Дикая магия

Они вышли в сад. Ночь была прохладной, вязкой, без свежести; трава под ногами оказалась влажной от росы, и ботинки Гренории сразу потемнели. Сарай стоял чуть поодаль от дома, притулившись к зарослям смородины, — дощатые стены, покосившаяся дверь, пахло от него сухой древесиной, мышами и старой сбруей. Люпин отворил дверь — петли жалобно скрипнули — и зажёг свет палочкой: мягкий белый шар повис под потолком, высветив голые доски, старый стол, заляпанный тёмными пятнами засохших зелий, и несколько полок с банками. Гренория поставила сумку на стол — та глухо стукнула — и раскрыла её. Кожаные створки легли в стороны, открывая тёмный зев расширенного пространства. Люпин сначала не обратил внимания. Он прислонился к косяку, наблюдая, как она достаёт первый котёл — оловянный, с натруженным дном, — потом второй, поменьше, из латуни, а следом несколько аккуратных коробок с ингредиентами, перевязанных бечёвкой. Когда из сумки показалась четвёртая коробка, он остановился. — Подожди… Он посмотрел на сумку, потом на неё. Гренория кивнула, и Люпин шагнул к столу, осторожно заглянул внутрь — и тихо присвистнул сквозь зубы. Внутри, вместо чёрной пустоты, открывалось аккуратное, продуманное нутро: вдоль стенок были закреплены флаконы в кожаных петлях, чтобы не бились, ниже тянулись полки с ящичками, на каждой — аккуратная надпись чернилами, а в самом низу лежали свёрнутые мантии и походная аптечка. Он выпрямился, приподнял бровь. — Кто это сделал? Гренория ответила спокойно, разбирая коробки: — Мы с Гермионой работали над этим несколько дней. Всё от расширения, крепления и чар отвечали обе. Люпин несколько секунд молчал, разглядывая внутренности сумки, потом медленно кивнул и произнёс негромко, с одобрением, к которому примешивалась грусть: — Понимаю. Гренория уже ставила котлы на стол: оловянный поближе к краю, латунный в центр, подальше от сквозняка. Она проверила, ровно ли стоят, поправила один — на палец левее. — Начнём? — Начнём, — ответил Люпин, закатывая рукава свитера. Она протянула ему нож и корень женьшеня — бледный, узловатый, пахнущий горьковатой землёй. — Очень тонко. Для зелья бодрствования. — Есть. Ночь потекла иначе. Тишина в сарае стала рабочей — плотной, уютной, с единственным звуком: мерным шорохом ножа по корню. Они работали молча и сосредоточенно: Люпин подавал ингредиенты, считал обороты ложки, следил, чтобы пламя под котлом не колебалось, а Гренория вела процесс почти без ошибок, только иногда поджимала губы, когда ингредиент не поддавался. Пар поднимался над котлами — белый, пахнущий то горечью полыни, то сладостью корня мандрагоры, то вдруг резким, как уксус, запахом спорыша. Иногда она коротко поправляла его, не отрываясь от помешивания: — Сейчас слабее огонь. Люпин щёлкал пальцами, и пламя под котлом приседало, становясь почти невидимым. — Ещё два оборота. Он медленно вращал ложку, считая про себя. — Да, теперь правильно. Она кивнула, даже не взглянув, и сразу переключилась на следующий котёл. Самым сложным оказалось зелье почти-комы — та самая густая, маслянистая жидкость, которая должна была остановить человека на грани жизни и сна. Гренория достала из сумки отдельный, третий котёл — из чернёного серебра, с толстыми стенками — и принялась за него с особой тщательностью. Люпин несколько раз с удивлением смотрел, как уверенно она работает: пальцы не дрожали, движения были выверенными, почти механическими, словно она варила это зелье сотню раз, а не впервые в полевых условиях. Один раз он заметил, как она замерла на секунду перед тем, как добавить высушенную жабу — замерла, и в её глазах мелькнуло воспоминание, слишком личное, чтобы спрашивать. Воздух вокруг неё на мгновение стал влажным, будто перед дождём, но она моргнула — и всё прошло, и продолжила. К утру на столе выстроился ряд флаконов — ровный, как солдаты на смотру: высокие и узкие с зельем бодрствования, приземистые и широкие с костесращивающим, три тёмно-синих флакона с зельем потери памяти, и наконец один — из толстого чёрного стекла, с пробкой, залитой воском, — с тем самым сложным составом. Люпин оглядел их и тихо сказал: — Похоже, я зря переживал за молодое поколение. Он усмехнулся — одними уголками губ. Устало. И отвёл взгляд. — Вы, кажется, умнее, чем были мы. Гренория закрывала последний флакон — простой, стеклянный, с успокоительным для неё самой. Её руки на секунду остановились. Она тихо сказала, не поднимая головы: — У меня были замечательные учителя. Слова прозвучали тихо. Люпин поднял на неё взгляд. Он посмотрел внимательно, чуть склонив голову, и лицо его дрогнуло — он понял это по-своему. Понял так, как думал: она говорит о Снейпе, об убийце, о предателе, о человеке, который её учил — и который потом разрушил всё. Он не знал правды. Но боль он видел. Несколько секунд он молчал. Потом сказал очень спокойно, чуть понизив голос: — Иногда после войны остаётся ощущение, будто всё, что произошло, произошло из-за нас. Гренория не подняла головы. Она смотрела на свои пальцы, сжимающие флакон. Люпин продолжил тихо, глядя в сторону, на закопчённую стену сарая: — Особенно когда речь идёт о людях, которые нам дороги. Он не произнёс ни одного имени. Но смысл был понятен — и у Гренории под рёбрами кольнуло: остро и горячо. Он думает, что знает. Он думает, что она скорбит о предателе. И он не осуждает. Быть понятой неправильно — и всё равно не осуждённой. — Человек начинает думать, что если бы он чувствовал меньше… или сделал другой выбор… всё могло бы сложиться иначе. Гренория медленно сжала пальцы на стекле флакона — так, что побелели кончики. Люпин сказал мягко: — Но война никогда не бывает такой простой. И она никогда не выбирает одну причину. — Он посмотрел на неё внимательнее, чуть прищурившись. — Даже если нам кажется, что причина — мы сами. Гренория молчала. Там, глубоко, где она прятала страх за Северуса, медленно поворачивалась правда. Он говорит о себе. О том, что он считал себя опасным для других. Тонкс. Он рискнул. Ей вдруг стало почти физически больно от этой мысли — потому что у неё не было такого шанса. Её война со Снейпом закончилась ещё до того, как началась. Люпин вдруг усмехнулся чуть криво — так, что морщинки у глаз собрались в пучок. — Я долго убеждал себя в похожей вещи. Она подняла глаза. — В какой? Он пожал плечами. — Что лучше держаться подальше от людей. Ради их же безопасности. Он посмотрел на свои руки — длинные пальцы, бледные, с въевшейся в кожу грязью от кореньев. — Особенно если ты уверен, что можешь принести им больше беды, чем счастья. Гренория слушала, не перебивая. Она вдруг подумала о Северусе — о том, как он всегда отталкивал её, как говорил, что она не должна к нему приближаться, что это опасно. И она всегда думала, что он боится за неё. Но сейчас, глядя на Люпина, она поняла другое: может быть, он боялся не только за неё. Может быть, он боялся, что она увидит его — настоящего. И это было даже страшнее. Люпин продолжил: — Я даже говорил себе, что это благородно. Уголки его губ дрогнули. — А на самом деле это было просто… страхом. Гренория тихо спросила — и голос её прозвучал хрипловато, потому что она не говорила так долго: — И что изменилось? Люпин немного помолчал. За стеной птица замолкла, и стало совсем тихо — только котёл чуть шипел на остывающей плите. — Нимфадора. В его усмешке проступило что-то совсем юное, не вяжущееся с сединой и усталыми глазами. — Тонкс. Гренория посмотрела на него внимательнее. Она вдруг вспомнила, как Тонкс меняла цвет волос, когда нервничала — и как однажды, на собрании Ордена, она смотрела на Люпина, и волосы у неё стали мягкого, пепельного оттенка, почти такого же, как его. — Она оказалась упрямее меня, — сказал Люпин. — И? Он вздохнул — глубоко, как перед прыжком в воду. — И, похоже… я скоро женюсь на ней. На секунду в сарае стало тихо. Гренория моргнула. В груди кольнуло — тепло и остро. Не зависть. Удивление пополам с далёкой, почти забытой надеждой. Они смогли. Несмотря на всё — на его проклятие, на войну, на страх. Он решился. А Северус… Она оборвала мысль. — Правда? — спросила она. Он кивнул. — Да. — Даже несмотря на… Она не договорила. Но Люпин понял. Он всегда понимал. — Да, — сказал он спокойно, и в этом спокойствии была только выстраданная правда. — Иногда люди решают, что риск стоит того. — И что любовь не всегда должна быть врагом. Гренория опустила взгляд. Пальцы её разжались на флаконе, и странное, тихое облегчение осело в груди, будто кто-то снял с плеч тяжёлый мешок, которого она раньше не замечала. Мысль мелькнула почти сама собой, горячая и быстрая: Если бы он знал правду… если бы знал, что я люблю не предателя, а человека, который уходит умирать… он, наверное, был бы единственным человеком, который не стал бы меня за это осуждать. Потому что он сам рискнул. Потому что он сам выбрал любовь вопреки всему. Но вслух она ничего не сказала. Только аккуратно убрала последний флакон в ящик, застегнула кожаный ремешок, и её пальцы на секунду замерли на пряжке. Люпин поднял ящик со стола — тот оказался тяжелее, чем выглядел, и он чуть перехватил его поудобнее. — Пойдём. Он кивнул в сторону дома — оттуда уже тянуло слабым, едва уловимым запахом утреннего кофе и жареного хлеба. За окном сарая небо на востоке начало сереть, теряя звёзды. — Пока Молли не решила, что мы исчезли вместе с половиной её сарая. Гренория вдруг улыбнулась — коротко, почти незаметно, но Люпин заметил и ответил тем же. Они вышли из сарая, и холодный утренний воздух ударил в лицо, пахнущий росой, мокрой травой и началом чего-то нового. Гренория шла рядом с Люпином, чувствуя тяжесть ящика в его руках и свою собственную усталость, но внутри вдруг стало чуть светлее. Она подумала о Тонкс. О том, как та сейчас спит, свернувшись калачиком, и волосы у неё, должно быть, опять розовые, потому что во сне она ничего не контролирует. И о том, что Люпин будет её будить завтра — уже сегодня — утром. И они будут пить чай. И это просто. И это есть. А у неё нет. Но, может быть, когда-нибудь… Когда Люпин и Гренория вошли на кухню Норы, там уже было людно — по-утреннему шумно, с грохотом посуды и перекличкой голосов. Молли стояла у плиты в застиранном переднике, ловко переворачивая бекон на шипящей сковороде; Артур расставлял кружки — кривоватые, разноцветные, явно собранные с миру по нитке. Билл с Флер сидели у окна, прижавшись плечами друг к другу, и Флер что-то тихо говорила, а Билл слушал, поглаживая её пальцы. Рон и Джинни что-то обсуждали на диване — Рон жестикулировал, Джинни закатывала глаза, но без злости, по-родственному. Гермиона только спустилась по лестнице: волосы ещё влажные после душа, на ходу закручивает их в узел, в зубах — заколка. Дверь распахнулась — и в дом вошли близнецы. Фред — первый, с коробкой под мышкой, Джордж — следом, с ещё одной. Они оба были в хорошем настроении, и это сразу почувствовалось — в том, как громко хлопнула дверь, как звонко засмеялся Фред чему-то, что сказал Джордж на пороге. А потом Фред остановился. Он медленно втянул воздух, принюхиваясь — и замер. Коробка чуть накренилась в руке. — О. Джордж тоже замер — так, будто наступил на невидимую мину. — О-о. Фред посмотрел прямо на Гренорию — на её бледное лицо, на тени под глазами, на пальцы, которыми она придерживала край мантии. И его взгляд скользнул ниже — к сумке, к котлам, к ящику с флаконами, который Люпин поставил на стол. — Котлы, — сказал Фред с тихим благоговением. Джордж прищурился, наклонил голову — точь-в-точь сова, которая решила, что мышь слишком жирная, чтобы быть простой мышью. — И не один. Они оба одновременно перевели взгляд на ящик с флаконами — те поблёскивали в утреннем свете стеклом и пробками. Потом на Люпина. Потом снова на Гренорию. — Вы варили зелья, — сказал Фред. — Ночью, — добавил Джордж. — И много. Молли резко обернулась от плиты. Сковорода в её руке замерла, бекон обиженно зашипел. Её лицо вытянулось. — ЧТО?! Люпин спокойно сказал — так, будто сообщал, что на завтрак будет чай: — С четырёх утра. — РЕМУС ЛЮПИН! — Молли рубанула воздух лопаткой. — Вы что, оба с ума сошли? Вы хоть понимаете, что такое спать по расписанию? Что такое режим? Что такое— Гренория сняла мантию — не торопясь, аккуратно — и повесила её на спинку стула. Под ней оказалась тёмная кофта с длинными рукавами, немного великоватая, словно чужая. — Вообще-то чуть раньше, — поправила она Люпина. — Примерно с половины четвёртого. Первые пятнадцать минут ушли на организацию рабочего пространства. Фред восхищённо покачал головой — медленно, с чувством. — Она припахала Люпина. Джордж кивнул, и в его глазах загорелась гордость за коллегу по цеху. — Королева подземелий снова в деле. Гренория резко дёрнулась от этой клички. Раньше она бы ругалась, злилась, что её называют так. Но сейчас эта кличка прозвучала иначе — почти… тепло. Миссис Уизли заметила резкое движение девушки и мгновенно повернулась к близнецам, и лопатка в её руке описала дугу, способную напугать даже дракона. — ДЖОРДЖ УИЗЛИ! Я слышала! И ФРЕД тоже! Близнецы сразу сделали вид, что ничего не говорили — синхронно опустили коробки, синхронно уставились в потолок, делая лица честных и непорочных младенцев. Это не сработало, но они хотя бы попытались. Гренория тем временем спокойно достала из сумки толстую исписанную тетрадь — потрёпанную, с засаленными углами, на обложке что-то было написано размашистым почерком, но разобрать было нельзя — и положила её на стол. Тетрадь глухо шлёпнулась рядом с кружками. Фред сразу наклонился — как пёс, учуявший мясо. — Это что? — Записи, — коротко ответила Гренория. Она перелистнула пару страниц — мелькнули столбики ингредиентов, схемы, пометки на полях красными чернилами. Где-то был нарисован котёл в разрезе, где-то — последовательность помешиваний, обозначенная стрелками и цифрами. — Новые идеи. Потом она спокойно закрыла тетрадь — ровно в тот момент, когда Фред уже тянул руку, чтобы взять её. — Но если вы продолжите шутить… — Она убрала тетрадь обратно в сумку, и заклинание на застёжке щёлкнуло, как закрывающийся замок. — Я её вам не дам. Фред мгновенно выпрямился, сложил руки по швам — и лицо его стало образцово-серьёзным, почти похоронным. — Мы серьёзны. Джордж кивнул, даже бровью не повёл. — Очень. Мы вообще никогда не шутим. Это все клевещут. В этот момент в дом вошёл Пол — бесшумно, как он умел. Коротко кивнул всем сразу, ни на ком не задерживаясь, и сел за стол, положив перед собой сложенные руки. Гренория заметила, что он выглядит отдохнувшим — в отличие от неё, он, кажется, спал. Ну и правильно. Кому-то надо быть бодрым. Постепенно начали подходить остальные члены Ордена — Тонкс, с волосами цвета мокрого асфальта и кругами под глазами (она явно не спала, но не жаловалась), Кингсли — высокий, невозмутимый, всё повидавший, и наконец Грюм, который занял место у окна так, чтобы видеть всю комнату и дверь одновременно. Его магический глаз вращался, цепляя каждого, кто попадал в поле зрения. Когда все расселись — кто на стульях, кто на подоконнике, кто на краю стола, потому что мест не хватало, — Люпин сказал, не повышая голоса, но так, что его услышали все: — Ночью Гренория предложила одну мысль. Он посмотрел на неё — спокойно, без улыбки, но с тихим одобрением. — Думаю, её стоит обсудить. Молли всё ещё хмурилась, разливая чай по кружкам — может быть, чуть резче, чем следовало. Чай плескался через край. — Надеюсь, она не требует ещё одной бессонной ночи. Гренория спокойно сказала, глядя прямо на Молли: — Требует оборотного зелья. Грюм повернул голову — магический глаз замер, живой прищурился. В комнате стало тише. — Продолжай. Гренория разложила на столе пергамент — тот самый, на котором она набросала схему ночью. Стрелки, кружки, пунктирные линии. Выглядело не очень красиво, зато понятно. — Когда Поттеру исполнится семнадцать, защита дома Дурслей исчезнет. — Она обвела пальцем верхнюю часть схемы. — Это мы знаем. — Это мы знаем, — буркнул Грюм, но без раздражения — так, для порядка. — Пожиратели тоже. Она спокойно продолжила, водя пальцем дальше: — Значит, они будут ждать. Артур нахмурился, поправляя очки. — Мы собирались сопровождать его. — Этого недостаточно. — Гренория подняла глаза. — Поттер должен быть не один. Рон моргнул. Он сидел между Гермионой и Джинни, доедая тост, и теперь замер с куском во рту. — То есть? — Я предлагаю использовать оборотное зелье. За столом стало тихо — даже сковорода на плите перестала шипеть, словно прислушалась. Гренория обвела взглядом лица: удивлённые, задумчивые, недоверчивые. — Сделать несколько Поттеров. Фред выпрямился. Его глаза загорелись азартом. — Сколько? — Хотя бы шесть, — ответила Гренория. Грюм сразу начал считать — губы его шевелились беззвучно, палец стучал по столу. — Поттер плюс шесть… — Он хмыкнул — коротко, сухо, как выстрел. — Можно и больше. Гренория спокойно добавила, убирая палец со схемы: — Зелье мы сварить не успеем. — Она чуть пожала плечами — жест получился усталым, почти невесомым. — Хотя один котёл я поставила ночью. На будущее. Фред тихо сказал, повернувшись к Джорджу: — Конечно поставила. Джордж кивнул — медленно, с чувством глубокого уважения. — Мы бы удивились, если бы нет. Грюм ткнул пальцем в стол — так, что подпрыгнули кружки. — Ладно. Добровольцы. — НЕТ! — голос Молли прозвучал резко, как треснувшее стекло. Все повернулись к ней. Она стояла, уперев руки в стол — побелевшие костяшки, наклон вперёд, как перед атакой. Её лицо пылало. — Никаких добровольцев! Вы что, с ума сошли?! Её взгляд метнулся по столу — Рон, Джинни, близнецы, Гермиона, Гренория. Потом обратно. Она словно пересчитывала их, и с каждым разом становилось только страшнее. — Это дети! Грюм спокойно ответил — так спокойно, что это было страшнее крика: — Это война. — Им по семнадцать лет! — Молли почти кричала. — Им уже доводилось сражаться с Пожирателями, — сухо отрезал Грюм, и его магический глаз провернулся с тихим щелчком. — В Министерстве. В Хогвартсе. Они живы. И они здесь. Молли резко повернулась к Люпину — и в её глазах стояло такое отчаяние, что Гренории на секунду стало не по себе. — Ремус! Но Люпин не отвёл взгляда. — Молли… Сама-знаешь-кто будет ждать Гарри. Он произнёс это тихо — и в этой тишине вдруг стало слышно, как за окном чирикает проснувшаяся птица. — И если мы не запутаем его сейчас, потом будет только хуже. Молли тяжело выдохнула — выдох получился влажным, сдавленным. Она опустилась на стул, и силы будто вытекли из неё разом. Она сидела, качая головой, и смотрела в стол. Гренория увидела, как дрожат её пальцы на кружке. Грюм снова вернулся к разговору — безжалостно, как человек, который привык, что паузы на войне стоят жизней. — Добровольцы. — Я, — сразу сказал Люпин. Он даже не задумался. — Я тоже, — добавил Билл. Флер рядом с ним кивнула. — И я, — сказала Флер с лёгким акцентом, но твёро. — Я пойду, — сказала Тонкс. Её взгляд на секунду задержался на Люпине, и у Гренории защемило внутри. Они смотрят друг на друга, — подумала она. — Как будто ничего страшного не происходит. Как будто они просто идут на прогулку. И он её не отталкивает. Он её не отталкивает. Фред поднял руку — небрежно, как на уроке, когда знаешь ответ. — Мы с Джорджем. Джордж тоже поднял руку, синхронно. Рон, Гренория, Пол и Гермиона тоже подняли руки. Рон — чуть неуверенно, потому что Молли смотрела на него; Гермиона — спокойно, как на экзамене; Пол — молча и без выражения; Гренория — просто, без лишних движений. А потом подняла руку Джинни. Молли будто вскрикнула — коротко, резко, как от кипятка. — ДЖИННИ УИЗЛИ! — Она вскочила, и стул её едва не опрокинулся. — Пока ты несовершеннолетняя — я против! И это даже не обсуждается! Джинни вспыхнула — вся, от корней волос до кончиков пальцев. Она хотела что-то сказать, но Молли смотрела на неё так, что слова застряли в горле. Джинни резко встала, отодвинув стул так, что тот проехался по полу с визгом, и вылетела из столовой. Секунда — и на лестнице затопали шаги, потом хлопнула дверь. Рон нахмурился, глядя в сторону лестницы, но спорить с матерью не стал. Вместо этого он начал считать — шевелил пальцами, двигая губами. — Подождите… Он перевёл взгляд на собравшихся. — Гарри… Люпин… Билл… Флер… Тонкс… близнецы… — Он посмотрел на Кингсли, который сидел с невозмутимым видом человека, готового к любому раскладу. — И Кингсли. Кингсли спокойно кивнул — один раз, твёрдо. Грюм довольно хмыкнул — так, как хмыкает человек, когда пазл сложился. — Восемь Поттеров. Он откинулся на стуле — дерево жалобно скрипнуло — и на его израненном лице появилось удовлетворение. — Отлично. Артур сказал, всё ещё хмурясь: — Но нам нужны сопровождающие. Грюм начал рассуждать вслух — палец стучал по столу, задавая ритм. — Настоящий Поттер… Он помолчал, перебирая варианты. — Пойдёт с Хагридом. Артур нахмурился сильнее. — Хагрида здесь нет. — Будет, — отрезал Грюм тоном, не терпящим возражений. — Я его припашу. Хоть из-под земли достану. Он продолжил, не дожидаясь ответа: — Гермиона — Кингсли. Кингсли кивнул — ещё раз, так же спокойно. — Рон — Тонкс. Тонкс улыбнулась — и в её улыбке вдруг мелькнуло что-то мальчишеское, почти озорное. — Джордж — Люпин. Люпин спокойно кивнул. Гренория заметила, как Тонкс посмотрела на него — коротко, но с внутренним напряжением, которое тут же спрятала. — Билл — Флер, — продолжал Грюм. Билл и Флер переглянулись; Флер положила ладонь ему на руку. Грюм добавил: — Наземникуса Флетчера я тоже вытащу. Он хмыкнул — недобро так, с намёком. — Если придётся — за шкирку. Артур сказал: — Тогда он пойдёт с тобой. — Именно, — кивнул Грюм. Он перевёл взгляд на стол — оставались ещё двое. Пол спокойно сказал — впервые за всё собрание: — Я. Гренория посмотрела на него. Он ответил ей таким же спокойным, ничего не выражающим взглядом — но она поняла. Он не спрашивал разрешения. Он просто ставил перед фактом. Грюм коротко сказал, словно подводил черту: — Значит, Пол — Гренория. Он хмыкнул — и девушка не поняла, то ли он смеётся, то ли просто воздух выдувает. — Девочка ночью не зря не спала. Гренория не ответила. Она смотрела на Тонкс и Люпина — на то, как они сидят рядом, не касаясь друг друга, но так, будто между ними натянута невидимая нить. И вдруг подумала: А могло бы быть так же? Если бы не война. Если бы он не ушёл. Если бы он не… Она не договорила. Просто опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях. Постепенно разговор начал стихать. Кто-то вставал за добавкой чая, кто-то тихо переговаривался в углу. Молли всё ещё сидела, подперев голову рукой, и смотрела в стену. Артур поглаживал её по плечу. Все вокруг нее собрались будто по парам, именно сейчас это начало сильно бить по ней. Гренория осталась сидеть на месте, глядя, как Тонкс что-то шепчет Люпину на ухо, и он чуть заметно улыбается — она впервые увидела такую улыбку у Люпина. В этой улыбке было столько выстраданного счастья, что у Гренории защипало в носу. Она отвернулась к окну, за которым уже вовсю светало, и подумала: Они смогли. Несмотря на всё. А у меня не получится. На глазах проступили слезы, все чаще и чаще мир возвращаел ее к мыслям о том, что ей за свое счастье придется бороться больше, чем дургим. Орден расходился небольшими группами — кто обсуждал детали, приглушив голоса, кто отправлялся писать сообщения в дальнюю комнату, где стоял старенький пергамент с расширенными границами, кто просто пытался переварить услышанное, сидя с кружкой в углу. Молли всё ещё качала головой у стола — медленно, машинально, как маятник, который никак не может остановиться; Артур тихо говорил с Кингсли, положив руку ей на плечо. Люпин что-то обсуждал с Биллом у окна, и Тонкс стояла рядом, делая вид, что не слушает — но Гренория видела, как она ловит каждое слово. Грюм уже собирался уходить, опираясь на свою тяжёлую палку, когда к нему подошла Гренория. — Могу попросить личное? — спокойно сказала она. Грюм остановился. Его живой глаз уставился на неё, магический резко повернулся, делая полный оборот — так, будто проверял, не подслушивает ли кто. — Смотря что, девочка. Гренория говорила так же спокойно, почти деловым тоном : — Мой дар дикой магии будет заметен. Слишком. Грюм нахмурился — и от этого шрамы на его лице сместились, сделав его похожим на старую, потрескавшуюся карту. — Продолжай. — Поэтому ложным Поттером будет Пол. — Она чуть кивнула в сторону комнаты, где Пол разговаривал с Кингсли. — А защищаться буду я. Так полезнее. Грюм некоторое время молчал. Его магический глаз замер, живой — прищурился. — Значит, управлять полётом тоже будешь ты? — Да. — И что тебе нужно? Гренория ответила так же спокойно: — Русская метла. Грюм медленно моргнул — растерянно. — Что за чёртова русская метла? — спросил он с таким видом, будто она попросила у него живого дракона. Сзади раздался тихий смешок — негромкий, почти беззвучный, но Гренория узнала его сразу. Пол, который как раз проходил мимо с кружкой в руке, остановился. Он поставил кружку на стол и повернулся к Грюму. — Русские метлы это отдельное искусство, — сказал он с лёгкой ухмылкой. — Они летают на деревьях. Грюм медленно повернул голову — так медленно, что это выглядело почти угрожающе. — На чём? — На деревьях. С корнями. — Он посмотрел на Гренорию, и его взгляд стал чуть серьёзнее. — Она хочет либо своё дерево, либо чтобы русские прислали новое, либо чтобы мы сделали. Грюм некоторое время смотрел на них обоих — переводил взгляд с одного на другого, и его живой глаз сузился до щёлочки. — И где, по-вашему, я должен взять летающее дерево? — Это я возьму на себя. — Ты? — Да. — Пол чуть склонил голову. — Я знаю человека, который одолжит. Грюм некоторое время изучал его взглядом . Потом коротко сказал: — Вот и хорошо. И развернулся, тяжело шагая к выходу из кухни — палка стучала по половицам, магический глаз вращался, цепляя всё вокруг. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Гренория молча посмотрела на Пола. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё в ответ , его лицо озарила знакомая Гренории ухмылка. Пол несколько секунд смотрел на неё. Потом сказал — будто между делом: — Кирилл же сейчас в Британии. Гренория на секунду замерла. Она правда забыла. Совсем. Последние недели она почти не писала никому из России — даже подругам, даже тем, кто ждал от неё вестей. Война вытеснила всё остальное. Она даже не заметила, как перестала отвечать на письма. Как перестала думать о том, что было до. Пол внимательно посмотрел на неё — и лицо его дрогнуло. Он переживал за нее последнее время все больше, после окончния года две недели для него было вопросом где оа и как. На письма она не отвечала. — Как ты? — спросил он тихо. — Бывало и лучше. — Она хотела добавить «я в порядке», но слова застряли. В последнее время она слишком часто врала — и себе, и другим. Пол несколько секунд смотрел на неё. Потом спокойно спросил — так, будто речь шла о самом обычном деле: — Уже бегала сегодня? Она чуть нахмурилась. Бег был их старым ритуалом — ещё с тех времён, когда они встречались. Когда она не могла уснуть, он просто вытаскивал её на улицу, и они бежали молча, пока мысли не начинали укладываться в порядок. Сейчас она почти забыла об этом. — Нет. — Тогда пойдём. Гренория подняла бровь. — Сейчас? — Сейчас. — Он кивнул в сторону двери. — Тренировка. Они только сделали шаг к выходу, как Молли резко обернулась от плиты. Её лицо, и без того бледное после утреннего разговора, стало пепельным. — КУДА ВЫ СОБРАЛИСЬ?! Пол даже не замедлил шаг. Он просто повернул голову через плечо и сказал: — Бегать. — БЕГАТЬ?! — Молли всплеснула руками, и полотенце, которое она держала, взметнулось в воздух. — Девочка только что чуть не погибла! Она ранена! Она не спала всю ночь! Вы оба не спали всю ночь! Ей нужен отдых, а не— Пол остановился, на его лице снова заиграла невинная улыбка, Гренория подмала, что с Полом у Молли это уже не первый такой конфликт, потому что обычно никто не мог выдержать такую грозную Молли. — После тренировки она точно нормально поест, — сказал он. Молли замерла. Её рот приоткрылся, но звука не вышло. Пол продолжил тем же спокойным тоном — даже чуть мягче: — И, возможно, даже два раза. На кухне стало тихо. Даже часы, казалось, перестали тикать. Фред тихо прошептал Джорджу, наклоняясь к самому уху: — Гениально. Джордж кивнул, не разжимая губ. — Он понял маму. Молли всё ещё смотрела на них — переводила взгляд с Пола на Гренорию, с Гренории на Пола. Потом тяжело вздохнула — так, будто выдохнула все свои возражения разом. — Чтобы через час были за столом. — Договорились, — сказал Пол. И они с Гренорией вышли из дома. Утренний воздух был холодным — тем особым холодом, который бывает перед самым рассветом, когда земля ещё не прогрелась, но небо уже светлеет. Некоторое время они просто бежали вдоль поля — ровным, размеренным шагом, не разгоняясь, не разговаривая. Гренория смотрела под ноги, на мокрую траву, на свои кроссовки, которые ритмично ударяли по земле. В голове постепенно прояснялось. Она подумала о Кирилле. О том, что он в Британии. О том, что она могла бы попросить его о помощи. И о том, что она не писала ему уже три недели. Три недели, — подумала она. — Как быстро всё забывается. Поле слева сменилось редким перелеском, и оттуда потянуло сыростью и прелыми листьями. Гренория глубоко вдохнула — и вдруг отпустило. Совсем чуть-чуть. На один вдох. На один шаг. Но этого хватило, чтобы она не остановилась. Они остановились у края поля. Где-то за деревьями прокричал петух — хрипло, неуверенно, будто сам не верил, что уже утро. Пол наклонился, уперев руки в колени, и его дыхание вырывалось белыми облачками. Гренория смотрела в сторону дома, из трубы которого уже поднимался дым. Там готовили завтрак, спорили, смеялись. Обычная жизнь. Чужая, но от этого не менее настоящая.