гасила их. Не здесь. Не сейчас. Она смотрела в потолок, на тёмные балки, на тени, которые плясали в свете догорающего камина. И думала о том, что, наверное, это и есть взросление — когда понимаешь, что мир не чёрно-белый, а состоит из тысяч оттенков серого. И что иногда самые правильные люди совершают самые страшные вещи. И что любовь — это не всегда спасение. Иногда это просто тихое согласие идти до конца, даже если знаешь, что в конце — только тьма. Когда она наконец спустилась в Большой зал, там уже было шумно. Завтрак только начался, и большинство учеников ещё сидели за столами — золотые тарелки звенели, над головами парили свечи. Зачарованный потолок отражал серое, низкое небо, и его бледный свет ложился на лица учеников, делая их бледнее обычного. Гренория нашла глазами гриффиндорский стол. Гарри, Рон и Гермиона уже сидели там — Гарри накладывал себе яичницу, Рон жевал тост, а Гермиона читала «Пророка», но её взгляд то и дело возвращался к друзьям. Она села рядом почти машинально, отодвинув стул. Дерево скрипнуло по каменному полу, и несколько человек обернулись, но она не заметила. — Ты выглядишь… — начал Рон. Он прищурился, разглядывая её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с застывшим, почти отсутствующим выражением. — Мягко говоря, не очень. Гренория взяла ложку. Металл был холодным, и она сжала его крепче, чем нужно. — Спасибо, — мрачно сказала она. — Очень поддерживает. — Ты вообще спала? — спросила Гермиона, внимательно посмотрев на неё. Её взгляд был острым, почти пронзительным. — Немного. Она опустила взгляд в тарелку. На самом деле она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько злой. На Дамблдора. На Снейпа. На себя. На это проклятое заклинание, которое сжимало горло каждый раз, когда она пыталась сказать правду. Злость была тяжёлой, горячей, она пульсировала где-то под рёбрами, и магия внутри откликалась на неё — тонкой, едва уловимой вибрацией. Рон тем временем доедал тост. Хлеб хрустел, и крошки падали на скатерть. — Слышали? — сказал он. — Дамблдор вчера опять куда-то исчезал вечером. Гренория замерла. Её ложка застыла на полпути ко рту. Гермиона подняла голову. — Откуда ты знаешь? — Невилл говорил. Макгонагалл искала его перед ужином. Гарри нахмурился. Его брови сошлись к переносице. — Он часто сейчас уходит. — Наверное, что-то связано с Волан-де-Мортом, — тихо сказала Гермиона, и её голос стал серьёзным. Рон кивнул. — Да. И Снейп тоже с ним постоянно. Этого оказалось достаточно. Гренория резко сжала ложку — металл жалобно скрипнул под её пальцами. Снейп тоже с ним постоянно. Конечно. Они же всё уже решили. — Интересно, — продолжил Рон, не замечая её состояния, — чем они там занимаются. — Дамблдор, наверное, готовит следующий шаг против Волан-де-Морта, — сказала Гермиона. Гарри задумчиво кивнул. — Да… он явно что-то планирует. Ложка со звоном ударилась о тарелку. Слишком громко. Звук разнёсся по столу, и несколько учеников за соседним столом обернулись. Гренория резко встала. Стул скрипнул по каменному полу — резко, неприятно. — Он опять свои планы строит, — сказала она тихо сквозь зубы. Голос её дрожал от сдерживаемой ярости. Гарри моргнул. Его вилка замерла на полпути ко рту. — Эй… ты куда? Она не ответила сразу. Смотрела в сторону выхода, на дверь Большого зала, где толпились ученики. Гермиона нахмурилась. — Гренория? Она посмотрела на них. Глаза у неё были тёмные от усталости — не просто от недосыпа, а от той тяжёлой, въедливой усталости, которая копится внутри, когда носишь в себе то, что нельзя высказать. — Мне нужно пройтись. — Ты уверена, что всё нормально? — осторожно спросил Гарри. В его голосе слышалась тревога. Она коротко усмехнулась — лицо перекосило от эмоций. Друзья решили дальше не спрашивать, они впервые видели подругу такой. — Нет. И, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла из Большого зала. Её шаги были быстрыми, почти бегом, и мантия хлопала за спиной. Она не оглядывалась. Троица несколько секунд смотрела ей вслед. Рон медленно опустил тост. — Это… что сейчас было? Гермиона всё ещё смотрела на дверь. — Не знаю. Гарри нахмурился. — Но что-то явно не так. Ноги сами привели её к горгулье. Гренория даже не помнила, как дошла сюда. Лестницы, коридоры, лица учеников — всё прошло мимо, как размытые пятна. В голове стоял только один шумный, горячий ком мыслей. Он всё решил. Они оба всё решили. Горгулья отъехала в сторону, даже не спросив пароля — может быть, узнала, а может, почувствовала её состояние. Стена разошлась с тихим, шипящим шорохом, и она почти взлетела по винтовой лестнице. Каменные ступени были холодными, и её шаги отдавались глухим эхом, уходящим вверх. Дверь кабинета была приоткрыта. Свет изнутри падал на пол узкой жёлтой полосой. Дамблдор сидел за столом, перебирая какие-то пергаменты — они тихо шуршали под его пальцами. Услышав шаги, он поднял голову. И сразу насторожился. Его лицо, обычно спокойное, стало серьёзным. — Гренория? Она стояла у двери, тяжело дыша. Грудь её ходила ходуном, и она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Лицо у неё было бледным, глаза — тёмными и усталыми. Дамблдор медленно отложил перо. Дерево тихо стукнуло о дерево. — Что-то случилось? Она сделала несколько шагов вперёд. Скорее автоматически. Мысли роились в голове, а ярость астилала глаза. — Скажи… — голос у неё звучал глухо, почти безжизненно. — Ты Поттера предупредить собираешься? Дамблдор слегка нахмурился. Его брови сошлись к переносице. — Предупредить… о чём? Гренория сжала кулаки. Ногти впились в ладони. — О твоём плане. — Боюсь, я не совсем понимаю… — Не понимаешь? — резко перебила она. Она шагнула ближе. Желваки заиграли на лице.Глаза евушки были широко раскрыты. — О том, что ты собираешься… — она вдохнула, чувствуя, как воздух застревает в горле, — что ты поручил… чтобы тебя… Слова оборвались. Будто горло внезапно сжала невидимая рука. Она попыталась снова. — Ты поручил… Се— Имя не вышло. Ни звука. Тишина. Гренория резко замолчала. В глазах вспыхнула ярость — холодная, белая, она обожгла изнутри. Она попробовала ещё раз: — Ты поручил ему… чтобы он… Ничего. Ни звука. Словно язык отказывался повиноваться. Заклинание. Гренория зло выдохнула. Она почувствовала, как магия внутри снова дёрнулась — искры пробежали по пальцам, но она сжала их, гася. Дамблдор внимательно смотрел на неё. В его глазах, за стёклами очков, было понимание. Потом тихо сказал: — Понимаю. Она резко подняла голову. — Похоже, Северус всё-таки принял мой совет. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Она смотрела на него, не моргая. Она думала, что к этому решению Северус пришел не просто сам, а долго думал над ее предложением. А оказалоссь даже тут он приложил свою руку. Дае тут он вставил свое планирование. — Твой совет? — тихо переспросила она. Голос её дрожал. Дамблдор спокойно смотрел на неё. — Я предложил ему защитить тебя. Гренория на секунду даже растерялась. Её брови приподнялись. — Защитить? — Заклинание, которое не позволит тебе говорить о некоторых вещах… может уберечь тебя от большой опасности. Она смотрела на него несколько секунд. Потом коротко усмехнулась — горько, безрадостно. Мысли о том, что она болье не хочет, что бы кто-то решал что-то в ее жизни начали пульсировать в голове. Решение ля этого было, но она еще не могла его принять. — Конечно. Она покачала головой. — Ты даже это решил. — Гренория… — Нет, правда, — перебила она. — Поттера ты готовишь к войне. — Его ты используешь для своих планов. Она снова попыталась сказать имя. А его ты отправляешь… Слова опять не вышли. Горло будто стянуло железной проволокой — туже, чем в прошлый раз. Гренория сжала зубы. Челюсть свело, и она почувковала, как желваки заходили ходуном. — Даже имя сказать не могу, — тихо сказала она. Голос её был глухим, почти безжизненным. Дамблдор молчал. Только смотрел на неё, и в его глазах, было только спокойствие и принятие. Мысли потекли сами собой, осознание, что он и этот разговор планировал, больно били в сердце. — Отличная защита, — горько усмехнулась она. — Просто идеальная. Она сделала ещё шаг. Теперь она стояла почти у самого стола. — А мне как вот со всем этим жить? В кабинете стало очень тихо. Даже Фоукс, казалось, замер на своей жердочке — только его золотисто-красное оперение мерцало в полумраке. Дамблдор смотрел на неё долго. Потом мягко сказал: — Иногда знание — тяжёлое бремя. Она резко отвернулась. Посмотрела в сторону, на тёмное окно, на отражения свечей в стекле. Вот план ее дда в собственной красе, она больше не отела и не могла его видеть. Если он решил умереть, тогда для нее он умрет прямо сейчас и здесь. Больше Спеллман не хотела видеть его в своей жизни. Слишком дорого обошелся ей его план. И слишком высокую цену ей придется заплатить за любовь. — Да уж. Несколько секунд она стояла молча. Потом пошла к двери. Её шаги были ровными, но слишком быстрыми. — Гренория, — тихо сказал Дамблдор. Она остановилась у порога. Не оборачиваясь. Её рука легла на холодную бронзовую ручку. — Я тебе этого не прощу. И вышла, захлопнув дверь. Звук был глухим, тяжёлым, он эхом разнёсся по коридору, затихая. Гренория прислонилась к стене на секунду, чувствуя, как холодный камень касается спины, как сердце колотится где-то в горле. Потом выпрямилась и пошла вниз по лестнице, оставляя за собой только тишину и слабый запах озона. Следующие несколько дней Гренория словно существовала на половину. Она делала всё, что от неё ожидали: отвечала на вопросы, писала конспекты, варила зелья. Ответы были точные, движения — аккуратные, ошибки — редкие. Но в этом больше не было прежнего интереса, того холодного любопытства, с которым она обычно разбирала заклинания или экспериментировала с ингредиентами. Теперь всё выглядело так, будто она выполняет привычную работу — механически, без огня, без той внутренней искры, которая раньше горела в её глазах. За завтраком она почти не говорила. На уроках сидела тихо. Даже когда Рон пытался шутить — рассказывал что-то про Фреда и Джорджа, размахивая руками, — она только кивала, не улыбаясь. — Ты какая-то… — Рон задумался, подбирая слово, и почесал затылок, — тихая. Гренория подняла на него глаза. Она устала, мысли не давали спать и существовать, котроль магии был включен постоянно и на полную. Стоило ей только на секунду его ослабить и все срывалось. — Это плохо? — Просто странно, — сказал он. — Обычно ты споришь с Гермионой хотя бы три раза за урок. Гермиона нахмурилась. Она отложила ложку и повернулась к Гренории всем телом. — Ты правда нормально себя чувствуешь? — Конечно, — спокойно ответила Гренория. Но это «конечно» прозвучало слишком ровно — как камень, брошенный в воду, который идёт ко дну без единого круга. В субботу снова проходило занятие по трансгрессии в Большом зале. Ученики стояли в рядах перед своими деревянными обручами — десятки людей, сосредоточенных, напряжённых, с палочками наготове. Свет факелов ложился на их лица, и в этом свете тени казались длиннее, чем обычно. — Нацеленность. Настойчивость. Неспешность, — повторял инструктор, расхаживая между рядами. Кто-то спотыкался, кто-то падал, кто-то кружился на месте, не исчезая ни на дюйм. Раздавались вздохи, короткие ругательства, чей-то сдавленный смех. Рон после очередной попытки едва удержался на ногах — его качнуло в сторону, и он чуть не наступил на обруч соседа. — Я никогда это не освою, — простонал он. — У меня даже половины шага не получается. — Получится, — сказала Гермиона. — Просто сосредоточься. Гренория стояла рядом со своим обручем. Она смотрела на деревянный круг, на каменный пол, на трещины, которые выучила наизусть. Она закрыла глаза на секунду. Поворот. Хлоп. Она появилась точно внутри круга. Но вместе с этим из неё вырвался резкий вихрь воздуха — короткий, но мощный, как ударная волна. Он прокатился по полу зала, поднимая пыль и заставляя ближайших учеников пошатнуться. Один из пуффендуйцев, стоявших рядом, потерял равновесие и грохнулся на спину — его локти глухо ударились о камень. — Эй! — возмутился он, вскакивая и отряхивая мантию. Несколько учеников обернулись. Инструктор был занят в другом конце зала — он помогал какой-то Когтевранке, которая никак не могла исчезнуть из обруча. Зато Снейп всё видел. Он стоял у стены, сложив руки за спиной, наблюдая за занятием. Он постоянно глазами возвращался к ней и к её состоянию, которое последнее время его беспокоило. Взгляд его скользнул по Гренории, потом по лежащему студенту. — Мистер Хопкинс, — холодно сказал он, и его голос разнёсся по залу, — если вы намерены продолжать падать от каждого дуновения воздуха, советую сначала научиться трансгрессировать правильно. По залу прокатился тихий смешок — нервный, приглушённый. Хопкинс поспешно поднялся, покраснев до корней волос. Гренория ничего не сказала. Она только на секунду встретилась взглядом со Снейпом. В её глазах не было ни вызова, ни просьбы — только усталая, пустая ровность. Он смотрел на неё внимательно — так, будто пытался прочитать что-то в её лице. Потом отвёл глаза. Позже, когда ученики выходили из Большого зала — толпа двигалась к выходу, и голоса эхом разносились под сводами, — Рон догнал её. — Ты хоть трансгрессировать умеешь! — пожаловался он. — А у меня вообще ничего. Гренория посмотрела на стену у входа. Камень там был слегка треснувший — след старого заклинания, которое Снейп уже исправил, но трещина всё ещё была видна, как шрам. — Ага, — сказала она мрачно.— Ценой стены. — Что? — Ничего. Она пошла дальше, и её шаги были ровными, но какими-то пустыми. На следующем уроке защиты от Тёмных искусств Снейп объяснял контрзаклятия. В классе было тихо — только его голос, ровный и холодный, разносился под сводами, да редкие ученики перешёптывались на задних партах. Свет из окон падал на парты длинными, бледными полосами. Гренория выполняла всё безупречно. Слишком безупречно. Движения были точные, холодные, почти механические — как у автомата, который делает ровно то, что от него требуется, и ни на йоту больше. Но магия вокруг неё иногда дрожала — тонкая, едва уловимая вибрация, как струна, которую перебирают слишком сильно. К концу урока Снейп спокойно сказал: — Мисс Спеллман. Задержитесь. Ученики начали выходить — заскрипели стулья, зашуршали мантии, кто-то громко засмеялся в коридоре. Рон шепнул Гарри: — Она что натворила? — Понятия не имею.