Дикая магия

У двери в кабинет зельеварения она остановилась. В подземельях было тихо — лишь далеко за поворотом потрескивал факел, но Гренория не замечала ни холода, ни привычной сырости. Все мысли занимало другое. Малфой закончил. Это стало ясно ещё час назад, когда она увидела его в коридоре: он шёл один, без Крэбба и Гойла, бледный до серости, с трясущимися руками, и направлялся туда, где его ждали. А Северус знал. Он всегда знал. Она постучала. Костяшки глухо ударили в дерево, и звук получился слишком громким — коридор казался мёртвым, и каждый шорох отдавался от камня. — Войдите. Голос прозвучал ровно, даже слишком — так он говорил, когда внутри у него было совсем не ровно. Она толкнула дверь. Кабинет встретил теплом от камина и густым пряным паром: на краю стола что-то бурлило в котле. Снейп стоял над пергаментами. И первое, что она увидела за его спиной, — её кресло. Старое, с высокой спинкой и протёртой обивкой, оно всё ещё стояло у стола, чуть развёрнутое, будто она только что из него вышла. Он не убрал его. За все эти недели — не убрал. Он ждал её каждый вечер и оставлял кресло на месте. Поднял глаза — и на секунду, на одно короткое мгновение, в его лице что-то дрогнуло. А потом застыло. — Вы. — Тон стал холоднее. — Мисс Спеллман. Она закрыла дверь. Замок щёлкнул глухо и окончательно, как точка в конце предложения. — Северус. Он смотрел на неё — собранный, напряжённый, словно ждал удара и наконец услышал шаги. — Вам следовало бы находиться в гостиной. — Следовало бы. Но я хотела увидеть тебя. Он перевёл взгляд на тёмное окно. За стеклом не было ничего, и она увидела их отражения — искажённые, почти чужие, смотрящие друг на друга из глубины. — Неразумно. — Возможно. Она подошла ближе и остановилась так, что слышала его дыхание — ровное, но какое-то неестественно сдержанное, будто он боялся выдохнуть больше, чем нужно. — Ты знаешь, — сказала она. Он не спросил, что именно. Просто выдохнул — медленно, оень медленно, словно выпускал из лёгких не только воздух, но и то, что держал внутри весь этот вечер. — Вы не должны быть здесь. — Я знаю. — Сегодня — особенно. — Я всё равно здесь. Он резко повернулся к ней, и в чёрных глазах стояло что-то острое — то, что появляется у человека, которого загнали в угол. — Почему? — вырвалось у него, и последний слог прозвучал ниже, глубже, без привычного холода. — Зачем ты пришла? Она услышала эту трещину в его голосе — «вы», а не «ты», — и внутри всё сжалось. Последнее время наедине он не обращался к ней формально или по фамилии. Что только подтвердило ее уверенность о том, что все становится хуже. — Простите, — сказал он, выпрямляясь. — Вам не следовало этого слышать. — Нет, — тихо ответила она. — Мне следовало. Она дернулась от того, что он снова перешёл на «вы». Впервые за долгое время, что подтвердило её подозрение: скоро всё закончится. — Почему? — повторил он уже ровнее, будто захлопнул дверь, которую сам же приоткрыл. Она выдержала его взгляд. — Потому что ты сейчас слишком спокойный. Такой спокойный, будто готовишься к чему-то, что разрушит твою жизнь. Я не могла оставить тебя одного. Я знаю, куда ты сейчас пойдёшь. Я знаю, кто тебя посылает. Он замер. Что-то мелькнуло в его лице — слишком быстро, чтобы она могла это назвать. Он понял. Она говорила о Дамблдоре — не называя имени, но так, что ошибиться было невозможно. И он понял: она догадывается. Возможно, с самого начала. За окном ветер бросил в стекло пригоршню дождя, и капли застучали часто и громко, как нетерпеливые пальцы. — Вы делаете выводы без достаточной информации. — Возможно. — Она шагнула вплотную, так что между ними не осталось и ладони. — Но я знаю тебя. Он почти усмехнулся — уголок губ дрогнул и замер. — Это самоуверенно. — Нет. Она протянула руку и коснулась его рукава. Ткань была прохладной. Он напрягся сразу, но не отстранился. — Не надо. — Надо. Северус, ты переживаешь. — Ошибаетесь. — Нет. Когда ты врёшь, ты становишься слишком спокойным. Я выучила это за все года. Он замолчал. У уголка рта что-то дрогнуло — едва заметно, почти неуловимо, — а потом он произнёс тихо и устало, словно наконец перестав держать спину: — Гренория… От звука собственного имени, сказанного так, у неё внутри всё оборвалось. Стоять спокойно стало невозможно — в груди скопилось слишком много: тревога за него, страх перед тем, что случится уже через час, любовь, которую она не смогла бы выключить, даже если бы захотела. — Знаешь… — проговорила она, — я думала сегодня спросить тебя о Лили. Он резко поднял голову. В глазах мелькнуло что-то острое — почти боль. Он не произносил этого имени вслух годами; оно всегда стояло между ними невысказанное, как старая тень, которую никто не решался осветить. Она покачала головой. — Но не буду. — Почему? — Потому что сегодня мне важнее другое. Сегодня, возможно, последний вечер, когда ты ещё позволяешь мне быть рядом. В его взгляде что-то дрогнуло — тёплое и болезненное одновременно. — Вы драматизируете. Она чуть улыбнулась, мягко и без вызова. — Может быть. Но если я ошибаюсь, ты всегда сможешь сказать мне об этом завтра. Он промолчал. Она выждала паузу, чувствуя, как колотится сердце, и сказала — тихо, почти буднично: — Останься со мной сегодня. — Что? — Ничего сложного. Просто побудь со мной. — У меня работа. — Я знаю. Я не прошу её бросать. Она взяла с полки чашку — фарфор был тёплым и гладким, нагретым от близости камина, — и поставила перед ним на стол. — Сделай мне чай. Или молоко. Что угодно. Он смотрел на чашку так, будто в ней было сложное зелье, а не просто фарфор. Смотрел долго. Слишком долго. Потом тихо вздохнул и взял её. Его длинные бледные пальцы сомкнулись на фарфоре, и она не сдержала лёгкой улыбки. Он налил молока; над чашкой поднялась тонкая струйка пара. Они сидели рядом у стола. В тишине. Она пила мелкими глотками и смотрела на него. Он делал вид, что читает записи, но взгляд скользил по строчкам, нигде не задерживаясь. Мысли его были далеко — там, куда она не могла пойти за ним, как бы сильно ни хотела. Она думала о том, что он сейчас чувствует. Человек, который годами жил между двумя мирами, завтра станет тем, кого возненавидят все. Даже те, кому он спасал жизнь. Даже Гарри. Даже люди, которые сейчас улыбаются ему в коридорах, не зная, что он — единственная причина, по которой они ещё живы. Он знал это — и всё равно шёл. Когда-то он сказал: «Если я переживу эту войну». Тогда ей показалось, что он просто осторожничает, боится сглазить. Теперь она поняла: он не был уверен, что хочет пережить. Он не знал, зачем ему жить после того, что он сделает. От этой мысли стало холодно, от понимания, как близко он подошёл к краю. — Северус. Он не поднял головы. — Да. — Я люблю тебя. Он медленно закрыл книгу. В его глазах было столько боли, что у Гренории самой сжалось сердце. Она знала, что если бы она могла остановить его словом или сделать так, чтобы он не уходил, она бы сделала это сию минуту. Несколько долгих секунд он молчал, а потом сказал — тихо, почти без интонации: — Вы не понимаете… Она подняла руку, обрывая его на полуслове. — Нет. И даже если ты сейчас продолжишь говорить со мной на «вы» и попытаешься меня оттолкнуть, как уже делал сотню раз, — надеюсь, это будет последний. Потому что я всё равно останусь. Он смотрел на неё, и в лице его проступило что-то очень усталое — та глубокая, застарелая усталость, которую он носил в себе годами и никому никогда не показывал. Даже себе. — Я буду защищать тебя, — сказала она. Он резко поднял голову. — Не говори глупостей. — Я серьёзно. Что бы ни случилось. — Гренория… — Я буду всегда защищать тебя. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждую чёрточку, каждую тень, каждую прядь волос, выбившуюся из-за уха. А потом вдруг притянул её к себе — резко, почти отчаянно. Поцелуй вышел не осторожным — сильным и глубоким, с привкусом всего, что они оба не позволяли себе показывать: отчаяния, страха, глупой и упрямой надежды. Его пальцы сжали её плечо, и она почувствовала, как он дрожит — от напряжения, которое наконец прорвало плотину. Внутри неё мгновенно вспыхнула сила. Горячая волна поднялась от груди к кончикам пальцев — знакомая, опасная. Гренория сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — не сейчас, только не сейчас, — и удержала магию, заставив её сжаться в тугой пульсирующий комок под рёбрами. Живой. Но послушный. Он отстранился первым — дыхание сбито, грудь ходит ходуном, — и посмотрел на неё так, будто только что совершил что-то непоправимое. — Ты… Договорить он не успел. За окном вспыхнуло зелёное сияние — холодное, мертвенное, оно пробилось сквозь стёкла и залило кабинет призрачным светом. Тёмная метка. Гренория повернулась к окну, и сердце провалилось в холодную пустоту. Началось. То, чего она боялась. То, о чём они никогда не говорили вслух, но к чему оба готовились. — Нет… Снейп уже стоял. Лицо стало холодным и собранным — маска вернулась за одно мгновение, и человек, который только что целовал её, исчез. Перед ней был Северус Снейп — Пожиратель смерти, двойной агент, человек, который должен был сейчас подняться в кабинет директора и сделать то, что он поклялся сделать. — Тебе нужно уйти. Она покачала головой. — Нет. — Гренория. — Нет. Я знаю, куда ты идёшь. Он молчал. Только костяшки побелели на сжатых пальцах. — И я знаю, что после этой ночи всё изменится. Весь мир будет считать тебя убийцей. Все — даже те, кого ты спасал. Даже Поттер. Он не стал отрицать. Просто стоял и слушал. — Ты понимаешь, — заговорил он наконец, и голос его стал тихим, почти чужим, — что если ты останешься рядом со мной, тебя тоже возненавидят. Все. Даже твои друзья. — Мне всё равно. — Гренория. — Мне. Всё. Равно. Она произнесла это раздельно и жёстко, как приговор, не подлежащий обжалованию. Он замолчал. А потом сказал — спокойно, почти буднично: — Пятнадцатого числа. В три часа дня. В поместье Дамболдора. Смысл дошёл не сразу. А когда дошёл — внутри что-то оборвалось и сжалось в узел. Он давал ей координаты. Место, где они смогут увидеться, — если он переживёт эту ночь, если она не возненавидит его после всего, если вообще будет хоть какой-то смысл. Он не приказывал и не отталкивал — просто сообщал, как сообщают время поезда. — Хорошо. Я буду. Он смотрел на неё ещё секунду, а потом сказал: — А теперь уходи. Она подошла ближе и поцеловала его — медленно, не спеша, словно хотела запомнить вкус его губ и тепло дыхания на случай, если завтра ничего не останется. Потом отстранилась. — Я всё равно буду рядом. Даже если ты будешь уверен, что я должна тебя ненавидеть. Даже если сам будешь ненавидеть себя. Он ничего не ответил — но взгляд сказал больше, чем могли бы любые слова. Она вышла. Дверь закрылась мягко и почти беззвучно, будто сама комната не хотела мешать. Снейп отвернулся и направился к лестнице, ведущей наверх, — туда, где в кабинете за горгульей ждал Дамблдор. Гренория осталась в коридоре. Тишина давила на уши, и в этой тишине собственное сердце колотилось как барабан. Он уже идёт. Где-то над замком, выжигая ночное небо, горела Тёмная метка — она видела её через окно. Он уже поднимается. Она прислонилась спиной к холодной стене. Камень тянул тепло, холод забирался под мантию, под свитер, добирался до позвоночника — и это помогало не рассыпаться. Перед глазами встала картина, яркая до рези: он стоит в кабинете с поднятой палочкой и смотрит в глаза человеку, которому служил двадцать лет. Человеку, который был ему почти отцом. Единственному, кто знал правду. А потом — зелёная вспышка. Тишина. И он возвращается в пустой кабинет. Один. И никто во всём проклятом замке не скажет ему спасибо. Дедушка… Злость поднялась резко, без предупреждения. Ты решил, что он выдержит. Что он сильный. Что справится. А если нет? Что, если он вернётся в кабинет и не найдёт сил даже закрыть за собой дверь? Она зажмурилась. Нет. Не сейчас. Она обещала ему. «Я буду защищать тебя». И теперь должна сдержать слово — даже если он никогда об этом не узнает. Даже если весь мир от него отвернётся. Даже если Гарри возненавидит. Даже если ей самой придётся выбирать между друзьями и правдой. Она оттолкнулась от стены и пошла. Шаг, ещё шаг. Внутри всё кипело — злость, страх, любовь, — смешавшись в тугой ком, который она не могла ни проглотить, ни выплюнуть. Она знала: эта ночь изменит всё. И когда подошла к портрету и подняла руку, чтобы произнести пароль, пальцы дрожали. Она не знала, что случится через час. Не знала, сможет ли помочь. Но знала одно — она будет рядом. Пока ещё можно. Пока ещё не поздно.