Дикая магия

Кабинет защиты от Тёмных искусств в этот поздний час казался отрезанным от остального замка. Гренория заметила это ещё от двери — тишина здесь была другой. Как обычно бывало, когда она шла к нему. Камин обогревал комнату ровным, почти незаметным теплом, и в этом тепле было что-то искусственное — будто воздух специально держали на одной температуре, чтобы ничто не отвлекало. С момента, как она начала чаще приходить, Северус стал поднимать температуру выше, Гренория часто мерзла. Как только она заходила в кабинет, разум сразу погружался в её любимый и успокаивающих запах. Снейп сидел, откинувшись на спинку кресла. Его длинные пальцы лежали на столе неподвижно, только один иногда постукивал по дереву — беззвучно, размеренно. Она знала этот ритм. Когда он так делал, он обдумывал что-то, что не хотел произносить вслух. Может быть, то же, что и она. А может, что-то другое — она никогда не знала наверняка, и это было частью того, что держало её здесь. В любом случае, её завораживало смотреть на его руки. Она стояла напротив, у края стола. Ладони упирались в столешницу — она чуть горбилась. Усталость была не столько в теле, сколько где-то глубже. Последнее время она каждую ночь просыпалась от кошмаров, где ей пприходится раз за разом стоять посередине большого зала, где уже все нают, что Северус убийца и никто не хочет ей врить. Она смотрела на него, пытаясь запомнить каждую чёрточку лица. Зачем — она сама не могла объяснить. Просто в последнее время всё чаще ловила себя на мысли, что надо запоминать. Частенько, они просто сидели в тишине, просто занимались своими делами в тишине. Порой, как сейчас он спрашивал: — Ты пришла не просто так. Голос ровный, но она услышала в нём вопрос. Он всегда задавал вопросы без вопросительной интонации — привычка, выработанная годами допросов и допросов наоборот. — Нет. Она выпрямилась. Руки скользнули по столешнице и сжались в кулаки. Слова, которые она крутила в голове всю дорогу от гриффиндорской башни до этого кабинета, вдруг показались неуклюжими, как старая мантия не по размеру. Но она всё равно должна была сказать. — Твоё заклятие. Он сразу понял. — Что именно? — Оно работает в обе стороны? — Нет. Он сказал это так, буудто она его спросила: почему книги из бумаги, а не из камня. — Заклятие действует только на тебя. Она нахмурилась. — То есть ты можешь рассказывать всё. — Теоретически. Он сцепил пальцы. Она вспомнила, как он учил её окклюменции — не так, как Гарри, не грубо, не через силу. Осторожно, почти незаметно. Тогда он сказал, что её разум похож на комнату с распахнутыми окнами, и это опасно. Она обиделась. Теперь понимала: он просто говорил правду. Не смотря на её внешнюю закрытость, ей приходилось долго учитя этому. — Однако есть одна деталь. Я владею окклюменцией. В мой разум никто не проникнет. И если кто-то попытается залезть в твой, я уверен, что ты это заметишь. — А вот в разум твоих друзей — вполне. Гренория тихо усмехнулась. Облегчение и горечь одновременно. Она думала о Гермионе, которая уже что-то подозревает. О Роне — слишком доверчивом, чтобы сопротивляться, если кто-то решит покопаться у него в голове. О Гарри, чей разум — открытая книга для любого легилимента. Её друзья. Её почти семья. И каждый из них — уязвимость. — Поэтому ты и наложил заклятие. — Именно. Она замолчала. Где-то за стеной капала вода — наверное, в ванной старост. Гренория вдруг начала вспоминать о том, что Гарри вытащил из Слизнорта. Последнее врея, она замечала за собой, что Северусу она может рассказать почти все, без утайки. — Поттер сегодня вытащил воспоминание из Слизнорта. С помощью «Феликс Фелицис». Слизнорт когда-то рассказал Волан-де-Морту о крестражах. Теперь Поттер знает, что Волан-де-Морт разделил душу. В кабинете стало тихо. Даже Снейп медленно сцепил пальцы. Лицо оставалось непроницаемым, но плечи напряглись — едва заметно, на секунду. А это значит, что Снейп принял информацию и уже положил на какую-то полку. — Похоже, профессор Слизнорт наконец вспомнил, какую именно глупость он совершил много лет назад. Тихо и холодно. Она знала этот тон — он использовал его, когда был зол, но не хотел показывать. — Ты знал? — Подозревал. — Тогда скажи. Какие крестражи Волан-де-Морта ты знаешь? — Никакие. Ответ прозвучал сразу. Она даже не успела вдохнуть. Гренория удивленно подняла брови, она думала, что бывший сторонник и действуюий агент знает хоть что-то. — Совсем? — Совсем. Если бы я обладал этой информацией, Поттеру не пришлось бы бегать по замку, изображая из себя героя приключенческого романа. Гренория тихо усмехнулась. В голове мелькнуло: конечно. Ты бы сам их нашёл и уничтожил. И никому бы не сказал. — Поттеру нравится играть героя. Снейп коротко фыркнул. — Поттеру нравится внимание. Он немного помолчал, глядя куда-то в сторону — на тёмное окно, за которым угадывались очертания гор. — Хотя должен признать, профессор Слизнорт на рождественском ужине выглядел почти счастливым. Гренория подняла бровь. — Счастливым? — Он с заметным удовольствием рассказывал всем присутствующим, какой талантливый у него ученик. Поттер. Его губы тронула едва заметная холодная усмешка. Гренория постаралась сделать максимально непроницаемое лицо. Сказать или намекнууть на книгу, для нее, было бы предательством друга. — Я бы даже сказал, горд. Слизнорт всегда имел слабость к тем, кого считал будущими великими волшебниками. Гренория смотрела на свои руки и думала о том, как странно устроен мир. Слизнорт, который когда-то неосторожно подсказал Тому Реддлу идею крестражей, теперь гордится Гарри Поттером. Словно пытается искупить. Словно верит, что можно исправить прошлое, обучая будущее. — Иногда достаточно просто изменить пару шагов в рецепте. Снейп тихо ответил: — Иногда достаточно думать, прежде чем слепо следовать инструкции. Но большинство студентов предпочитают переписывать текст слово в слово, даже не задаваясь вопросом, можно ли сделать лучше. Это требует определённой изобретательности. Гренория вдруг замолчала. Фраза зацепила — не смыслом, а формулировкой. Что-то знакомое, почти родное. Она нахмурилась, пытаясь ухватить мысль за край, но та ускользнула. Может быть, из книги. Может быть, из разговора, который она когда-то слышала краем уха. Может быть, из её собственного детства — те годы, когда дед ещё не был для неё чужим. Снейп вдруг сказал почти небрежно — но она сразу услышала под этой небрежностью что-то другое, более острое: — К слову. Я заметил, что каждое утро ты бегаешь вокруг озера. И по удивительному совпадению рядом почти всегда оказывается мистер Паркер. Гренория моргнула. Паркер? Пол Паркер? Тот самый, с которым она когда-то — ещё на пятом курсе — пыталась построить что-то похожее на нормальные отношения. Она ухмыльнулась и помотала головой. Нет, скорее пыталась построить отношения, для того чтобы перестать думать о Северусе. Даже не смотря на это, Пола хватило ровно до момента Министерства и её взрыва. До того, как он отшатнулся и сказал при её друзья, что она опасна. Они после этого долго не общались, старались не замечать друг друга. Однако, когда Пол извинился, она не видела повода отказать в общении. Ей казалось, ччто это справедливо. Она резко напряглась, вспомнила, что Снейп видел один из ее поцелуев с Полом. Тогда, когда она пыталась попобовать все, что бы больше не думать о холодном профессора. Смутные образы появлялись: она, Пол и все в Хогсмите. Тогда он ничего не сказал и просто прошел мимо. Мозг подкинул сразу дургие образы, и первого поцелуя в "Норе", что даже развесилило ее. Даже тот поцелуй, который Северус посчитал ошибкой был для нее намного приятнее, чем любые поцелуи с Полом. Неожиданно пришла мысль, что Снейп ревнует. Она не мога поверить этому, он, конечно, был злопамятным, и в этом она старалсь его не приукрашать.... Однако, ей казалось, что Северус далек до этого чувства. — Ты переживаешь? Или ревнуешь? Она чуть наклонила голову, и в голосе мелькнула лёгкая насмешка. Снейп посмотрел на неё долгим взглядом. Гренория пыталась разгать, что происходит сейчас у него внутри. — Мистер Паркер — молодой, спортивный и, несомненно, гораздо более подходящий спутник для утренних пробежек. И, вероятно, для многих других вещей. Гренория тихо усмехнулась. Внутри разлилось тепло — от того, что он заметил. От того, что для него это имело значение. И от того, что он не сказал «я видел тебя с ним». Но, именно такие моменты давали ей понимание, что он часто думает о ней. — К сожалению для мистера Паркера… я люблю другого человека. Снейп не шелохнулся. Только сжал пальцы на столе — так, что костяшки побелели. — Он старше. Умнее. И мне очень нравится его загадочная тёмная душа. Как обычно после таких её фраз, появлялась тишина. Гренория думала: вот сейчас. Сейчас он отведёт взгляд. Сейчас скажет что-то резкое. Но он не отводил. И она сделала шаг ближе. Бесшумно, как всегда. И оказалась почти вплотную. Она поцеловала его — очень коротко, едва касаясь. Губы были тёплыми. Он замер на секунду — она почувствовала это. Почувствовала, как остановилось его дыхание. Отстранившись, она прошептала: — Теперь ты не один. Снейп не двигался. Он смотрел на неё так, будто на секунду потерял привычный контроль. Затем медленно выдохнул. Его рука поднялась и остановилась на её щеке. Пальцы холодные, касание осторожное, почти невесомое. Он провёл по её волосам, словно боялся, что она исчезнет. Глаза ее закрылись, на эти секунды она прото наслаждалась его прикосновением. То как руки проводят по лицу. — Гренория… Ты даже не представляешь, во что пытаешься вмешаться. В его голосе впервые прозвучала настоящая усталость — та глубокая, въевшаяся, которая копилась годами. Но руку он так и не убрал. Она стояла и чувствовала тепло его ладони у своего виска. Его пальцы чуть заметно дрожали. Ты можешь говорить что угодно, — подумала она. Но руку ты не убрал. Он медленно убрал руку. Словно отрывал её от чего-то, что не хотел отпускать. — Гренория… — Я сказала правду. Он усмехнулся. Почти без насмешки — просто горько. — В твоём возрасте люди часто уверены, что говорят правду. Пока не сталкиваются с последствиями. Она нахмурилась. Её каждый раз утомляло его нежелание ей верить, и в то, что она и правда сознательно его выбрала. — Я понимаю— — Нет. Он перебил тихо, но резко. — Ты не понимаешь. Он сделал несколько шагов к столу, пытаясь вернуть привычную дистанцию. Мантия скользнула по краю столешницы, он опёрся о неё руками. Гренория видела, как напряжена его спина. Он держался за этот стол, как за якорь. — Сейчас тебе легко говорить. Ты знаешь только теорию. Миссия. Война. Очень романтично. Гренория резко выдохнула. Внутри поднялась горячая волна раздражение пополам с беспомощностью. Каждый шаг, каждую ступень она видела этто сопротивлени и каждый раз приходилось отвоевывать это с боем. Она дала себе же слово, что все сможет пройти, однако, не могла выключить свои ощущеия, от того, как тяжело было преодолевать эти шаги. — Северус. Он остановился. — Подожди. Можно я скажу? Потому что ты уже в сотый раз говоришь одно и то же. Снейп слегка поднял бровь. — Вот как. — Да. Я уже поняла. Я возненавижу тебя. Весь мир будет считать тебя убийцей. И мне будет проще поверить им. Она скрестила руки на груди. — Ты правда думаешь, что я не услышала это первые пять раз? В кабинете повисла тишина. Снейп смотрел на неё внимательно — так внимательно, что она почувствовала себя под микроскопом. Она вздохнула. — Мне не нравится эта мысль. И меня она раздражает больше всего. Но знаешь что? Заклятие на меня предложил наложить Дамблдор. Снейп чуть прищурился. — Я помню. — И он сделал это потому, что считает, что хорошо понимает людей. Значит, он думает, что я смогу выдержать. И продолжить любить тебя. Снейп смотрел на неё долго. Она пыталась прочитать что-то в его лице — и не могла. — Ты слишком уверена в своём дедушке. Она едва заметно усмехнулась. Если бы он знал, сколько раз она проклинала его за последние месяцы. — Поверь. Я сейчас меньше всего уверена в нём. Но если даже он считает, что я не сломаюсь… Она сделала шаг ближе. — то, возможно, стоит перестать решать это за меня. Снейп ничего не ответил. Гренория вдруг наклонилась и тихо поцеловала его снова. Коротко. Почти осторожно. Когда она отстранилась, её голос был тихим. — Теперь ты не один. Снейп не двигался. Затем медленно выдохнул. Его рука поднялась и коснулась её щеки. Очень осторожно. — Гренория… Ты даже не представляешь, во что пытаешься вмешаться. Она улыбнулась. — Возможно. Но я уже вмешалась. Он ничего не ответил. И руку не убрал. Дверь тихо закрылась. Несколько секунд Снейп стоял неподвижно. Тишина давила на плечи, на грудь, на то место, где сердце билось слишком часто — он не привык к этому ощущению и не знал, что с ним делать. Медленно провёл рукой по лицу. Кожа была горячей. Вернулся к столу. Перо всё ещё лежало там, где он его оставил. Чернила легли на пергамент — несколько слов. Он остановился. Мысли возвращались. Её голос. Её упрямство. «Теперь ты не один». Паркер. Она даже сейчас не придавала еуу значение больше, чем просто друг. А ведь когда-то она позволила подойти ему биже. Когда-то она смеялась с ним на улицах Хогсмита и в коридорах Хогвартса, и Снейп видел это, слишком часто, чем хотел. Видел, как Пол наклонялся к ней, как она закрывала глаза. Тогда он отводил взгляды — потому что это не имело к нему никакого отношения. Потому что глупо было даже думать об этом. Однако злость поднималась сильнее, чем он мог себе позволить. Паркер стабильно начал отвечать на урока и при этом заваливать предмет, Гренория стала получать сложнее задани на занятиях. Он пытался отогнать мысли об этой парочке, он старался себ доказать, что ровно такие же, как и сотни тудентов до этого. А потом: он видел ее в Министерстве, когда её дар вырвался из под контроля. Он видел этого мальчишку и тот ужас, который был в его глазах. То, как и она испугалась его оценки всего и Люпин прикрывал её. В тот момент, в месте, про которе он уже и забыл, забилось сердце. Он хотел защитить её от всего, что было. Он сжал перо крепче и продолжил писать. Но внутри было не холодно. Внутри было тепло. И это тепло пугало его больше всего. Тепло — это уязвимость. Уязвимость — это смерть. Он знал это. Но ничего не мог с этим сделать. Она была права. Она уже вмешалась. И он уже не мог её отпустить. Даже если хотел. Даже если знал, что это разрушит его. Он поднялся и прошёлся по кабинету. Шаги бесшумные, но эхо отдавало от стен. Мысли нужно было привести в порядок. Он остановился у окна. Озеро было тёмным и неподвижным, и в его глубине отражались редкие звёзды. В памяти всплыло другое утро. Несколько лет назад. Подъём в пять. Бег вокруг озера. Сначала это было просто способом поддерживать дисциплину и держать под контролем ситуацию с её магией. Её магия тогда напоминала запертого зверя — рвалась наружу при любой эмоции, и он знал: если не давать ей выхода через физическую нагрузку, она найдёт другой путь. Потом это стало привычкой. Он втянулся. А потом перестал задавать себе вопрос, зачем он это делает. Просто знал, что будет там. И что она будет там. И что в эти ранние, холодные утра, когда замок ещё спал, он мог позволить себе не думать о войне. Только о ней. О её дыхании, сбитом после второго круга. О её шагах рядом. О том, как она иногда смотрела на него, когда думала, что он не видит. Пусть он и занимался раьше, после своих тренировок, он переодически смотрел за её, издалека, так чтобы никто даже этого не понял. Он закрыл глаза. Под веками снова всплыло её лицо — бледное, с тёмными кругами, с усталой, но твёрдой решимостью. Открыл глаза. Посмотрел на озеро. В отражении звёзд ему почудился её силуэт. Покачал головой — едва заметно. И вернулся к столу. Перо снова скрипнуло по пергаменту. Но мысли возвращались. К ней. И к тому, что, возможно, старик был прав. Возможно, она действительно не сломается. Возможно, она действительно останется. Это было страшнее любого проклятия. Потому что если она останется — у него будет что терять. А он уже слишком много терял. Последний раз, когда он позволил себе кого-то — по-настоящему, — это кончилось рыжими волосами, исчезающими за поворотом, и тридцатью годами одиночества. Снейп резко отогнал эту мысль. Воспоминание о Лили больше не было первым. Оно всё ещё приходило — но теперь не сразу. Сначала он думал о другом лице. О другом голосе. О глазах — её глазах, так похожих и одновременно нет на Дамболдора, смотревших с упрямым, спокойным вызовом. Снейп резко взял перо. Нет. Это не имеет значения. Чернила снова легли на пергамент. Работа. Всегда работа. Это было единственное, что он позволял себе контролировать. И единственное, что никогда не подводило.