Дикая магия

Гарри подошёл к ней на следующий день после Выручай-комнаты. Гренория сидела в углу гостиной с книгой по трансфигурации — той самой, которую она открывала уже третью неделю и никак не могла дочитать. Мысли всё время уходили в сторону — к Северусу, к книге Принца, к тому, что она теперь знала и не могла рассказать. Гарри сел напротив, и она сразу поняла: не просто так. У него было лицо человека, который уже сто раз прокрутил в голове этот разговор и всё равно не знает, с чего начать. — Снейп назначил мне наказание в субботу, — сказал он. — Отработка. Время матча. Она закрыла книгу. — И ты хочешь, чтобы я тебя заменила. Гарри моргнул. — Откуда ты... — Потому что Джинни встанет на ловца, а охотника у вас нет. Это очевидно, Поттер. — Да, — выдохнул он. — Именно. Нам некем заменить. Вообще. Ты видела, кто играет на младших курсах — они на мётлах едва сидят. А ты... ты играла с нами летом. До всего этого. Ты была лучшей. Гренория молчала. Перед глазами всплыло лето в Норе — они гоняли квоффл до темноты, и она забывала обо всём: о Министерстве, о пророчестве, о деде, который смотрел на неё как на пешку в своей игре. Тогда было легко. Ветер в ушах, мяч в руках, крики Рона. А потом — начало учебного года. Где Северус стал холодным, а ребятам пришлось идти разговаривать,и она помнила, тогда почти не дошло ссоры между ребятами и Снейпом. Она после четвертого курса и того матча никогда его не спрашивала о том, чтодбы играть, особенно после того, что случилось в Министерстве, после того взрыва, который едва не убил пожирателя, — любой матч мог стать катастрофой. Он запретил не из вредности. Не из желания испортить ей жизнь. Он запретил, чтобы защитить её. И себя. И всех, кто был бы рядом с ней на поле. Но он так же закончил обучение и ,может, теперь она могла бы попробовать. — Снейп запретил мне, — сказала она. — Знаю. Но это было в начале года. Сейчас уже почти лето. Ты изменилась. Ты сама знаешь, что изменилась. Гарри был в чем-то и прав, однако, она знала Северусу такое не понравится. Гренория даже могла предсказать его реакцию. Она редко делала что-то на столько безрассудное, однако, на долю секунды ей захотелось попробовать и она решилась. — Я спрошу его, — сказала она. Гарри уставился на неё так, будто она предложила станцевать с троллем. — Ты серьёзно? Снейпа? — Это он назначил тебе наказание, Поттер. Ты хочешь, чтобы я вышла на поле у него за спиной? После того, как он специально подгадал отработку на время матча? Он будет в ярости — и ты пострадаешь первый. Гарри осёкся. Об этом он не подумал. — Ладно, — сказал он нехотя. — Спрашивай. Но если он скажет «нет»... — Если он скажет «нет», я не сыграю. Она встала и взяла сумку. — Но он не скажет. — Откуда ты знаешь? Спеллман усмехнулась. У нее было множество причит и аргументов ему, но Гарри она не скажет. Гренория уже шла к портрету. Ответ она знала, но не собиралась произносить его вслух. Не Гарри. Не сейчас. Он просто не умел говорить «нет» тому, во что верил. А она верила, что справится. И он это знал. Она нашла его в кабинете. Снейп сидел за столом, перед ним лежали стопки эссе. Он поднял глаза, когда она вошла, и отложил перо. Она села в кресло напротив. Несколько секунд просто молчала, собираясь с мыслями. — У команды Гриффиндора нет охотника на субботу, — сказала она наконец. — Ты же вчера назначил ему отработку. — Назначил. — На время матча. — Разумеется. Она чуть улыбнулась. Разумеется. Он никогда не делал таких вещей случайно. Знал, на какое время назначает наказание. Знал, что Гриффиндор останется без ловца. Может быть, это была месть за ту книгу, которую Поттер прятал. Может быть, просто желание насолить. А может, и то и другое — Северус умел совмещать. Порой, она себя плохо понимала - она влюблена в человека, который патологически ненавидел Гриффиндор и мог бынасолить факультету в люое время.... Однако, не смотря на весь абсурд, она знала, что теперь ему не безразлична одна Гриффиндорка. — Джинни встанет на ловца. Охотником буду я. Если ты разрешишь. Снейп сцепил пальцы. Она знала этот жест — он всегда делал так, когда обдумывал что-то, что ему не нравилось. Несколько секунд в кабинете было тихо, только камин потрескивал. — Я запретил тебе играть. — Да, еще с четвертого курса, а потом повторил Рону и Гарри. — Именно. Она подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Тогда ты был прав. Я не спорила — ты помнишь? Я разозлилась, но я не спорила. Потому что знала: если я выйду на поле и кто-то толкнёт меня плечом, если бладжер пролетит слишком близко, если я просто разозлюсь из-за счёта — всё. Ты знал это. Я знала. Мы оба знали. Он молчал. Она продолжила: — Но сейчас — ты сам сказал, что научил меня всему, чему мог. Что дальше только практика. Что я держу две стихии. Что я контролирую себя. Она помолчала. И добавила — тише, но твёрже: — Я спрашиваю тебя не потому, что хочу нарушить запрет. Я спрашиваю, потому что... если я выйду на поле без твоего согласия, ты будешь стоять на трибуне и ждать, что что-то случится. Каждую секунду. Весь матч. Я не хочу, чтобы ты проходил через это. Она видела мысль в его глазах, что ничего не поменяеся от её вопроса и все равно Северус будет переживть, поэтому она поспешно добаила: — И сейчас я даже спрашиваю тебя не как педагога, а человека, который мне важен. На секунду маска с его лица спала, она видела, что попала в его слабое место. Она не сказала «потому что люблю тебя». Но он услышал. По тому, как дрогнули его пальцы, сцепленные на столе, — услышал. — Квиддич — контактный спорт, — сказал он. Голос ровный, но она слышала, чего ему стоила эта ровность. — Одно столкновение на высокой скорости — и твой контроль может ослабнуть. — Не ослабнет. — Ты уверена в этом настолько, что готова рискнуть? — Я уверена в себе. — Она помолчала. — И в том, чему ты меня научил. Он смотрел на неё долго. Она видела, как он прокручивает в голове все варианты — все, что может пойти не так. Бладжер в голову. Столкновение с охотником. Случайный локоть. Всплеск эмоций после гола. Он думал обо всём этом — она знала. Он всегда думал обо всём. Потом он отвернулся к окну. — Ты сыграешь. Один раз. Если ты хоть на секунду потеряешь контроль — я останавливаю матч. И ты больше никогда не поднимешься в воздух на школьном поле. Ясно? Гренория выдохнула. Внутри всё звенело — не от магии, от облегчения. — Ясно. — После матча ты придёшь сюда и расскажешь мне о своём состоянии. Подробно. — Приду. Он кивнул и взял перо. Она встала и пошла к двери. Уже у порога услышала: — Я буду смотреть. — Это очевидно Северус. Она остановилась. Он не поднял головы — перо уже скрипело по пергаменту. И вышла, не ответив — потому что ответ был не нужен.

***

На первой же тренировке с её участием всё встало на места. Гренория взлетела — и этого хватило, чтобы остальные перестали ронять квоффл, а Рон — орать на всех из ворот. Она двигалась иначе, чем Джинни. Джинни была напором, скоростью, ударной силой. Гренория — гибкостью. Она не шла на таран — она обтекала защитников, как вода, и квоффл оказывался у неё раньше, чем кто-либо успевал понять, как она туда попала. Она вошла в игру так, будто не было этих двух лет перерыва, — словно тело помнило всё, чему она научилась в Норе, на школьном поле, на тренировках, которые были до Министерства, до запрета, до всего. После третьего гола Рон спустился к центру поля и завис напротив неё. — Мерлин. И почему Снейп не разрешал раньше? — Та и сам знаешь Рональд почему. Рон только почесал голову, конечно, он знал. Но когда дело касалось игры - Рон становился таким. Джинни подлетела сзади и хлопнула её по плечу. — Если это из-за Снейпа, я лично пойду и скажу ему всё, что о нём думаю. — Не надо, — усмехнулась Гренория. — Он в курсе. Джинни удивлённо подняла брови, но спрашивать не стала. Только присвистнула и улетела к воротам — отрабатывать ловлю снитча. Дин поймал пас и крикнул через всё поле: — Слушай, а если серьёзно — ты бы в сборную Хогвартса прошла, если бы играла с третьего курса. Гренория вытерла пот со лба и улыбнулась — не ему, себе. — Спасибо. Но я не жалею. И это была правда — такая глубокая, что она сама не ожидала. Она не жалела. В этот момент она даже стала благодарной, что приобрела свою силу.Если бы не это все, то она бы до сих пор училась в России и никогда бы не встретила ни Снейпа, ни своих друзей. Её дар стал для нее не только проклятием, но и счастьем по-своему.

***

День матча выдался ясным и холодным. Небо над стадионом было бледно-голубым, почти белым у горизонта, и солнце, низкое, по-осеннему резкое, било прямо в глаза ловцам. Трибуны гудели — Гриффиндор и Когтевран, красное против синего. Гренория стояла в раздевалке и смотрела на свою форму. Красно-золотая. Она думала, как давно она надевала форму для игры? С момента как она покинула стены Колдотворца, она ни разу не проводила официально матч школы. Тогда ве было так просто... Провела пальцами по ткани — та была гладкой, чуть прохладной. «Что бы ты мне сейчас сказал?» И сама себе ответила: «Сказал бы, чтобы я не отвлекалась на глупости и следила за левым бладжером». Усмехнулась. И вышла на поле. Ветер ударил в лицо. Рёв трибун — как волна. Рон что-то кричал, Джинни улыбалась, лицо бедной Гермионы было видно отсюда - она быа беля, как мел. Гермиона была единственно, кому эта идея не просто не понравилась, она даже ыла возмущена, что Снейп разрешил. Мадам Трюк дала свисток. Гренория взлетела. Первые минуты — хаос. Когтевран начал агрессивно, бладжеры летели один за другим. Один прошёл в дюйме от её плеча — она даже не взглянула, тело среагировало само. Мышцы помнили ветер, помнили скорость, помнили, как уходить от удара, не теряя контроль над метлой. А потом она поймала ритм. Пас от Дина, ложный замах, манёвр между двумя защитниками — и гол. Трибуны взревели. Она не смотрела на них. Она смотрела вперёд. Магия внутри была спокойна, как озеро в безветренный день. Ни искры. Ни дрожи. Только полёт. Она забила ещё дважды. Третий гол — соло: перехватила квоффл у самой земли и пронесла его через всё поле, уйдя от трёх защитников. Команда орала её имя. Джинни, пролетая мимо, крикнула: «Спеллман, ты чудовище!» — и это прозвучало как лучший комплимент. Снейп стоял в тени учительской трибуны. С того места, где он находился, поле просматривалось целиком, но его самого не было видно — только тёмный силуэт за спинами других преподавателей. Он видел всё: как она взлетела, как ушла от первого бладжера, как забила первый гол. Как она улыбалась, его пальцы, сжатые на перилах, побелели. Он не замечал этого. Он ждал. Каждую секунду. Каждый поворот. Каждый бладжер, летящий в её сторону. Каждая секунда матча тала для него своего рода испытание нервов. Гриффиндор выиграл. Джинни поймала снитч на двадцать третьей минуте — резкий бросок, почти вертикальный. Команда рухнула на поле, сгребая друг друга в кучу, крича и смеясь. Гренория стояла чуть в стороне и переводила дыхание. Она старалась контролировать, сейчас действительно нельзя было сильно радоваться. Гренория перевела дыхание, она справилась, однако, контроль нельзя было отпускать ни на секунду. После матча, когда трибуны опустели и команда ушла в раздевалку — мокрая, счастливая, орущая песни, — Гренория задержалась у края поля. Стояла с метлой в руке и смотрела на закат. Солнце садилось за кромку Запретного леса, и небо из голубого становилось розовым, а потом — тёмно-синим. Шаги она услышала раньше, чем увидела его. Хруст гравия. Она повернулась. Он подошёл со стороны раздевалок — ждал, пока все уйдут. Мантия застёгнута на все пуговицы, лицо непроницаемо. Но она уже знала этот взгляд. Он осматривал её — быстро, профессионально, как осматривают пациента после опасной процедуры. Плечи целы. Голова цела. Кровотечения нет. Дыхание ровное. Она почти слышала, как он ставит галочки в воображаемом списке. — Ты цела? Голос ровный. Почти холодный. Но она знала: если бы ему было всё равно, он бы не пришёл. Он бы никогда не пришёл. — Ни одного удара. Даже бладжер не задел. Он помолчал. Перевёл взгляд на её метлу, на растрёпанные волосы, на грязь на колене. Она чувствовала, как он всё ещё сканирует её — ищет то, чего нет. Признаки нестабильности. Признаки того, что магия вот-вот вырвется. Не находит. И медленно, почти нехотя, расслабляется. — Я смотрел. Результат оказался приемлемым. Гренория улыбнулась — широко, открыто, не пытаясь спрятать улыбку. «Приемлемый» на его языке означало «лучше, чем я ожидал». «Я смотрел» означало «я боялся за тебя». Она знала этот язык. Она выучила его за столько лет — по крупицам, по обрывкам фраз, по тому, как он молчал, когда другие говорили. — Знаешь, я впервые блгодарна, что получила этот дар. Если бы не он, я бы не встретила тебя. Он уже собирался уйти — плечи чуть развернулись в сторону замка, мантия качнулась, — но после её слов замер. На секунду. Всего на секунду. Потом медленно повернул голову. Лицо его оставалось непроницаемым, но взгляд стал острее. — Ты благодарна, — произнёс он. Голос сухой, почти бесцветный. — За дар, который едва не убил тебя в Министерстве. За дар, из-за которого старик обсуждал твоё будущее так, будто ты — проблема, требующая решения. За дар, который заставил тебя провести годы в подземельях, со мной, вместо того чтобы летать на этой чёртовой метле. Он помолчал. Ветер шевелил его волосы, и она видела седину на висках — больше, чем в начале года. — Ты странно расставляешь приоритеты, Гренория. Она не отвела взгляда. И тогда он добавил — тише, почти себе самому, как будто сдаваясь чему-то, с чем боролся слишком долго: — Но я тоже. И ушёл обратно к замку. Мантия хлопала на ветру, тень тянулась по траве длинной полосой. А Гренория стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. То самое, которое не имеет ничего общего с магией. Тепло от того, что он пришёл. Что он смотрел. Что он боялся — и всё равно отпустил. И от того, что она справилась. Не подвела. Ни себя. Ни его. Она знала, что этот день запомнит навсегда.Гарри помедлил у заполненного народом Большого зала, потом помчался вверх по мраморной лестнице — побеждал ли Гриффиндор или проигрывал, у команды принято было праздновать либо горевать в своей гостиной. — Quid agis? — поинтересовался он на всякий случай у Полной Дамы, гадая, что его ожидает. Понять что-либо по лицу Дамы, ответившей: «Сам увидишь», — было невозможно. Она отступила в сторону, открывая Гарри дорогу. Из-за спины Полной Дамы вырвался торжествующий рёв. Едва увидев разинувшего рот Гарри, все, кто только был в гостиной, завопили; сразу несколько рук втянули его внутрь. — Мы победили! — проорал Рон, который возник прямо перед ним, размахивая Кубком. — Победили! Четыреста пятьдесят против ста сорока! Победа! Гарри огляделся: Джинни летела к нему, на её сияющем лице застыло решительное выражение, она обвила Гарри руками. И он, ничего не успев подумать, забыв о том, что на них смотрят человек пятьдесят, не успев даже понять, что делает, поцеловал её. Прошло несколько долгих мгновений — или, может быть, полчаса, а то и несколько солнечных дней — прежде чем они оторвались друг от друга. В гостиной стояла полная тишина. Но вот кто-то присвистнул, откуда-то донёсся нервный смешок. Гарри, взглянув поверх головы Джинни, увидел Дина Томаса с треснувшим бокалом в руке и Ромильду Вейн, которую, казалось, подмывало чем-нибудь в него запустить. Гермиона сияла улыбкой, однако взгляд Гарри искал Рона. И наконец отыскал: он ещё сжимал Кубок, но выглядел так, точно его ахнули дубиной по голове. Долю секунды они смотрели друг другу в глаза, потом Рон слегка дёрнул головой, что Гарри истолковал как «Ну, раз уж без этого не обойтись…». Существо, обитавшее в груди Гарри, торжествующе взревело, он перевёл взгляд на Джинни, улыбнулся ей и молча повёл рукой в сторону портрета. Обоим, безусловно, требовалась долгая прогулка по окрестностям замка — надо же было поговорить о прошедшей игре. Если они найдут для этого время. У камина, чуть в стороне от толпы, стояли Гермиона и Гренория. Они обе наблюдали за происходящим ещё с того момента, как Гарри ворвался в гостиную. Она уже успела ууспокоить Гермиону и попросить студнтов Гриффиндора не сльно её хлопать по плечам и спине. Гренория тихо фыркнула. — Ну всё, — пробормотала она, не отрывая взгляда от двери, за которой уже исчезли Гарри и Джинни. — Теперь Поттеру лучше неделю не попадаться Рону одному. Гермиона тихо рассмеялась. — Рон переживёт. Гренория скептически приподняла бровь. — Переживёт — да. А вот Поттер — не факт. Гермиона толкнула её локтем. — Ты драматизируешь. — Я? — Гренория усмехнулась. — Я просто очень хорошо знаю Уизли. Она кивнула в сторону Рона, который всё ещё стоял с кубком, явно пытаясь одновременно радоваться победе и переварить только что увиденное. — Смотри, — тихо сказала она. — У него сейчас в голове происходит очень сложный процесс. — Какой? — шёпотом спросила Гермиона. Гренория с самым серьёзным видом ответила: — Он пытается решить, что важнее: Гриффиндорский кубок… или убийство лучшего друга. Весть о том, что Гарри Поттер встречается с Джинни Уизли, произвела изрядный фурор — главным образом среди девочек, сам же Гарри в последующие несколько недель лишь дивился собственной новой, счастливой невосприимчивости к слухам. В конце концов, обнаружить, что о тебе болтают, потому что ты счастлив так, как очень давно уже счастлив не был, а не из-за твоей причастности к жутким, связанным с самой тёмной магией событиям, — перемена довольно приятная. — Можно подумать, людям больше посплетничать не о чем, — сказала в один из вечеров Джинни, сидевшая на полу общей гостиной, прислонясь спиной к ногам Гарри и просматривая номер «Ежедневного пророка». — Три нападения дементоров за неделю, а у Ромильды Вейн только один вопрос ко мне и нашёлся: правда ли, что у тебя на груди наколот гиппогриф? Рон с Гермионой покатились со смеху. Гарри в их сторону даже не взглянул. — И что ты ей ответила? — Что у тебя там Венгерская хвосторога изображена, — ответила Джинни, неторопливо переворачивая газетную страницу. — Пусть считает, что ты настоящий мачо. — Ну спасибо, — ухмыльнулся Гарри. — А Рона ты чем наградила? — Карликовым пушистиком. Правда, я отказалась сказать, на каком месте он его наколол. Рон недовольно нахмурился, Гермиона прыснула. — Вы, знаете ли, не зарывайтесь, — сказал Рон, грозя Гарри и Джинни пальцем. — Если я вам чего разрешил, так я и передумать могу... — Разрешил? — насмешливо переспросила Джинни. — С каких это пор мне требуются твои разрешения? И кстати, ты же сам говорил, что уж лучше Гарри, чем Майкл или Дин. — Ну говорил, — нехотя согласился Рон. — Так это пока вы не начали целоваться да обниматься у всех на виду... — Вот ведь ханжа паршивый! Вы-то с Лавандой не липли, что ли, друг к другу по всему замку, как пара угрей? — поинтересовалась Джинни. Гермиона тихо рассмеялась, а сидевшая рядом на подоконнике Гренория покачала головой, наблюдая за перепалкой. — Честно говоря, — спокойно сказала она, — после Лаванды у Рона просто профессиональная травма. — Спасибо большое, — буркнул Рон. — Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответила Гренория. Она перевела взгляд на Гарри и Джинни и невольно улыбнулась. В них сейчас было что-то удивительно простое и настоящее — они смеялись, перебивали друг друга, и всё это происходило прямо посреди гостиной, на глазах у половины факультета. Джинни сидела на полу, прислонившись к ногам Гарри, и это было так естественно, что Гренория на секунду засмотрелась. Ни страха. Ни оглядки. Ни попытки спрятаться. Она попыталась представить себя на месте Джинни — и не смогла. Её собственная жизнь была слишком далека от этого. Её мужчина не сидел с ней в гостиной. Не обнимал при всех. Не существовал для этого мира. Гренория поймала себя на том, что рада за них. По-настоящему рада. Но вместе с этим в груди появилось странное чувство. Не зависть — она слишком хорошо знала цену публичности, чтобы завидовать. Скорее, тихая грусть. Грусть от того, что её собственная история никогда не станет такой. И от того, что она сама этого не хотела бы. Потому что если бы Снейп вдруг взял её за руку при всех — это был бы уже не он. А она любила именно его. Не картинку. Не идею. Его — со всеми стенами, молчанием и тенями под глазами. Она перевела взгляд на Рона, который всё ещё хмурился, но уже не так грозно. Скорее, как человек, который смирился с неизбежным. Гренория подумала, что Уизли вообще удивительно быстро адаптируются. Сначала Фред и Джордж, потом Джинни, теперь Рон. Они все умели принимать то, что жизнь подбрасывает им. Может быть, в этом был их секрет. Она думала о том, как это выглядит со стороны. О том, как легко у них всё происходит. О том, как открыто. А я бы так смогла? Мысль пришла неожиданно — острая, как укол. Она представила на секунду — просто на секунду, — как это выглядело бы, если бы она вдруг сделала то же самое. Подошла. Обняла. Поцеловала. Прямо посреди гостиной. При всех. Гренория тихо усмехнулась своим мыслям. Северус бы умер от ужаса. Или, что гораздо вероятнее, просто испепелил бы половину школы взглядом. Она почти видела это: его лицо, его сжатые челюсти, его голос, который произносит «мисс Спеллман» с такой интонацией, что даже камин гаснет. Она опустила глаза, делая вид, что рассматривает газету, лежавшую на столе. Буквы расплывались перед глазами, и она не видела ни строчки. Но мысли всё равно возвращались. К нему. К его голосу — тихому, ровному, но такому, от которого внутри всё переворачивалось. К его взгляду — холодному, непроницаемому, но иногда, в редкие мгновения, такому тёплому, что у неё перехватывало дыхание. К тому поцелую. К тому, как он тогда тихо сказал её имя. Гренория чуть нахмурилась. Он и так уже занимал слишком много места в её голове. И, судя по всему, уходить оттуда не собирался. Он поселился там прочно, как старый жилец, который занял лучшую комнату и не платит за аренду. Она могла читать, гулять, разговаривать с друзьями — он всё равно был где-то на заднем плане. Как тихая музыка, которую слышишь даже сквозь шум. Она вздохнула — тихо, почти неслышно, — и перевернула страницу газеты, хотя не прочитала ни слова. В гостиной было шумно, и кто-то громко смеялся в углу, а она сидела в своём кресле, сжимая в руках старый номер «Пророка», и думала о том, что, наверное, это и есть любовь — когда человек занимает твои мысли даже тогда, когда ты пытаешься думать о другом. И когда ты готова рискнуть всем, даже если знаешь, что это может разрушить тебя. Она снова вздохнула и заставила себя смотреть в газету. Буквы плясали перед глазами, но она не видела их. Она видела только его лицо. И знала, что это никогда не изменится.

***

Этим вечером Гренория сидела за столом в кабинете, листая книгу, но уже давно не читала. Она вспомнила, как ребята были счастливы друг с другом, и очень сильно захотелось, чтобы сейчас у неё тоже что-то было. Не такое же. Не публичное. Просто — чтобы он поднял голову. Чтобы посмотрел на неё не как на студентку. Чтобы перестал писать эти чёртовы пергаменты. Гренория посмотрела на человека за столом. Снейп всё ещё надевал рубашки, которые, видимо, были раньше под размер его рук, теперь же они плотно обхватывали бицепс, поэтому она могла переодически засматриваться на него. Широкие плечи и осанка выдавали жёсткую выдержку хозяина, теперь уже даже и невозможно представить человека, который встретил её на третьем курсе. Она помнила его тогда — тоньше, резче, больше теней, меньше тела. Сейчас он выглядел иначе. Крепче. Она иногда ловила себя на том, что рассматривает его руки — длинные пальцы, сильные запястья, — и думает о том, сколько силы в этом человеке. Не только магической. Той, что держит его на ногах уже столько лет. Северус, как обычно, что-то записывал у себя на пергаменте. Он сидел, слегка сгорбившись, и его пальцы двигались быстро, почти механически. Тишина затянулась — плотная, почти осязаемая, она давила на плечи, на грудь, на то место, где сердце билось слишком часто. Она подняла голову. — Северус… Он не сразу посмотрел на неё. Только чуть наклонил голову, продолжая писать. — Мм? Гренория несколько секунд молчала, будто решала, говорить или нет. — Можно тебя кое о чём попросить? Теперь он поднял глаза. Чёрные, внимательные. Так он смотрел, когда ждал, что она скажет что-то, что ему не понравится. — Это зависит от того, о чём именно. Она чуть усмехнулась. Ей нравилось это его «зависит». Как будто он всё ещё мог контролировать то, что происходило между ними. Как будто у него был выбор. — Поцелуй меня. Перо в его руке остановилось. Северус медленно поднял голову. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Она видела, как что-то промелькнуло в его глазах — слишком быстро, чтобы она могла это назвать. Потом очень спокойно сказал: — Вы, мисс Спеллман, обладаете удивительной способностью просить о вещах, которые могут осложнить жизнь сразу обоим. Гренория чуть пожала плечами. Она знала, что он старался для себы, и как он думал для нее, ограничивать физический контакт. Слишком Северус переживал о том, что случится очень скоро. — Я знаю. Он вздохнул. Положил перо — дерево тихо стукнуло о дерево. — И тем не менее ты продолжаешь. — Упрямство — семейная черта. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Она видела, как он колеблется — не между «да» и «нет», а между тем, чего хочет, и тем, что считает правильным. Эти две вещи редко совпадали у него. Потом тихо сказал: — Подойди. Гренория встала и подошла к столу. На секунду он задержал на ней взгляд — тот самый, тяжёлый, внимательный. Будто снова пытаясь решить, стоит ли это делать. Потом всё-таки коснулся её щеки пальцами — холодными, но касание было осторожным, почти невесомым. И поцеловал. Не резко. Не торопливо. Но и не так, как раньше — осторожно. Когда он отстранился, Гренория смотрела на него так же спокойно. Кажется, что впервые не было вспышки, не было прерывистого дыхания, но в животе были бабочки — лёгкие, трепетные, они порхали где-то глубоко внутри, и она чувствовала, как тепло разливается по телу. Это ощущение было почти незнакомым. Раньше всё было острее — страх, желание, напряжение. А теперь — просто тепло. Просто покой. Как будто она наконец перестала бояться того, что между ними происходит. Он чуть прищурился. — Теперь ты довольна? — Нет. Он тихо вздохнул. — Я так и предполагал. И всё-таки притянул её к себе ещё раз. На этот раз поцелуй получился совсем другим. Без осторожности. Без той сдержанности, которую Северус обычно держал между ними, как щит. Его рука легла на её затылок, притягивая ближе, и на мгновение всё, что он так долго удерживал под контролем, словно сорвалось с места. Гренория почувствовала это сразу. Это была уже не просто уступка её упрямству. Это было желание. Настоящее. Горячее. И от этого у неё на секунду перехватило дыхание. Она ответила на поцелуй так же, не отступая, и на мгновение мир словно исчез — кабинет, книги, тихий треск огня в камине. Остались только его руки и его дыхание. И где-то глубоко внутри неё вдруг дрогнула сила. Едва заметно. Как вспышка под кожей. Гренория резко сосредоточилась. Она сжала пальцы в кулак, впиваясь силой в ладонь, удерживая её, не позволяя даже искре вырваться наружу. Не сейчас. Не здесь. И уж точно не из-за этого. Если сила вырвется, то он остановится. А она не хотела, чтобы он останавливался. Она хотела, чтобы он хоть раз забыл о контроле. Хоть раз позволил себе просто быть. Поцелуй стал глубже, сильнее, и на секунду Северус будто забылся. Его пальцы сильнее сжали её плечо. А потом он вдруг остановился. Сделал шаг назад, будто заставляя себя. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Тяжело дыша. И в его взгляде было что-то почти злое. Не на неё. На самого себя. — Этого достаточно, — тихо сказал он. Гренория смотрела на него спокойно, хотя сердце всё ещё билось слишком быстро. — Для кого? Он чуть прищурился. — Для обоих. Она хотела что-то ответить. Но он опередил её. Северус провёл рукой по лицу, словно возвращая себе привычное самообладание. Он делал так всегда — после урока, после разговора с Дамблдором, после всего, что требовало от него больше эмоций, чем он позволял себе показать. — Ты даже не представляешь, — сухо сказал он, — насколько опасно играть в подобные игры. Гренория чуть наклонила голову. Она знала, что он не злится на неё. Он злился на себя — за то, что потерял контроль. За то, что позволил себе. За то, что она видела его таким. — Это не игра. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. И в этот момент его мысли текли совсем не так, как ему хотелось бы. Он вспомнил Лили. Не её лицо — он давно перестал пытаться восстановить его в памяти. Скорее, он вспомнил то чувство. Тишину. Расстояние. Благоговейный страх прикоснуться. С Лили всё было именно так — он стоял в стороне и смотрел, не смея подойти ближе, чем на десять футов. Он не спорил с ней. Не злился на неё. Не ждал ничего. Просто любил — тихо, обречённо, без надежды на ответ. А с Гренорией всё было наоборот. Она стояла вплотную. Она трогала его. Она требовала ответа — не словами, так взглядом. Она целовала его так, словно не видела в этом ничего невозможного. Она обращалась с ним не как с воспоминанием, а как с живым человеком. И это было страшно. Потому что с Лили он знал, что проиграет. А с Гренорией… с ней он боялся, что может победить. И не знать, что с этой победой делать. Северус тихо вздохнул. — Иди спать, Гренория. Она чуть улыбнулась. В этой улыбке было спокойствие и что-то похожее на нежность. — Ты всегда говоришь это, когда сам не знаешь, что делать дальше. Он ничего не ответил. Только смотрел на неё. Гренория поправила мантию и направилась к двери. У порога остановилась на секунду, обернулась, но ничего не сказала. Только посмотрела на него — и вышла. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Северус остался стоять у стола, глядя на закрытую дверь. Он не двигался. Только сжал пальцы на столе — так, что костяшки побелели. И тихо сказал в пустую комнату: — Глупая, упрямая девчонка. За дверью Гренория на секунду прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце всё ещё билось быстро. Она чувствовала его прикосновения — как отпечаток на коже. И знала, что он сейчас стоит за столом и злится. Она улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ. И пошла в гостиную. Завтра будет новый день. И она снова придёт к нему. И снова постучит. И он снова откроет. Потому что он всегда открывал. Даже когда не хотел. Даже когда говорил себе, что не должен.