Дикая магия

Несколько позже, в огороде, четыре отданные Скримджером вещи — передаваемые из рук в руки, обошли столы по кругу. Солнце уже клонилось к закату, и его косые лучи падали на пёстрые скатерти, на старые деревянные столы, сдвинутые вместе, на лица, собравшиеся вокруг. В воздухе пахло свежескошенной травой, яблоками из соседнего сада и чем-то ещё — тем особенным, летним запахом, который бывает только в конце июля, когда вечера становятся длинными, а ночи — тёплыми. Каждый восторгался делюминатором и «Сказками барда Бидля», высказывал сожаления о том, что Скримджер отказался отдать меч, но никто не смог предложить толкового объяснения того, зачем Дамблдор оставил Гарри старый снитч. Фред крутил его в руках, поднося к свету, Джордж пытался надавить на швы, будто надеялся, что внутри что-то откроется. Но снитч оставался просто снитчем — старым, потёртым, с едва заметными крыльями, которые трепетали, но не раскрывались. Тетрадь тоже смотрели все. Она переходила от одного к другому. Люпин осторожно перелистнул несколько страниц, его длинные пальцы бережно касались пожелтевших краёв, и он смотрел на пустоту так, будто надеялся увидеть то, что не видели другие. Мистер Уизли нахмурился, поднёс тетрадь к свету, повертел в руках, заглянул под переплёт. Тонкс попыталась перевернуть её вверх ногами, будто от этого могла проявиться надпись, и её волосы от усердия стали ярко-оранжевыми. Даже Фред и Джордж недоверчиво постучали по пустым листам — сначала осторожно, потом громче, будто надеялись разбудить спящие чернила. Но страницы оставались пустыми. — И это всё? — удивился Фред, откладывая тетрадь на стол. — Пока, похоже, да, — сказал Гарри. Он сидел на скамье, и в руках у него был снитч — он катался по ладони, холодный, гладкий, и Гарри чувствовал, как под пальцами бьются маленькие крылья. — Ну, если это дневник, — заметил Джордж, — то он ведёт себя крайне лениво. Фред хмыкнул, и близнецы обменялись взглядами, в которых читалось привычное, профессиональное разочарование: от вещи, которая не делает того, что должна, они ожидали большего. Гренория стояла немного в стороне. Она прислонилась плечом к одному из множества ящичков Миссис Уизли, и наблюдала за тем, как тетрадь переходит из рук в руки. Внешне — идеальное спокойствие: руки скрещены на груди, лицо неподвижно, только ветер шевелит волосы, выбившиеся из косы. Но внутри всё ещё пылало. Каждая строка, появившаяся в тетради, снова всплывала перед глазами — чётко, назло, как будто была выжжена на внутренней стороне век. *«Иногда, чтобы спасти одну молодую душу…»* Её пальцы, скрещённые на груди, невольно сжались, и она почувствовала, как ногти впиваются в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Спасти. Конечно. Дамблдор всегда умел находить красивые слова для вещей, которые на самом деле были совсем другими. Он говорил мягко, спокойно, с той особенной, убаюкивающей интонацией, которая заставляла верить, что всё происходит к лучшему. Что жертвы — это не жертвы, а необходимость. Что люди, которых отправляют в тень, — просто выполняют свою роль в большой, правильной схеме. И эта последняя фраза… *«человек, который слишком долго жил среди теней…»* Она почти слышала, как он произносит это тем самым голосом — спокойным, мягким, почти ласковым. Будто всё происходящее было частью плана. Будто это не он отправил его туда. Будто это не он сделал так, что Северус живёт среди Пожирателей каждую секунду, каждую минуту, каждый день, и никто не знает, вернётся ли он, и что останется от него, когда всё закончится. Злость внутри неё всё ещё тлела — ровно, глухо, как угли, которые не прогорели до конца. Но вместе с ней было другое чувство. Неприятное, почти горькое, которое она не хотела признавать. Будто тетрадь была не просто советом. Будто это было… извинение. Или попытка объяснить. Деньги. Поместье. Дома. Почему он не оставил всё Виктории? Почему именно ей? *Ты пытаешься извиниться?* Мысль пришла острая, злая. *За то, что решил всё за меня? За то, что выбрал для меня путь, который я не выбирала? За то, что Северус там, а ты здесь написал красивые слова про «спасённые души»?* Она резко отвернулась от стола. Её плечо оторвалось от ящика. В глазах потемнело. Она попыталась выдохнуть — не вышло. Голос Дамблдора всё ещё звучал в голове, она не могла заставить его замолчать. К счастью, в этот момент мистер Уизли уже в третий раз рассматривал делюминатор. Он подносил его к глазам, нажимал на кнопки, и свет в саду то гас, то вспыхивал снова, заставляя всех щуриться и смеяться. Тонкс попыталась выхватить у него делюминатор, и её волосы стали ярко-розовыми. Фред что-то сказал Джорджу, и тот засмеялся — громко, раскатисто, как умел только он. — Гарри, милый, — робко сказала миссис Уизли, — все страшно проголодались, мы же не могли начать без тебя… может, я подам обед? И после того как все торопливо насытились, несколько раз прокричали хором: «С днём рождения!» — и проглотили торт, празднование завершилось. Хагрид, приглашённый на завтрашнюю свадьбу, но слишком большой, чтобы ночевать в и без того уже переполненной «Норе», отправился на соседнее поле — устраиваться на ночь в шатре. — Встретимся наверху, — шепнул Гарри Гермионе, пока они помогали миссис Уизли приводить огород в обычный вид. — После того как все улягутся. — И Гренорию позови, — тихо добавила Гермиона. Гарри кивнул.

***

В мезонине, пока Рон изучал делюминатор, Гарри наполнял ишачий мешочек Хагрида не золотом. Карта Мародёров, осколок волшебного зеркала Сириуса, медальон Р. А. Б. — больше ничего, но это было всё, что он по-настоящему ценил. Затянув мешочек и повесив его себе на шею, Гарри присел, держа в ладони старый снитч, наблюдая за его слабо трепещущими крыльями. Наконец Гермиона стукнула в дверь и на цыпочках вошла в комнату. — Оглохни! — прошептала она, махнув палочкой в сторону лестницы. — Ты вроде бы не одобряла это заклинание, — сказал Рон. — Времена меняются, — ответила Гермиона. — Ну-ка покажи нам делюминатор. Рон немедленно подчинился: держа делюминатор перед собой, щёлкнул им, и единственная горевшая в комнате лампа тут же погасла. — Дело в том, — прошептала в темноте Гермиона, — что такого же результата можно добиться с помощью перуанского порошка Мгновенной тьмы. Послышался тихий щелчок, и на потолке снова загорелась, залив их светом, шаровидная лампа. — Всё равно вещь клёвая, — словно оправдываясь, сказал Рон. — И все говорят, что её сам Дамблдор изобрёл! — Я знаю, но не для того же он выделил тебя в завещании, чтобы помочь нам тушить свет! — Думаешь, Дамблдор знал, что Министерство конфискует завещание и проверит всё, что он нам оставил? — спросил Гарри. — Наверняка, — ответила Гермиона. — Написать в завещании, зачем он нам их оставляет, Дамблдор не мог, но это не объясняет… — Почему он не намекнул нам на это, пока был жив? — спросил Рон. — Вот именно, — ответила Гермиона, перелистывая «Сказки барда Бидля». — Раз эти вещи настолько важны, что он передал их нам под носом у Министерства, Дамблдор, наверное, мог дать нам знать, чем именно… если только не считал это очевидным. — Ну, если считал, значит, ошибся, так? — сказал Рон. — Я всегда говорил, что у него не всё дома. Блестящий маг и всё прочее, но чокнутый. Оставить Гарри старый снитч — на черта он ему сдался? — Понятия не имею, — сказала Гермиона. — Когда Скримджер заставил тебя взять его, Гарри, я была совершенно уверена — что-то произойдёт. — Ну да, — отозвался Гарри и, чувствуя, как учащается его пульс, поднял перед собой снитч. — Правда, особенно лезть из кожи на глазах у министра мне не стоило, верно? — Что ты хочешь сказать? — спросила Гермиона. — Это снитч, который я поймал в самом первом моём матче, — ответил Гарри. — Помнишь? Гермиону вопрос поставил в тупик, зато Рон ахнул и начал отчаянно тыкать пальцем то в Гарри, то в снитч. — Это же тот, который ты чуть не проглотил! — Правильно, — сказал Гарри и — сердце его забилось ещё чаще — прижал снитч к губам. Однако снитч так и не открылся. Разочарование и горечь вскипели в Гарри, он опустил золотой шарик, но тут вскрикнула Гермиона: — Надпись! Посмотри, на нём появилась надпись! От изумления и волнения Гарри едва не выронил снитч. Гермиона была права. На гладкой золотой поверхности появилась гравировка — четыре слова, написанные наклонным почерком, в котором Гарри узнал дамблдоровский: *Я открываюсь под конец.* Гарри едва успел прочитать их, как слова исчезли снова. — «Я открываюсь под конец»… Что это может значить? Гермиона и Рон недоумённо покачали головами. — Я открываюсь под конец… под конец… я открываюсь под конец… Однако сколько раз и с какими интонациями они ни повторяли эти слова, никакого смысла из них вытянуть не удалось. — А что насчёт меча? — вдруг спросил Рон, когда они наконец оставили попытки проникнуть в смысл надписи. — Зачем Дамблдору понадобилось, чтобы меч был у Гарри? Скримджер ведь его так и не отдал. — И почему он не мог мне об этом сказать? — негромко спросил Гарри. — Весь прошлый год меч висел во время наших разговоров на стене его кабинета! Если он хотел, чтобы меч оказался в моих руках, почему просто не отдал его? Он чувствовал себя так, точно сидит на экзамене, глядя на вопрос, ответ на который должен знать. — Да, а уж эта книга… — сказала Гермиона. — «Сказки барда Бидля»… Я о них и не слышала никогда! — Не слышала о сказках барда Бидля? — не поверил ей Рон. — Шутишь, что ли? — Нет, не шучу, — удивлённо ответила Гермиона. Гренория тихо усмехнулась у окна. Сказки. Тетради. Загадки. Дамблдор всё ещё играл свою партию. Даже после смерти.

***

Назавтра в три часа пополудни Гарри, Рон, Фред и Джордж стояли у разбитого в фруктовом саду огромного белого шатра, ожидая появления свадебных гостей. Гарри принял приличную дозу Оборотного зелья и был теперь двойником рыжеголового мальчика-магла из соседней деревни Оттери-Сент-Кэчпоул — волосы его Фред позаимствовал с помощью Манящих чар. Идея состояла в том, чтобы обратить Гарри в «кузена Барни», а многочисленные Уизли должны были поддерживать эту легенду. Все четверо держали в руках планы рассадки гостей, которые должны были помочь им разводить людей по нужным местам. Целая орда официантов в белых мантиях появилась часом раньше вместе с одетым в раззолоченные костюмы оркестром. Сейчас вся эта волшебная братия сидела неподалеку под деревом, Гарри видел, как над ними поднимается синеватый трубочный дымок. За спиной Гарри находился вход в шатер, а за входом открывались ряды и ряды хрупких золоченых стульев, стоявших по обеим сторонам пурпурной ковровой дорожки. Столбы, на которых держался шатер, были увиты белыми и золотистыми цветами. Точно над тем местом, где Биллу и Флер предстояло вскоре стать мужем и женой, Фред и Джордж разместили гигантскую связку золотистых надувных шариков. Снаружи неторопливо порхали над травой бабочки и пролетали жуки, летний день был в самом разгаре. Гарри испытывал некоторое неудобство: магл, которого он изображал, был немного полнее его, отчего парадная мантия казалась тесноватой и жаркой. — Когда буду жениться я, — сказал Фред, оттягивая ворот своей мантии, — я подобной дури не допущу. Все вы оденетесь, как сочтете нужным, а на маму я наложу Цепенящее заклятие, и пусть лежит себе спокойно, пока все не закончится. — Утром она была не так уж и плоха, — сказал Джордж. — Поплакала малость из-за того, что Перси не будет, хотя кому он, спрашивается, нужен? О черт, началось, они уже здесь — глянь-ка. На дальнем краю двора одна за другой стали появляться ярко расцвеченные фигуры. Прошло всего несколько минут, и из них образовалась целая процессия, которая, извиваясь, двинулась по огороду в направлении шатра. На шляпках волшебниц колыхались экзотические цветы и подрагивали крыльями зачарованные птицы, на шейных платках волшебников посверкивали самоцветы; толпа их приближалась к шатру, и гул возбужденных разговоров все усиливался. — Отлично, по-моему, я вижу нескольких кузин-вейл, — сказал Джордж. — Надо бы помочь им разобраться в наших английских обычаях… Девушки захихикали и действительно позволили ему проводить их в шатер. Джорджу только и осталось, что заняться пожилыми волшебницами, Рон взял на себя заботы о престарелом министерском коллеге мистера Уизли Перкинсе. Что касается Гарри, на его попечении оказалась глуховатая пожилая супружеская чета. В этот момент у входа в сад появились ещё двое. Высокий темноволосый мужчина в строгой мантии — тёмно-синей, почти чёрной, с серебряной застёжкой у ворота — и рядом с ним знакомая фигура. Гренория шла чуть впереди, её платье было тёмным, простым, и она что-то говорила мужчине на русском — быстро, с той особенной, почти ленивой интонацией, которую Гарри слышал у неё редко. Мужчина слушал, чуть склонив голову, и на его лице была спокойная, внимательная улыбка. — Ты всё-таки пришёл, — сказала Гренория. Мужчина усмехнулся — коротко, по-свойски. — Я обещал. Рон, возвращавшийся как раз к входу в шатёр, остановился. В руках у него была коробка с конфетти, и он так и замер с ней, глядя на старого знакомого. — О, ещё гости… а это кто? Гренория уже заметила их. Она подняла голову, и её взгляд скользнул по Гарри, по Рону, по входу в шатёр, где уже собирались гости. Подойдя ближе, она негромко, чтобы слышали только свои, сказала: — Это Кирилл. Вы его помните — он помог нам после Турнира. Кирилл кивнул в знак приветствия — чуть наклонил голову, и Гарри заметил, что он делает это так же, как Гренория, когда не хочет тратить лишних движений. Взгляд его на мгновение задержался на Гарри, и, несмотря на чужую личину, в нём мелькнуло узнавание — видимо, Гренория успела ввести его в курс дела. — Рад видеть вас снова, — сказал Кирилл на английском. Акцент был лёгким, почти незаметным. — Дерево оказалось полезным? Гарри невольно улыбнулся. Перед глазами мелькнула картина — ночное небо, вспышки заклинаний, и огромное дерево, которое летело над полями, неся их прочь от погони. — Очень. Спасибо. Гренория коротко кивнула. Кивок вышел резким, почти небрежным, но Гарри заметил, как её пальцы на секунду сжались на ремешке сумки. — Да, — сказала она. — Без него мы бы тогда не улетели. Кирилл уже оглядывал шатёр. Свет от висячих фонарей падал на белые стены, на ленты, вплетённые в ткань, на цветы, которые Молли расставляла всё утро. Глаза его скользнули по украшениям, по длинным столам, по гостям, которые уже начали рассаживаться. — Красиво, — заметил он. — Свадьба Уизли, — сказал Рон, и в его голосе послышалась та особая, гордая нотка, которая появлялась, когда речь заходила о его семье. — Тут всегда шумно. — Я заметил, — Кирилл чуть улыбнулся, оглядывая шатёр. Гренория уже направлялась внутрь шатра. Она шла быстрым шагом, и её тёмное платье мелькнуло между столами, исчезая в полумраке. В этот момент из-за деревьев появился Пол. Он как раз разговаривал с Люпином и Хагридом — Люпин слушал его внимательно, чуть склонив голову, а Хагрид громогласно кивал, и его огромная борода ходила ходуном. — …я говорю, что у вас тут в Британии леса маленькие, — говорил Хагрид, и его голос разносился по всему саду. — Вот у нас в Хогвартсе Запретный лес — это да, это лес. А у вас… Он не договорил, потому что заметил Гренорию и махнул ей рукой. Пол, стоявший рядом, обернулся — и, кажется, пожалел о том, что появился так внезапно. Его лицо на секунду вытянулось, когда он увидел Кирилла, но он быстро взял себя в руки. — Пойдем, — сказала Гренория, подходя к нему. Она сказала это коротко, будто не замечая его замешательства. — Нам ещё гостей рассаживать. Рон, проходя мимо Гарри, сокрушенно взглянул на него и на какое-то время пропал. Когда он снова появился у входа, Гарри успел развести по местам с десяток гостей. Шатер уже почти заполнился, а очередь у входа наконец иссякла. — Мюриэль — это какой-то кошмар, — сказал Рон, отирая рукавом лоб. — Раньше она к нам на каждое Рождество приезжала, но, слава богу, обиделась после того, как Фред с Джорджем прямо во время обеда взорвали под ее креслом навозную бомбу. Папа твердит, что она вычеркнет их из завещания. Можно подумать, что их это волнует, — при их темпах они все равно станут самыми богатыми в нашей семье людьми. Он вдруг заморгал. — Ух ты! — прибавил он. — Роскошно выглядишь! К ним как раз подошли Пол и Гренория, сзади показалась уже и Гермиона. Гермиона была в сиреневом развевающемся платье, на каблуках, волосы ее были гладко расчесаны и блестели. Рядом с ней Гренория выглядела куда спокойнее — черное платье облегало фигуру до талии, а ниже расходилось мягкими, струящимися складками, похожими на длинную мантию. Ткань была плотной, но не тяжелой — она двигалась вместе с ней, ловя свет и отбрасывая едва заметный, глубинный блеск. Длинные рукава закрывали руки до запястий, ворот был высоким, но не тесным, и весь силуэт тянулся вверх, делая её выше, строже, почти недосягаемой. Волосы мягкими волнами спадали на плечи, и в них не было ни одного блестящего украшения — только черная лента, вплетенная сзади, терялась в темноте волос. Рон посмотрел на неё, и его лицо вытянулось. Он хотел сказать что-то про платье, открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — Знаешь… — сказал он медленно. — Это платье… оно мне что-то напоминает. Гренория подняла на него спокойный взгляд. Она прекрасно знала, что могло напоминать это Рону, но она сделала максимально так, что в этом нельзя было заподозрить Снейпа и его стиль. Слишком приталенное было платье и выглядело слишком элегантно, чтобы быть похожим. — Что же? Рон наморщил лоб, пытаясь поймать ускользающую мысль. Его брови сошлись к переносице. — Не пойму… Что-то такое… как у… — Он замолчал, махнул рукой. — Забудь. Наверное, просто показалось. Рон уже начал осыпать Гермиону неожиданными комментариями, что уж слишком она красивая сегодня. — И ведь вечно этот удивленный тон, — произнесла Гермиона, но, однако же, улыбнулась. — Твоя двоюродная бабушка Мюриэль с тобой не согласилась бы. Я совсем недавно столкнулась с ней на верхнем этаже — она вручала Флер диадему. Увидев меня, она сказала: «Боже, это ведь магловка?» — а затем: «Плохая осанка и костлявые лодыжки». — Она и Гренории что-нибудь сказала? — поинтересовался Гарри. — Попыталась, — спокойно ответила Гренория. — Но, кажется, передумала. Рон фыркнул. — Не обращай внимания, она всем грубит, — сказал он. — Вы о Мюриэль говорите? — спросил Джордж, вышедший с Фредом из шатра. — Да, мне она сказала, что у меня уши какие-то кривые. Старая сова. Жаль, дяди Билиуса больше нет, вот кто умел повеселиться на свадьбах. — Это не тот, который повстречался с Гримом, а ровно через сутки умер? — поинтересовалась Гермиона. — Ну да, под конец у него появились кое-какие причуды, — признал Джордж. — Зато до того, как помешаться, он был душой любого свадебного пира, — сказал Фред. — Выдувал целую бутылку огненного виски, а после выскакивал на танцевальный настил, подбирал подол мантии и начинал вытаскивать букеты из… — Да, человек и вправду очаровательный, — признала Гермиона, пока Гарри сгибался от хохота. — А сам почему-то так и не женился, — сказал Рон. — Вот этим ты меня удивил, — отозвалась Гермиона. — Может, просто был умным человеком, — сухо заметила Гренория. Им было так весело, что никто не заметил запоздавшего гостя — темноволосого молодого человека с большим кривым носом и густыми черными бровями, — пока он не протянул свое приглашение Рону и не сказал, уставясь на Гермиону: — Прекрасно выглядишь. — Виктор! — завопила она и уронила свою расшитую бисером сумочку, ударившуюся о землю с громким стуком. Торопливо подняв ее и покраснев, Гермиона сказала: — Я и не знала, что ты… господи… как приятно тебя видеть… Ну как ты? Уши Рона в очередной раз заалели — так сильно, что стали почти одного цвета с волосами. Он прочитал приглашение Крама с таким видом, будто не верил ни единому слову, и спросил громче, чем следовало: — Как это ты здесь оказался? — Флер пригласила, — приподняв брови, ответил Крам. Его голос был спокойным, даже ленивым, но в глазах мелькнуло что-то вроде усмешки — он прекрасно понимал, что происходит. Гренория, стоявшая чуть позади, спокойно наблюдала за сценой. Её лицо было непроницаемым, только уголки губ чуть дрогнули, когда Рон начал краснеть ещё сильнее. Потом она тихо сказала Гарри, почти не разжимая губ: — Кажется, сейчас Рон взорвется. Гарри едва сдержал улыбку. Он пожал Краму руку — ладонь у того была твёрдой, сухой. — Рад видеть, Виктор. Затем, решив, что лучше увести его подальше от Рона, предложил проводить его до места. — Твой друг мне, похоже, не обрадовался, — сказал Крам, когда они вошли в шатер. Внутри было шумно, пахло цветами и духами, и Крам огляделся с тем спокойным, уверенным интересом человека, который привык быть на виду. Потом взглянул на рыжие кудри Гарри и добавил: — Или он родственник? — Двоюродный брат, — пробормотал Гарри. Крам уже отвлекся: несколько кузин-вейл, сидевших в первом ряду, вытягивали шеи, чтобы получше его разглядеть. Их светлые волосы струились, и воздух вокруг них, казалось, чуть дрожал. Крам вежливо кивнул им, но его лицо оставалось невозмутимым. Когда Гарри вернулся к входу, там уже стояли Рон, Гермиона и Гренория вместе с Фредом и Джорджем. Рон всё ещё был красным, и его руки были засунуты в карманы так глубоко, будто он пытался удержать их там силой. Гермиона смотрела на него с выражением, которое было одновременно раздражённым и виноватым. Шатер почти заполнился, шум разговоров становился громче, оркестр уже перебирал струны, готовясь начать. Где-то в задних рядах кто-то громко смеялся, звенели бокалы, и пахло уже не только цветами, но и шампанским, и горячими пирожками, которые разносили домовики. — Время усаживаться, — сказал Фред, поглядывая на часы. — Не то о нас новобрачная споткнется. Они заняли места — во втором ряду, прямо за близнецами. Скамьи были обиты белой тканью, на спинках висели маленькие букетики, и Гарри заметил, что Гермиона машинально поправила один из них, когда садилась. Гермиона казалась чуть-чуть порозовевшей — то ли от летнего тепла, то ли отчего-то ещё. Уши Рона по-прежнему алели, и он сидел, выпрямившись, глядя прямо перед собой, как солдат на построении. Гренория сидела спокойно, скрестив руки на коленях, и наблюдала за происходящим с тем отстранённым, внимательным выражением, которое Гарри знал по урокам. Просидев несколько мгновений в молчании, Рон наклонился к Гарри и прошептал, стараясь, чтобы Гермиона не услышала, но вышло у него это плохо: — Видал, какую идиотскую бородку он отрастил? — Рон… — устало сказала Гермиона. Она не поворачивала головы, но в её голосе слышалось терпение, которое вот-вот лопнет. — Что? — буркнул Рон. — Я просто наблюдение сделал. Гренория, не поворачивая головы, тихо добавила: — Если ты продолжишь так смотреть на него, он решит, что ты собираешься вызвать его на дуэль. Гарри фыркнул. Он зажал рот рукой, но плечи его тряслись. Рон покраснел ещё сильнее — кажется, до оттенка спелого помидора. — Очень смешно, — процедил он сквозь зубы. В этот момент из-за шатра донёсся резкий голос. Он был негромким, но в нём чувствовалась та особая, металлическая нотка, которая заставляла замолкать даже самых громких спорщиков. — Я сказала — нет! Это была миссис Уизли. Фред нахмурился. Он сидел прямо перед Гарри, и Гарри видел, как напряглись его плечи. — О, это уже плохо. — Очень плохо, — согласился Джордж. Он уже приподнимался с места. Рон вскочил — стул под ним скрипнул, и несколько человек обернулись. — Пойдём посмотрим. Они быстро вышли из шатра. Гарри почти бежал за Роном, чувствуя, как Гермиона и Гренория следуют за ними. Сзади кто-то удивлённо ойкнул, но они не оборачивались. У калитки стояли трое. Джон Спеллман и Виктория Спеллман выглядели так, словно только что вышли из зала старинного поместья: идеальные мантии — тёмно-синяя у Джона, пепельно-серая у Виктории, — ни единой складки, ни единого пятнышка. Холодная уверенность читалась в их осанке, в том, как они держали головы, как смотрели на Молли Уизли, стоявшую перед ними. Спокойные лица, на которых не было и тени сомнения. Перед ними стояла миссис Уизли. Её лицо было красным, руки сжаты в кулаки, и вся она была напряжена, как тетива. — Я не позволю вам говорить о ней так, будто она вещь! — голос Молли сорвался на высокой ноте, пальцы стиснули край передника добела. Виктория отвечала спокойно, почти холодно без интонаций, без тепла, как зачитанный указ. — Молли, вы не понимаете всей ситуации. Это большое мероприятие. Сотни гостей, эмоции, магия. Гренории необходимо провести церемонию в изоляции. Это временная мера. — В изоляции? — переспросила Молли. Её голос стал выше, и Гарри увидел, как побелели её пальцы, сжимающие край передника. — Вы хотите, чтобы я спрятала девочку пока идёт свадьба моего сына в доме? — Это вопрос безопасности, — спокойно сказала Виктория. — Чьей? — резко спросила Молли. Джон заговорил впервые. Голос был низким, ровным. — Всех присутствующих. Гарри почувствовал, как воздух стал тяжелее. Он обернулся на Гренорию. Лицо Гренории побледнело — разом, до самых губ. Но она продолжала стоять прямо. Гарри перехватил её взгляд, брошенный на родителей, и не понял, что в нём было. Гермиона обняла её — крепко, обеими руками, заслоняя собой. Плечи у неё дрожали, но голос прозвучал твёрдо: — Всё хорошо. Всё хорошо. Гренория не отстранилась и не прижалась в ответ. Просто стояла и смотрела на родителей. Слишком спокойное лицо. Сейчас родители решили, что раз не смогли повлиять на нее и на Пола, то пора подключать Молли? Даже если раньше они и были друзьями, то правило, что Молли за детей может и убить они явно не знали. Виктория наконец заметила её. Замолчала — на секунду, не больше. Взгляд прошёлся по Спеллман: лицо, платье, осанка. Ни удивления, ни дрогнувшей брови. — Гренория, — сказала она тем же голосом, которым минуту назад говорила об изоляции. — Может быть, ты хотя бы сейчас послушаешь нас и перестанешь подвергать людей опасности. Ты знаешь, что происходит, когда твоя магия выходит из-под контроля. Из шатра доносилась музыка — скрипка тянула светлую мелодию. Ветер тронул белые полотнища. Где-то за деревьями засмеялись — звонко и далеко. Девушка не шевельнулась. Пальцы на скрещённых руках сжались, но лицо осталось неподвижным. Только челюсть напряглась — самую малость, на грани заметного. — Ничего не произойдёт, — резко сказал Рон. Он шагнул вперёд, заслоняя её. Уши горели. Гермиона осталась с другой стороны, её ладонь легла Гренории на плечо — тёплая, живая. Джон заговорил, не повышая голоса и не глядя на Рона, будто того и не было. Мантия тёмно-синяя, выглаженная, спина — стальной стержень. — Ты не понимаешь. Когда она теряет контроль, последствия не ограничиваются разбитым стаканом. Гарри шагнул вперёд, оказавшись рядом с Роном. — Она не теряет контроль. — Правда? — спросил Джон. — Или вам просто удобнее так думать? Он смотрел на Гарри — без злости. С холодной, тяжёлой уверенностью. Казалось, Джон видел в нем ни кузена Уизли а Поттера, будто смотрел сквозь оборотное зелье. Молли повернулась к нему. Лицо красное, передник в муке, волосы выбились из пучка. Руки в кулаках. — Вы серьёзно сейчас пытаетесь объяснить мне, что ваш ребёнок — угроза? — Я пытаюсь объяснить, — ответил Джон тем же ровным тоном, — что вы не представляете масштаб. — И именно поэтому, — снова Виктория, — мы говорим о временной изоляции. На время церемонии. Слово ударило под дых. Гренория почувствовала, как внутри что-то дёрнулось — знакомое, старое, то, что она давила годами. Пальцы побелели. Изоляция — признание вашей несостоятельности. Внутри похолодело. — Я не позволю вам говорить о ней так, будто она чудовище! — голос Молли сорвался. — Мы не обсуждаем жестокость, — сказала Виктория. Её лицо не дрогнуло. — Мы обсуждаем, сколько у неё осталось времени в таком состоянии. Воздух стал плотным. Фред перестал улыбаться. Джордж сдвинулся на полшага вперёд, перекрывая пространство сбоку. Рон вскинул голову: — Что?.. Джон добавил: — Она будет изолирована. С её согласия или без. Тишина схлопнулась. Гарри побледнел. Рон дёрнулся вперёд, но Гарри схватил его за рукав. — Попробуйте, — тихо сказал Гарри. Он не повысил голос, но ближайшие звуки будто отступили. Джон на секунду перевёл взгляд с Гренории на него. Спеллман шагнула вперёд. Рон и Гарри расступились. С нее было довольно, сколько еще они будут её доставать что-то требовать. Мало того, что она уже взрослая по законам, так еще и слишком поздно что-то они, как родители, стали переживать о благополучии дочери. Но даже если и так, то с каких пор изоляция помогает контролю? Медленно, почти незаметно, она разжала скрещённые руки и вытащила палочку. Пальцы дрогнули — и замерли. Не действуйте импульсом. — Вы не имеете права… Жар ударил в виски, обжёг запястье. Воздух вокруг уплотнился. Где-то глубоко рвалось наружу. Взгляд на секунду стал слишком открытым — она сама это заметила. Стоп. Центр. Выдох — с хрипом. Она не позволила себе второй вдох, пока не погасила импульс. Жар ушёл. В кончиках пальцев остался холод. Ещё раз. Без эмоций. Она оборвала фразу сама и открыла глаза иначе. — Вы называете своего ребёнка ошибкой? — голос Молли дрожал от ярости. — Мы называем это реальностью, — ответила Виктория. Гренория подняла палочку к виску. Серебристые нити вышли резко, словно вырванные. Несколько. Слишком плотные. Повисли в воздухе, светясь ровным, холодным светом. Гермиона вцепилась в её плечо. Пальцы холодные, дрожат. — Нет. Не надо. Рон шагнул ближе: — Эй, ты что делаешь? Гарри замер рядом — молчал, но взгляд прикипел к её руке. Фред и Джордж больше не переглядывались. Встали шире, закрывая от посторонних глаз. Фред смотрел на Джона — без усмешки. Джордж замер, чуть подавшись вперёд. Девушка держала нити. Секунда тянулась. Серебро мерцало. Лишнее. Она швырнула их вниз. Вспышка у самой земли — яркая, ослепительная — и ничего не осталось, только холодный след в воздухе. Рон выдохнул сквозь зубы. Гермиона не убрала руку. Гарри ещё секунду смотрел, проверяя. Гренория подняла глаза. Пустые, ровные, как свет уничтоженных воспоминаний. — Приятного вечера, Виктория. Джон. Надеюсь, свадьба вам понравится. Она развернулась. — Возможно, — сказала Виктория в спину, — тебе стало легче после оглашения завещания. Когда всё досталось тебе. Она резко остановилась, такого она точно не ожидала от этой женщины. Это был удар именно туда, где было страшнее всего, что Дамболдор оставил ей все, а не матери. Рон рванулся вперёд. Гарри едва удержал его за плечо. — Вы сейчас серьёзно это сказали?! — Достаточно, — тихо произнёс Гарри. Голос негромкий, но разговоры вокруг стихли. Даже музыка, кажется, стала тише. Гренория медленно брала контроль снова над своими силами, голос Снейпа звучал все громче. Примитивная провокация. Без эмоций. — Моё отторжение стало легче, когда вы меня у себя в уме похоронили заживо, — сказала она ровно. Каждое слово падало камнем. — А что касается денег — и без того было достаточно. Ни вам ли этого не знать. Тишина. Где-то за деревьями скрипнула старая яблоня. — Нам нужно было убедиться, — добавила Виктория, — что ты вообще ещё способна принимать решения. И сразу Джон: — Потому что мы не можем позволить тебе решать это самостоятельно. Внутри что-то оборвалось — и тут же ухнуло в пустоту. Рон побледнел. Открыл рот — Гермиона коснулась его руки, и он замолчал. — Всё, — резко сказала Молли, выходя вперёд. Она встала между Гренорией и родителями — маленькая, в застиранном переднике, несокрушимая. — Хватит. Вы пришли на свадьбу моего сына. Либо вы идёте в шатёр и ведёте себя как все, либо уходите. Фред усмехнулся, коротко и без лёгкости: — Я бы рекомендовал второй вариант. — Мы проводим, — добавил Джордж. Он стоял, чуть расставив ноги. Джон смотрел на Гренорию дольше, чем нужно. Взгляд скользнул по лицу, по платью, по скрещенным рукам — будто подводил черту. Потом кивнул. — Как скажете. Он взял Викторию за руку. Она не обернулась. Они прошли мимо, мантии шелестели по траве. Никто уже не делал вид, что это был обычный разговор. Девушка не смотрела им вслед. Стояла, глядя в землю. Когда шаги стихли, она медленно выдохнула — будто не дышала всё это время. Пальцы всё ещё подрагивали. Достаточно. Гермиона не отпускала её плеча. Тёплая ладонь грела сквозь ткань. Рон провёл рукой по лицу, зло выругался шёпотом. Гарри посмотрел в сторону выхода, запоминая, потом повернулся к Гренории. — Идём? Она подняла глаза. Холода в них уже не было — только усталость и что-то ещё. Музыка снова стала слышна — скрипка, светлая нота. Где-то в шатре смеялись. — Пойдём, — сказала Гермиона. Она взяла Гренорию под руку, и они пошли к шатру, где всё должно было быть праздником. Фред и Джордж двинулись следом. Рон шагал впереди, плечи напряжены. Они отошли от калитки. Шум свадьбы возвращался: музыка, голоса, звон бокалов, чей-то смех. Ветер тянул с поля запах скошенной травы. Белые полотнища шатра колыхались. Рон обернулся, уши всё ещё горели: — Нет, вы это слышали? Вот так заявиться, а потом ещё и про деньги начать? Гермиона не отпускала руку подруги. — Рон… — Он прав, — сказал Гарри. Фред оглянулся — без ухмылки: — Особенно на свадьбе. — Особенно при людях, — добавил Джордж. — Особенно своему ребёнку, — закончила Гермиона. Гренория шла молча. Платье струилось, собирая свет фонарей. Лицо спокойное, но пальцы на руке Гермионы ещё дрожали. — Да уж, — сказала она наконец. Рон покачал головой: — И ещё этот намёк… будто ты вдруг решила их ненавидеть из-за денег. — Как будто это вообще имеет значение, — отозвался Гарри. — Очень странные родители, — пробормотал Рон. Гренория усмехнулась — коротко, без тепла: — У нашей семьи есть одна черта. Мы слишком любим решать за других, что для них лучше. Иногда с лучшими намерениями. Иногда просто потому, что так проще. Гермиона сжала её руку: — Всё равно они не имели права. — Не имели, — сказал Гарри. Рон фыркнул: — Если они ещё раз попробуют что-нибудь такое сказать, я… — Рон, — предупредила Гермиона. — Что? Я просто заранее продумываю стратегию. Гренория выдохнула: — Спасибо. Тихо, без отстранённости. Чуть теплее. Они подходили к шатру. Свет падал на траву, на лица, на платье Гренории — в этом свете оно казалось не чёрным, а глубоким, с едва заметным блеском. — Знаете, что забавно, — сказала она. — Он хотя бы не пытался меня изолировать. Рон нахмурился: — Кто? — Дед. Как ни странно, он позволял мне жить. Они прошли несколько шагов в молчании. Музыка стала громче. Голоса ближе. Гренория выпрямилась. Платье легло ровнее. Решение пришло такое же простое, как будто оно было всегда. Если выбирать из двух зол, то проще стать хотя бы той, кто мог бы бороться. Все эти годы в Хогвартсе если она была мертва для родителей, то, может, она и не была Спеллман. — Похоже, завтра мне придётся привыкать к новой фамилии. — Чего? — Рон моргнул. — Гренория Дамблдор. Они остановились. Фред обернулся. Джордж замер. Фред присвистнул. Джордж медленно поднял брови. Гарри смотрел внимательно. Гермиона застыла. Её рука на руке Гренории дрогнула. Имя повисло в воздухе. — Мерлин… — пробормотал Рон. — Это звучит как… — Как титул, — сказал Фред. — Леди Дамблдор, — добавил Джордж с лёгким поклоном. — Не начинайте, — сказала Гермиона, но взгляд её остался на Гренории. — Он бы этим гордился. Гренория чуть усмехнулась: — Не уверена, что это взаимно. Фред отдёрнул полог шатра. Белая ткань взметнулась, хлынул свет, музыка, голоса. — Ладно. Если мы сейчас не сядем, мама решит, что нас похитили. — Или что мы снова что-нибудь взорвали, — добавил Джордж. Они вошли внутрь. В шатре было тепло, пахло цветами и шампанским. Сотни свечей на длинных столах, свет отражался в белых скатертях, в бокалах, в глазах гостей. Молли уже сидела в первом ряду, поправляла ленту на спинке стула и поглядывала на вход. Они заняли места во втором ряду, прямо за близнецами. Скамьи обиты белой тканью, на спинках маленькие букетики. Гермиона села рядом с Гренорией, не отпуская её руки. Рон — с другой стороны. Гарри — рядом с Роном. Девушка заметила, как он быстро огляделся. Она сидела, скрестив руки на коленях. Платье легло мягкими складками. Пальцы больше не дрожали.