Дикая магия

Она сидела неподвижно. Спина прямая — настолько прямая, что казалась неестественной, будто каждый позвонок был выкован из стали. Руки сложены на коленях — пальцы сплетены, но не расслабленно, а напряжённо, как будто она боялась, что если разожмёт их, то рассыплется. Глаза смотрят куда-то в пол — на трещины в каменных плитах, на тени, которые плясали при свете ламп, на свои собственные бинты, сквозь которые проступала кровь. Внутри — пустота. Не боль. Не гнев. Не отчаяние. А пустота — белая, звенящая, как снег в безветренный день. Гермиона время от времени бросала на неё тревожные взгляды. Она сидела рядом на стуле, поджав под себя ноги, и её пальцы нервно теребили край мантии. Рон тоже — он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и его веснушки на бледном лице выделялись ярче обычного. Они знали, что Гренория давно почти не разговаривала с Дамблдором. Они знали, что между ними всё было сложно. И поэтому сейчас им казалось, что ей ещё хуже — потому что смерть всё равно остаётся смертью, даже если слова давно закончились. Потому что нельзя вернуть время назад. Нельзя сказать то, что не сказал. Нельзя попросить прощения, когда уже поздно. Люпин стоял неподалёку и тоже смотрел на неё. Он опирался о спинку стула, и его лицо было бледным, с глубокими морщинами, которые в свете ламп казались ещё глубже. В его глазах смешивалась скорбь с огромным чувством вины. Он помнил Министерство. Помнил тот взрыв. Помнил, как она тогда сорвалась — как магия вырвалась из неё, как воздух загудел, как камни трещали под её ногами. И как он сам, после споров, согласился передать её Снейпу после того взрыва. Сейчас в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление. По Гренории, для него, было видно, что это была не только скорбь потери родного человека, он видел, что наставник для неё стал важнее, чем просто учитель. Он тихо сказал: — Гренория… Она подняла глаза. Пустые, в них не было ни доли переживания, будто просто выключили душу. Лампы в палате горели тусклым жёлтым светом, и в нём её лицо казалось вырезанным из воска, а взгляд — направленным куда-то мимо, в другой мир. — Я в порядке, профессор. Он не поверил. Никто не поверил. Даже для постоянно спокойной и рассудительной Гренории этот голос был слишком — у Люпина перехватило дыхание. Но никто не стал спорить. Что они могли сказать? Что всё будет хорошо? Это было бы ложью. Что она справится? Она и так справлялась — слишком долго, слишком сильно. Что боль уйдёт? Она не уйдёт. Она только станет другой. Глухой. Тяжёлой. Привычной. И только Люпин, прежде чем отвернуться, задержал на ней взгляд ещё на секунду. В этом взгляде было обещание — не слов, не действий, а просто присутствия. Он будет рядом. Если она захочет. Если ей станет невмоготу. Но сейчас она не хотела. Сейчас она хотела только одного — чтобы все ушли. Чтобы оставили её одну. Чтобы она могла просто сидеть и смотреть в пол, не думая, не чувствуя, не вспоминая. Потому что у каждого сейчас была своя боль. Двери больничного крыла резко распахнулись, заставив всех испуганно вздрогнуть: в палату торопливо вступили мистер и миссис Уизли, а следом за ними Флер с искажённым ужасом прекрасным лицом. — Молли, Артур, — воскликнула профессор Макгонагалл, вскакивая и бросаясь им навстречу, — мне так жаль... — Билл, — прошептала миссис Уизли, увидев изуродованное лицо сына, и метнулась мимо Макгонагалл к его кровати. — О, Билл! Люпин и Тонкс торопливо встали и отступили в сторону, чтобы позволить мистеру и миссис Уизли приблизиться к Биллу. Миссис Уизли склонилась над сыном, коснулась губами его окровавленного лба. — Вы сказали, что на него напал Сивый? — встревоженно спросил профессора Макгонагалл мистер Уизли. — Но ведь он не преобразился? Так что же это значит? Что будет с Биллом? — Пока мы этого не знаем, — ответила профессор Макгонагалл, бросая беспомощный взгляд на Люпина. — Какое-то заражение, вероятно, произойдёт, Артур, — сказал Люпин. — Случай редкий, быть может, уникальный... Не ясно, как поведёт себя Билл, когда очнётся... Миссис Уизли отобрала у мадам Помфри остро пахнущую мазь и начала сама покрывать ею раны Билла. — А Дамблдор... — продолжал мистер Уизли. — Это правда, Минерва?.. Он действительно... Профессор Макгонагалл кивнула, и в этот же миг Гарри, почувствовав какое-то движение стоявшей рядом с ним Джинни, взглянул на неё. Чуть сузившиеся глаза Джинни не отрывались от Флер, которая, замерев, вглядывалась в Билла. — Дамблдор погиб, — прошептал мистер Уизли, но миссис Уизли могла сейчас думать только о сыне. Она заплакала, слёзы её падали на изуродованное лицо Билла. И только тогда миссис Уизли заметила Гренорию. До этого она металась по палате — от Билла к Флёр, от Флёр к Гарри, от Гарри к Рону, — и в этой суете, в этом бесконечном круговороте тревоги и заботы, она просто не видела. Но сейчас, когда все немного успокоились, когда голоса стали тише, а слёзы — реже, её взгляд упал на койку в углу. Гренория сидела неподвижно, вся в бинтах. Белые полосы обматывали её руки, её предплечья, даже шею — там, где ветки оставили глубокие, неровные царапины. Сквозь ткань кое-где проступала кровь — свежая, ещё не застывшая, и на бледной коже эти красные пятна выглядели почти как клейма. Она не жаловалась. Не просила помочь. Просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в пол. Молли на мгновение замерла. Её руки, только что занятые чашкой с чаем, опустились. Она знала. Все в Ордене знали. После Министерства знали и о её даре. И о том, что Снейп занимался с ней. И о том, что Дамблдор был для неё не просто директором. Молли медленно подошла — её шаги были тихими, почти неслышными на каменном полу, но в тишине палаты каждый звук казался слишком громким. Гренория подняла глаза. В них не было истерики. Не было даже слёз. Только усталость — та глубокая, въедливая усталость, которая не проходит после сна, которая копится годами и вдруг вырывается наружу, оставляя после себя пустоту. Под глазами у неё залегли тени — почти чёрные, как у человека, который давно забыл, что такое нормальный сон. Но она держалась. Молли осторожно коснулась её плеча. Пальцы её были тёплыми, и это тепло пробралось сквозь холод, который, казалось, въелся под кожу. — Милая… Гренория сначала не отреагировала. Её взгляд был направлен куда-то в пустоту — на стену, на трещины в штукатурке, на тени, которые плясали при свете ламп. Потом тихо сказала: — Я правда в порядке. Но голос предательски дрогнул. Слово «правда» вышло слишком твёрдым, слишком быстрым. Молли ничего не ответила. Просто обняла её. Тихо. Матерински. В объятии не было ни жалости, ни попытки утешить — только тепло, только присутствие, только молчаливое: «Я здесь». И Гренория вдруг почувствовала, как что-то внутри на секунду ломается. Как ледяная корка, которую она так долго держала, даёт трещину. Она моргнула, чтобы не заплакать снова. Рон отвернулся. Он стоял у окна, и его профиль в свете ламп был напряжённым, сжатым. Гермиона крепче сжала пальцы — её рука лежала на плече Гренории, и она чувствовала, как та дрожит. Люпин посмотрел в сторону — на стену, на дверь, на что угодно, только не на неё. Он вдруг ясно понял одну вещь. Эта девочка сегодня потеряла не одного человека. И она даже не может сказать об этом вслух. Не может объяснить, почему её сердце разрывается на части. Не может попросить о помощи, потому что помощь — это признание, а признание — это слабость. А она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не после того, как он остался совсем один. И только когда Молли чуть отстранилась, Гренория тихо выдохнула — почти беззвучно, но так, что стоящие рядом услышали. Это был не вздох облегчения. Это был выдох человека, который решил: Я выдержу. Я должна. После объятий миссис Уизли вернулась к кровати сына и, осторожно взяв баночку с прикроватного столика, принялась мазать раны сына. — Конечно, какая разница, как он выглядит... это н-не так уж и важно... но он был таким красивым м-мальчиком... всегда таким красивым... и с-собирался жениться! — А это ещё что такое? — внезапно и громогласно осведомилась Флер. — Что значит — соби'гался? Миссис Уизли повернула к ней залитое слезами, испуганное лицо. — Ну... только то... — Думаете, Билл не захочет тепе'гь взять меня в жены? — гневно спросила Флер. — Думаете, 'газ его покусали, так он меня и 'газлюбит? — Нет, я совсем не об этом... — И п'гавильно, потому что он захочет и ещё как! — заявила Флер, распрямляясь во весь рост и отбрасывая за спину длинную гриву белокурых волос. — Чтобы помешать Биллу любить меня, т'гебуется кое-что пок'гуче какого-то обо'готня! — Да, да, конечно, — торопливо подтвердила миссис Уизли, — просто я думала, может быть... раз он теперь... то как же... — Вы думали, что я не захочу за него выйти? — гневно раздувая ноздри, спросила Флер. — Что меня инте'гесует одна его внешность? По-моему, моей к'гасоты вполне хватит на нас обоих! А все эти ш'гамы показывают только, как отважен мой муж! Пустите, я сама! — яростно воскликнула она, отталкивая миссис Уизли и вырывая из её рук мазь. Миссис Уизли отпрянула назад, к мужу, и с растерянным видом наблюдала, как Флер обрабатывает раны Билла. Все молчали; Гарри не решался даже пошевелиться. Гренория тоже смотрела. Она помнила их обеих в Норе прошлым летом — Молли, поджимавшую губы каждый раз, когда Флер заговаривала о свадьбе, и Флер, делавшую вид, что не замечает недовольство Молли. Они не любили друг друга. Молли считала этот брак поспешным, Флер — что свекровь её недооценивает. Гренория смотрела на них — и впервые за эту ночь почувствовала что-то кроме пустоты. Уважение. И тихую, почти незаметную зависть. Флер могла кричать. Могла трясти будущую свекровь за плечи. Могла при всех заявить: «Я его не брошу». А она, Гренория, сидела молча и смотрела на свои бинты. Если бы всё было так просто. А что может она? Она даже защищать вслух не может его. Только сидеть и переживать о нём. Он жив? Ты успел уйти? Ты ранен? Она сжала пальцы. Нет. Об этом нельзя думать. Нельзя показывать. Она медленно опустила взгляд. И снова стала неподвижной. Миссис Уизли отпрянула назад, к мужу, и с растерянным видом наблюдала, как Флер обрабатывает раны Билла. Все молчали; Гарри не решался даже пошевелиться. Подобно всем остальным, он ожидал какого-то взрыва. — У нашей тетушки Мюриэль, — произнесла после долгой паузы миссис Уизли, — есть редкой красоты диадема... гоблинской работы... Я не сомневаюсь, что уговорю её одолжить эту диадему вам на венчание. Знаете, она так любит Билла, а диадема очень пойдёт вашим волосам. — Спасибо, — чопорно ответила Флер. — Уве'гена, это будет к'гасиво. А через миг — Гарри не успел даже заметить, как это произошло, — две женщины уже плакали, обнимая друг дружку. Гарри был совершенно сбит с толку и, гадая, не сошёл ли весь мир с ума, огляделся по сторонам: Рон выглядел таким же ошеломлённым, как он, Джинни и Гермиона обменивались изумлёнными взглядами. Гренория смотрела на них. Она помнила, как Молли и Флер не любили друг друга — как Молли хмурилась, едва Флер открывала рот, как Флер закатывала глаза, когда свекровь давала ей очередной совет. А теперь они плакали в объятиях друг друга. Если они смогли преодолеть это — если страх потерять Билла оказался сильнее месяцев взаимной неприязни, — то чем она хуже? Ей вдруг стало почти спокойно. Не от того, что ситуация изменилась. А от того, что где-то в мире всё ещё случались вещи, которые не поддавались логике. Вещи, ради которых стоило бороться. — Видишь! — произнес сдавленный голос. Тонкс гневно взирала на Люпина. — Она всё равно хочет выйти за него, пусть даже он и искусан! Ей наплевать на это! — Тут другое, — едва шевеля губами, ответил напрягшийся вдруг Люпин. — Билл полным оборотнем не станет. Это два совершенно разных... — Да мне-то что, какое мне дело? — воскликнула Тонкс, хватая Люпина за отвороты мантии и встряхивая его. — Я миллион раз говорила тебе... Гренория медленно подняла голову. Она смотрела на них — на Рона, на Гермиону, на Люпина, на Тонкс, — и вдруг подумала, как странно устроен мир. Люди цепляются друг за друга. Ссорятся. Спорят. Но остаются рядом. А ей сейчас оставалось только молчать. Потому что те, кого она любила, были либо мертвы, либо ушли, либо стояли по ту сторону войны. Вот тут-то значение нового Патронуса Тонкс, о котором она рассказывала в один из дней, её получивших мышиный окрас волос, причина, по которой она бросилась искать Дамблдора, едва услышав, что Сивый снова на кого-то напал, — всё это стало вдруг для Гренории совершенно ясным: выходит, Тонкс была влюблена вовсе не в Сириуса... — А я миллион раз говорил тебе, — произнес Люпин, стараясь не встречаться с Тонкс взглядом. Он стоял, прислонившись к стене, и его лицо было бледным, с глубокими морщинами, которые в свете ламп казались ещё глубже. — что я слишком стар для тебя, слишком беден... слишком опасен... — Сколько раз я тебе повторяла, Ремус, ты ведёшь себя просто смешно, — объявила миссис Уизли через плечо Флёр, которую она продолжала гладить по спине. — Ничего не смешно, — не сдавался Люпин. — Тонкс заслуживает кого-то помоложе и поздоровее. Гренория чуть подняла голову. Она сидела неподвижно, на секунду ей показалось, будто она снова слышит другой голос. Низкий. Сухой. Холодный, как лёд. «Мисс Спеллман, вы молоды. Через несколько лет вы поймёте, насколько нелепым было ваше… увлечение.» — Это не вам решать. «Напротив. Я прекрасно понимаю последствия.» — Нет. Вы понимаете только страх. «Я понимаю ответственность.» — И поэтому решили всё за меня? Она тогда резко подняла голову. Воспоминание вспыхнуло ярко, как вспышка заклинания. Люпин боролся с чувствами совсем как Снейп. Эти оба человека будто не замечали, что их хотят выбрать и будут выбирать, несмотря на их прошлое. Гренория вдруг поняла Тонкс, как себя. Она даже могла бы сейчас представить, как Тонкс раз за разом доказывала Люпину, что любит его, а он раз за разом отталкивал её. Воспоминание оборвалось так же внезапно, как началось. Гренория медленно моргнула. Перед ней всё ещё стояли Тонкс и Люпин. Тонкс трясла его за мантию, глаза у неё блестели от слёз и злости, и в этом блеске, в этом отчаянном, почти безумном огне было что-то, что Гренория узнала. Своё. И вдруг она поймала себя на странной мысли. Вот она. Человек, который не отступает. Она смотрела на Тонкс и почти машинально продолжила спор — только уже у себя в голове. Нет, профессор Люпин. Это не про возраст. И не про деньги. И не про безопасность. Если человек любит — он сам решает, стоит ли риск. На секунду ей показалось, что рядом снова стоит Снейп. Скрестив руки. С холодной полуусмешкой. «Любовь редко бывает рациональной, мисс Спеллман.» Она почти услышала собственный ответ. — А вы всё равно не имеете права решать за другого. И тут же в голове всплыла другая картина — та, что была всего несколько часов назад. Он стоит у стола, чёрная мантия ещё хранит холод подземелий, пальцы сжимают горлышко флакона. Он наливает молоко в чашку — медленно, сосредоточенно, словно это зелье, требующее предельной точности. Пар поднимается тонкой струйкой. Он знает, что через час станет убийцей. И всё равно наливает ей молоко. Гренория задержала дыхание. Может быть, именно так он и говорил «люблю». Не словами. Не признаниями. А чашкой молока за минуту до того, как его мир рухнет навсегда. Гренория тихо выдохнула. Ей захотелось высказать свою боль хоть через проблему других, и если это помогло бы, то, может, хоть кто-то сможет жить счастливо, пока вся жизнь катится в ад. Она снова посмотрела на Тонкс. Правильно. Не отступай. Потом её взгляд медленно опустился на бинты на руках. И мысль вдруг стала горькой. Вот только иногда люди решают всё сами. И уходят. И ты ничего не можешь сделать. На секунду в палате стало тихо. Даже камин, казалось, перестал потрескивать. И вдруг тихий её голос сказал: — Это ей решать. Все обернулись. Она даже не подняла голову — просто смотрела в пол, на трещины в каменных плитах, на тени, которые плясали при свете ламп. Голос у неё был спокойный. Но слишком тихий для обычного разговора. — Если человек любит, — добавила она через мгновение, — возраст и опасность редко имеют значение. Никто не ответил. Рон только нахмурился — его брови сошлись к переносице, и он посмотрел на Гренорию так, будто видел её впервые. Гермиона посмотрела на неё с тревогой — слишком хорошо подруга знала её ситуацию. А Люпин на секунду задержал на ней взгляд. Слишком внимательный. Словно понял больше, чем остальные. Словно увидел в её словах то, что она не сказала. Она снова замолчала, возвращаясь к своей привычной неподвижности, пока разговор в палате продолжался. Голоса звучали приглушённо, слова накладывались друг на друга, и в какофонии горя она сидела, как остров посреди бушующего моря. Её мысли шли далеко, и, может, только сегодня она поняла, что такое «любовь» и цена за это чувство. Когда ты готов истекать кровью, но не отступать. Когда ты готов молчать, но не предавать. Когда ты готов ждать — даже если не знаешь, дождёшься ли. И она ждала. Не надеясь. Не веря. — Да ведь нужен-то ей ты, — сказала, слабо улыбнувшись, миссис Уизли. — И в конце концов, Римус, человек молодой и здоровый вовсе не обязательно навсегда таким и останется. И она печально повела рукой в сторону лежавшего между ними Билла. — Сейчас... сейчас не время говорить об этом, — сказал Люпин, горестно обводя взглядом палату, но избегая при этом чьих бы то ни было глаз. — Дамблдор мёртв... — Дамблдор был бы счастливее всех, зная, что в мире прибавилось хоть немного любви, — резко сказала профессор Макгонагалл. Гренорию дёрнуло. Дамблдор со своим понятием любви — это последнее, что она сейчас хотела бы слышать. Если бы присутствующие знали, что реально её дед делал с любовью, то никогда бы Макгонагалл не сказала эту фразу. Человек, о котором все сейчас скорбели, ради «любви» разрушил её жизнь, и дальше ей придётся только скрываться, скрывать чувства, делать вид, что она ненавидит Северуса, как все, и только наедине, в коротких встречах, она сможет показывать обратное. Бинты не давали сжать руки в кулаки, она попыталась сжать сильнее — кожа под бинтами лопнула, и кровь потекла снова. Больничная дверь распахнулась снова — вошёл Хагрид. Та малая часть его лица, которую не закрывали борода и волосы, была мокрой, припухшей; Хагрида сотрясали рыдания, в руке он сжимал огромный грязный носовой платок. — Я... я всё сделал, профессор, — прерывающимся голосом сообщил он. — П-перенёс его. Профессор Стебль отправила детишек назад, по постелям. Профессор Флитвик ещё лежит, но говорит, что враз поправится. А профессор Слизнорт сказал, что сообщил в Министерство. — Спасибо, Хагрид, — ответила профессор Макгонагалл, сразу же встав и обернувшись, чтобы окинуть взглядом тех, кто теснился у койки Билла. — Когда министерские появятся здесь, мне придётся объясняться с министром. Хагрид, будь добр, скажи деканам — Слизерин может пока представлять Слизнорт, — что мне необходимо немедленно увидеться с ними в моём кабинете. Буду рада, если к ним присоединишься и ты. Хагрид кивнул, повернулся и, шаркая, покинул палату. Но уже у самой двери он вдруг остановился и, оглянувшись, посмотрел на Гренорию. — Гренория… — голос у него сорвался. — Ты… ты пойдёшь со мной, ладно? Там… там надо кое-что сделать. Гренория подняла голову. Обычно лесничий вызывал у неё теплоту и подобие улыбки, сейчас же внутри ничего не отозвалось. Пустота, будто кто-то нажал кнопку остановки эмоций. Мадам Помфри резко повернулась. Её халат хлопнул, и она шагнула к выходу, загораживая дорогу. — Даже не думайте! — сказала она. — Она никуда не пойдёт! Посмотрите на неё — она вся изрезана! — Я справлюсь, — тихо сказала Гренория. — Нет, не справитесь! Гренория медленно поднялась с кровати. Пружины скрипнули, и она почувствовала, как затекли ноги. Движение было осторожным, но уверенным — она заставила себя не показывать слабость. — Если потребуется, — спокойно сказала она, — я вернусь потом и вы меня снова перебинтуете. Мадам Помфри возмущённо всплеснула руками. — Мисс Спеллман! Но Гренория уже смотрела на Хагрида. Он стоял у двери, его огромная фигура в полумраке казалась ещё больше, а глаза были красными, опухшими. Он тяжело кивнул. В его покрасневших глазах была благодарность. Рон нахмурился. Его брови сошлись к переносице, и он посмотрел на неё с тревогой. — Ты уверена? Гермиона тихо коснулась её руки. — Гренория… Она только коротко кивнула. Это было важно. И она знала — если сейчас не пойдёт, потом будет жалеть. Профессор Макгонагалл тем временем взглянула на Гарри: — Перед тем как встретиться с деканами, я хотела бы коротко переговорить с вами, Гарри. Если вы согласитесь пройти со мной... Гарри встал, пробормотал, обращаясь к Рону, Гермионе и Джинни: «Я быстро» — и вслед за профессором Макгонагалл вышел из палаты. Гренория и Хагрид тоже вышли. Коридоры были пусты. Замок резко стал холодным и таким чуждым. Будто она снова оказалась на третьем курсе, когда ничего тут не узнавала. Гренория шла за Хагридом будто по новым коридорам, некоторые факелы потухли, кое-где она начала замечать новые трещины. Замок будто скорбил со всеми его обитателями. Плечи девушки дёрнуло, когда она заметила какую-то тень вдалеке, за поворотом. Будь это другой день — она бы могла с точностью сказать, что из этой тени появится знакомая фигура и отчитает её за лес и за внешний вид. Она бы могла увидеть в глубине его глаз переживание за неё, за магию... К горлу снова подступил ком. Шаги Хагрида глухо отдавались по каменному полу — тяжёлые, неровные, он шёл, сгорбившись, и его плечи были опущены. Рядом тихо шла Гренория, раз за разом она пыталась заставить себя не думать обо всём, выключить эти мысли, которые, как надоедливая пластинка, возвращались обратно. Она отметила про себя, что Помфри не понравится, что руки придётся перебинтовывать, — слишком часто девушка их сжимала, и кожа лопалась. Хагрид остановился у двери. Руки у него дрожали — огромные, лохматые, они тряслись, как у ребёнка. — Он… тут, — сказал он хрипло. Голос его срывался, и он сглотнул, прежде чем продолжить. — Я… я подумал… тебе, может… надо. Гренория кивнула. Движение было коротким, почти незаметным. Он открыл дверь. Тяжёлая створка скрипнула, и в лицо пахнуло холодом — тем особенным, сырым холодом, который бывает в комнатах, где кто-то умер. Комната была почти тёмной. Только несколько свечей горели возле стола — их свет едва разгонял полумрак, оставляя углы в густой, давящей тьме. Тени от книжных шкафов и портьер тянулись по стенам длинными тёмными полосами. И там лежал Дамблдор. Белые волосы разметались по плечам, руки сложены на груди. Казалось, он просто спит — его лицо было спокойным, почти безмятежным, и только бледность выдавала правду. На секунду Гренория остановилась. Сердце больно сжалось — так, что она почувствовала, как кровь отливает от лица. Хагрид тихо кашлянул. — Я… постою снаружи. Он не стал смотреть на неё. Просто вышел, закрыв дверь. Щёлкнул замок, и звук этот прозвучал окончательно, как приговор. Тишина стала глубже. Гренория медленно подошла. Каждый шаг давался странно тяжело — ноги налились свинцом, воздух стал густым, как вода. Она остановилась рядом со столом. Долго смотрела. На его лицо, на морщины, на спокойное выражение. Девушка подняла палочку и невербально создала заклинание оглохни — ей казалось, что такие разговоры не должен слышать никто. Потом тихо сказала: — Ну вот. Голос прозвучал хрипло — сорванно, как у человека, который долго молчал. Она провела пальцами по краю стола — дерево было гладким, прохладным. — Ты всё-таки сделал это. Слёзы медленно потекли по её лицу. Они были горячими, и она чувствовала, как они стекают по щекам, по подбородку, капают на руки. Но она не вытирала их. — Даже не сказал. Тишина. Только феникс где-то далеко продолжал петь — его голос был тоскливым, одиноким, он проникал в душу, заставляя сердце сжиматься ещё сильнее. — Ты решил за всех. Она тихо усмехнулась. Усмешка получилась одновременно горькой и пустой. — Как всегда. Гренория опустила голову. Волосы упали на лицо, и она не поправила их. — Знаешь, что самое смешное? Голос дрогнул. — Я даже не злюсь. Она глубоко вдохнула. Воздух был холодным, и он обжёг лёгкие. — Я правда стараюсь. Слова выходили тяжело — они застревали в горле, как колючие комки. — Я понимаю. Она посмотрела на его лицо. На морщины. На спокойное выражение. — Ты боялся. — Что я не смогу. — Что он не сможет. — Что мир не выдержит. Она вдруг резко выдохнула. — Но ты всё равно не имел права. Слёзы закапали на деревянный стол — одна за другой, оставляя тёмные, влажные пятна. — Ты не имел права решать, что мне лучше потерять его. Её пальцы сжались — ногти впились в ладони, оставляя короткую, острую боль. — Ты забрал его у меня. Тишина стала почти невыносимой. Даже феникс, казалось, затих. — И знаешь что? Она медленно подняла голову. Глаза её были красными, но в них, сквозь слёзы, уже начинал проступать другой огонь. — Я всё равно буду его защищать. Слова прозвучали твёрдо. — Даже если весь мир будет считать его убийцей. Она наклонилась чуть ближе. — Потому что я знаю. Её голос стал едва слышен — почти шёпотом. — Ты сам попросил его. Ты же этого хотел? Она закрыла глаза. В темноте под веками снова всплыло его лицо — спокойное, усталое, с той мягкой, почти незаметной улыбкой. А потом — другое. Снейп стоит у стола. Чёрная мантия. Все их вечера, что они тихо проводили в его кабинете. Первый раз, когда он поцеловал её летом, снова попытки вернуть его и убрать холодность. Первый поцелуй, после которого всё стало сложнее. Она ни разу не пожалела ни о чём, она могла быть с кем угодно. Открытой, радостной и такой весёлой, но даже сейчас, после всего, что произошло, она не жалела о своём выборе. Ей было плевать, что никто не хочет понимать Северуса, плевать, что все всегда считали его злодеем. Долгая пауза. Потом она тихо прошептала: — Ты ужасный человек, дедушка. Уголки её губ чуть дрогнули. — И очень хороший. Слёзы снова покатились по щекам — горячие, солёные, они смешивались с пылью и копотью. Она осторожно коснулась его руки. Холодной. Кожа была бледной, почти восковой, и она чувствовала под пальцами тонкие, высохшие вены. — Я скучаю по тебе уже сейчас. Плач феникса стал громче — он заполнил комнату, проник в каждую щель, в каждое сердце, и слёзы, которые ещё держались, полились рекой. Гренория выпрямилась. — Я сделаю то, что ты хотел. Она глубоко вдохнула. — Но я сделаю это по-своему. Потом тихо добавила: — И если он погибнет… Её голос оборвался. Она сжала пальцы — так, что костяшки побелели. — Я тебе этого никогда не прощу. Тишина снова заполнила комнату. Через несколько секунд Гренория медленно вытерла лицо — грубо, почти жестоко, размазывая слёзы по щекам. Она подняла палочку и убрала заклинание оглушения. Лицо снова приняло маску. И тихо сказала: — Ладно. — Я справлюсь. Она повернулась к двери. Но перед тем как выйти, всё-таки обернулась. И почти шёпотом произнесла: — Спи спокойно. — Старый манипулятор.