Дикая магия

Мгновение спустя в дальнем конце шатра возникли Билл и Чарли, оба в парадных мантиях и с большими белыми розами в бутоньерках; Фред залихватски присвистнул, заставив кузин-вейл захихикать. Зазвучала исходящая, казалось, прямо из золотистых шаров музыка, и все смолкли. — О-оо-оох! — выдохнула Гермиона, повернувшаяся на стуле, чтобы взглянуть на вход. Общий вздох вырвался у всех гостей, когда в проходе появились мсье Делакур и Флер. Флер словно плыла, мсье Делакур подпрыгивал на ходу и радостно улыбался. На Флер было совсем простое белое платье, казалось, источавшее сильный серебристый свет. Как правило, рядом с её сияющей красотой люди словно тускнели, сегодня же этот свет делал более прекрасными всех, на кого он падал. Джинни и Габриэль, обе в золотистых платьях, выглядели красивее обычного, а когда Флер приблизилась к Биллу, стало казаться, что он даже и не встречался никогда с Фенриром Сивым. Гренория, сидевшая рядом с Гермионой, тоже смотрела на проход. Она держалась спокойно, почти неподвижно, но в какой-то момент едва заметно напряглась — почувствовала, что на неё смотрят. Она чуть повернула голову. Виктория и Джон сидели через несколько столиков дальше. Оба выглядели безупречно спокойными, словно ничего не произошло, но их взгляды время от времени возвращались к ней. Внимательные, выжидающие. Ни злости в них не было, ни тепла — просто оценка, будто она всё ещё могла доказать их правоту: сорваться, позволить магии вспыхнуть. Гренория на секунду сжала пальцы на подлокотнике стула. Но больше ничего не сделала. — Леди и джентльмены, — произнес певучий голос, и Гарри с лёгким потрясением увидел того же маленького, с клочьями волос на голове волшебника, что распоряжался на похоронах Дамблдора, — он стоял теперь перед Биллом и Флер, — мы собрались здесь ныне, чтобы отпраздновать союз двух верных сердец… — Да моя диадема кого хочешь украсит, — звучным шепотом сообщила тётя Мюриэль. — Однако должна сказать, вырез у Джиневры уж больно низкий. Джинни обернулась, улыбаясь, подмигнула Гарри и тут же снова уставилась перед собой. Мысли Гарри побрели куда-то вдаль от шатра, к послеполуденным часам, которые он проводил наедине с Джинни в укромных уголках школьного двора. Какими давними они казались теперь и слишком прекрасными, чтобы быть правдой, — сияющие часы, выкраденные из жизни какого-то нормального человека, у которого нет на лбу похожего на молнию шрама… — Уильям Артур, берёте ли вы Флер Изабелль?.. Сидевшие в первом ряду миссис Уизли и мадам Делакур негромко рыдали в кружевные тряпицы. Трубные звуки, донесшиеся из задних рядов, давали ясно понять, что и Хагрид извлёк из кармана скатерку, заменявшую ему носовой платок. Гермиона, повернувшись к Гарри, светло улыбнулась ему, и её глаза были полны слёз. Гренория заметила эту улыбку и на секунду отвела взгляд. Свадьба. Чужая семья. Люди, которые плачут от счастья. Она снова почувствовала на себе взгляд. Но на этот раз не обернулась. — В таком случае я объявляю вас соединёнными узами до скончания ваших дней. Волшебник с клочкастой головой поднял над Биллом и Флер палочку, и серебристые звезды осыпали новобрачных словно дождём, спирально завиваясь вокруг их теперь приникших одно к другому тел. Фред и Джордж первыми захлопали в ладоши, золотистые шары над головами жениха и невесты лопнули, и из них вылетели и неспешно поплыли по воздуху райские птицы и золотые колокольца, вливая пение и перезвон в общий шум. — Леди и джентльмены, — провозгласил клочковолосый маг, — прошу всех встать! Все встали, тётушка Мюриэль громко пожаловалась на причинённое ей неудобство; клочковолосый взмахнул волшебной палочкой. Стулья, на которых сидели гости, грациозно взвились в воздух, матерчатые стены шатра исчезли — теперь все стояли под навесом, державшимся на золотистых столбах, и прекрасный, залитый солнечным светом сад обступил гостей со всех сторон вместе с лежащим за ним сельским пейзажем. А следом из центра шатра пролилось жидкое золото, образовав посверкивающий танцевальный настил, висевшие в воздухе стулья расставились вокруг маленьких, накрытых белыми скатертями столов, приплывших вместе со стульями на землю, а на сцену вышли музыканты в золотистых костюмах. — Чистая работа, — одобрительно сказал Рон, когда повсюду вдруг засновали официанты с серебряными подносами, на которых стояли бокалы с тыквенным соком, сливочным пивом и огненным виски или лежали груды пирожков и бутербродов. — Надо пойти поздравить их, — сказала Гермиона, приподнимаясь на цыпочки, чтобы увидеть Билла и Флер, окружённых толпой уже поздравлявших их гостей. — Успеем ещё, — пожал плечами Рон, снимая с проплывавшего мимо подноса три бокала со сливочным пивом и вручая один Гарри. — Гермиона, держи, давай найдём столик… только не здесь! Подальше от Мюриэль… Он протянул третий бокал Гренории. Она приняла его, чуть кивнув: — Спасибо. Рон повёл друзей через пустой танцевальный настил, поглядывая влево и вправо, — Гарри казалось, что он высматривает Крама. К тому времени, когда они добрались до другого конца шатра, большая часть столиков была уже занята, самым пустым оказался тот, за которым одиноко сидела Полумна. — Ты не будешь возражать против нашей компании? — спросил Рон. — Конечно нет! — радостно ответила она. — Папочка пошёл к Биллу и Флер с нашим подарком. — И что он собой представляет — пожизненный запас лирного корня? — поинтересовался Рон. Гермиона попыталась лягнуть его под столом, но попала в Гарри. От боли на глаза его навернулись слёзы, и продолжения разговора он не услышал. Гренория едва заметно усмехнулась. Заиграл оркестр. Билл и Флер вышли на танцевальный настил первыми, сорвав громовые аплодисменты, спустя недолгое время за ними последовали мистер Уизли с мадам Делакур и миссис Уизли с отцом Флер. — Какая хорошая песня, — сказала Полумна, покачиваясь в такт вальсовому ритму, а через несколько секунд и она скользнула на танцевальный настил и закружилась на месте — одна, закрыв глаза и помахивая руками. — Она великолепна, правда? — сказал Рон. — И всегда была хороша. Однако улыбку его тут же точно ветром сдуло — на освобождённое Полумной место опустился Виктор Крам. Гермиона приятно взволновалась, впрочем, на сей раз Виктор комплиментов ей говорить не стал, а спросил, сердито нахмурясь: — Кто этот человек в жёлтом? — Ксенофилиус Лавгуд, отец нашей хорошей знакомой, — ответил Рон. Сварливый тон его свидетельствовал, что он не намерен подсмеиваться над Ксенофилиусом, пусть тот и даёт для этого множество поводов. — Пойдём потанцуем, — резко предложил он Гермионе. Оркестр заиграл громче, и на танцевальный настил постепенно начали выходить новые пары. Золотистый свет скользил по траве, по белым столам, по бокалам с огневиски и сливочным пивом. Гренория сидела, лениво покачивая бокал в пальцах, когда рядом с их столом остановилась высокая фигура. Свет от сотен свечей, плавающих в хрустальных вазах, падал на тёмно-синий мундир с серебряным шитьём по вороту и обшлагам — строгий, военный покрой, который сидел на нём так, будто был сшит специально, но Пол надевал его редко, и девушка знала почему. Слишком напоминало. Слишком много значило. Но сегодня он выбрал его — и в этом выборе было что-то от вызова самому себе. Волосы его были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и спокойные серые глаза, и в парадной одежде он выглядел старше, жёстче, чем в обычной жизни — как портрет человека, который мог бы быть кем-то совсем другим, если бы захотел. Пол посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. — Потанцуешь? Гренория подняла глаза, чуть удивлённо. Потом повернула голову к Гарри. В её взгляде был немой вопрос — не останется ли он один. Гарри едва заметно улыбнулся и кивнул. — Иди. — Спасибо, — тихо сказала она. Пол протянул руку — ладонь вверх, спокойно, без спешки. Гренория встала и вложила свою ладонь в его. Пальцы её были холодными, и он сжал их чуть крепче, чем требовалось для танца. Они вышли на танцевальный настил — деревянный, сбитый наспех, но покрытый белой тканью, которая мягко светилась в отражённом свете фонарей. Музыка была спокойной, медленной. Скрипка тянула долгую, тягучую ноту, и где-то в глубине шатра вторая скрипка вторила ей, создавая ощущение, что время замедлилось. Пол уверенно положил руку ей на спину — широкую ладонь между лопаток, — и они плавно двинулись среди других танцующих. Платье Гренории струилось за ней, и ткань касалась его мундира, сливаясь в одно тёмное, текучее пятно. Несколько секунд он молчал. Вёл её легко, не глядя под ноги, и Гренория чувствовала, как уверенно его рука направляет её, как привычно они двигаются вместе — будто ничего не изменилось. Потом он сказал, склонив голову чуть ближе, чтобы его голос не утонул в музыке: — Я не ошибся, да? — В чём? — спокойно спросила Гренория. — В том, что мистер и миссис Спеллман сейчас пытаются прожечь тебе спину взглядом. Она тихо выдохнула. Выдох получился коротким, почти незаметным. — Пытаются. Пол на секунду повернул голову. Его взгляд скользнул через несколько столиков, туда, где сидели Джон и Виктория — прямые, неподвижные, как изваяния, в своих идеальных мантиях. Виктория смотрела на танцующих, и её лицо было спокойным, только пальцы на бокале чуть сжались. — И что случилось? — спросил Пол, возвращая взгляд к Гренории. — Ничего нового, — сказала она. — Они пришли объяснить Молли, что меня лучше изолировать. На всякий случай. Пол тихо усмехнулся. Усмешка вышла сухой, без веселья. — Очень семейно. — Молли объяснила им, что она об этом думает. — Хотел бы я это увидеть. — Поверь, это было впечатляюще. Они сделали ещё один поворот. Музыка мягко вела их по кругу, и где-то рядом проплыла пара — Флер с отцом, её платье сияло в свете свечей, и Гренория на секунду залюбовалась, как свет переливается на ткани. — И чем всё закончилось? — спросил Пол. Гренория чуть пожала плечами. Движение вышло лёгким, почти небрежным. — Я пожелала им приятного вечера. Небольшая пауза. — И сообщила, что теперь я, кажется, Дамблдор. Пол поднял брови. На его лице мелькнуло что-то — удивление, может быть, или понимание. Он смотрел на неё несколько секунд, ведя в танце, и его рука на спине чуть сильнее прижала её к себе. — Серьёзно? — В завещании Виктории не понравилось, что досталось большинство мне. Он покачал головой — медленно, почти задумчиво. — Ну… если тебе захочется, можешь и Паркер стать. Гренория ухмыльнулась. Ухмылка вышла короткой, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Паркер, ты сейчас со мной заигрываешь? Пол сделал вид, что задумался. Нахмурился, посмотрел в потолок, потом снова на неё. — Нет. Пауза. — Я просто расширяю варианты. Она тихо рассмеялась. Смех был негромким, почти неслышным в музыке, но Пол заметил, как дрогнули её плечи. — Очень щедро. — Я человек практичный. — Да? — Конечно. Представь: фамилия Паркер. Никаких ожиданий. Никаких древних семейных скандалов. Он слегка наклонился ближе, и его голос стал чуть тише. — Очень спокойная жизнь. Гренория покачала головой. Её волосы скользнули по плечам, и на секунду Пол почувствовал запах чего-то лёгкого, цветочного. — Скучно. — Вот именно. Поэтому я и не настаиваю. Музыка затихала, переходя в новую, чуть более быструю мелодию. Пол сделал последний поворот, мягко останавливая её. Его рука соскользнула со спины, но он не отпустил её ладонь — задержал на секунду дольше, чем нужно, и только потом разжал пальцы. — Ты как? — спросил он тихо. Гренория посмотрела на него. Отстранённость из глаз исчезла; осталась усталость и что-то ещё, что он не умел называть. — Нормально, — сказала она. — Буду. Недоумевающая, но и обрадованная Гермиона встала и вместе с Роном присоединилась к густевшей толпе танцующих. — Они теперь вместе, что ли? — спросил сбитый с толку Крам. — Да вроде того, — ответил Гарри. Крам хмыкнул. — Какой смысл, — повторил он, осушая бокал, — быть всемирно известным игроком в квиддич, если всех красивых девушек уже разобрали? Гарри тоже поднялся, невольно усмехнувшись. Свет от свечей падал на лицо Крама, делая его резкие черты ещё заметнее, но в глазах у него была не злость, а скорее досада человека, который привык побеждать, но сейчас оказался не у дел. — Не всех, — сказал Гарри и кивнул чуть в сторону. Крам проследил за его взглядом. Неподалёку от танцевального настила стояла Гренория. Танец с Полом закончился несколько минут назад, и теперь она разговаривала с Полумной и Джинни, скрестив руки на груди, слегка наклонив голову — так, будто слушала и одновременно наблюдала за всем шатром. Полумна что-то увлечённо рассказывала, Джинни смеялась, а Гренория слушала, и её лицо было спокойным, почти отстранённым. Свет фонариков ложился на её волосы серебристым отблеском, и чёрное платье струилось вокруг неё, как тень, которая вдруг стала живой. Крам прищурился. — А она? Гарри пожал плечами: — Свободна. Пауза. Крам ждал, но Гарри не торопился. Он посмотрел на Гренорию, потом снова на Крама. — Но есть нюансы. Крам заинтересованно поднял брови. — Какие? Гарри усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти извиняющейся. — Во-первых, у неё родители… скажем так, не подарок. Они бы с удовольствием спрятали её где-нибудь подальше от всего этого. Он махнул рукой в сторону шатра, где всё ещё гудели гости, звенели бокалы, смеялись, и этот шум казался таким далёким от того, о чём они говорили. — Во-вторых, сама она тоже не из простых. Крам посмотрел внимательнее. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, и его тяжёлый подбородок был напряжён. — В каком смысле? — У неё, скажем так… дар необычный. — Гарри на секунду замолчал, подбирая слова, глядя не на Крама, а куда-то в сторону, где свет фонарей ложился на ткань шатра. — Магия у неё иногда… выходит за пределы того, что обычно ожидаешь. Крам хмыкнул. Звук был коротким, без тени страха — только интерес. — Звучит интересно. Гарри тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. — Да, до тех пор, пока ты не окажешься слишком близко, когда ей станет… тяжело. Он не договорил сразу. Пальцы его всё ещё постукивали по краю стола, но медленнее. — Она держит это под контролем, — добавил он уже спокойнее. — Лучше, чем кто-либо, кого я знаю. Пауза. — Но иногда дело не в контроле. Крам посмотрел внимательнее. Его взгляд стал более собранным — не как у зрителя, а как у человека, который оценивает риск. — Не выглядит опасной, — заметил он, снова взглянув на Гренорию. Она в этот момент чуть склонила голову к Полумне, слушая, и выглядела спокойной, почти отстранённой. Гарри проследил за его взглядом. — В этом и проблема, — сказал он тихо. — Она нормальная, пока ты не забываешь, через что ей приходится держаться такой. Крам не ответил сразу. Он ещё раз посмотрел на девушку — уже иначе, не просто с интересом. — Значит, ты советуешь держаться подальше? Гарри покачал головой. Он смотрел на неё — на то, как она слушает, как чуть сжимаются её пальцы, когда кто-то проходит слишком близко, на ту едва заметную напряжённость, которую замечали только те, кто знал. — Я бы сказал… не относиться к этому как к игре. Пауза. — И понимать, что она сама решает, кого подпускать. Крам усмехнулся. В этот раз — тише. — Я всегда уважал сложные задачи. Гарри чуть выдохнул, почти незаметно. — Это не задача, — сказал он негромко. И уже себе, почти беззвучно, глядя, как Крам направляется через шатёр: — И не то, что можно выиграть. Он сказал это так тихо, что никто не услышал, и сел обратно за стол. Рон, сидевший рядом, поднял голову. — Куда это он? — Подальше, — коротко ответил Гарри. Через минуту Крам остановился рядом с Гренорией. Полумна как раз рассказывала Джинни что-то про гномов, которые «исключительно музыкальны, если их правильно слушать», и её голос звучал ровно, спокойно. Джинни делала вид, что слушает, но Гарри видел, как она краем глаза следит за Крамом. Крам кашлянул. Глухо, почти неуверенно — Гарри никогда не слышал от него такого. Гренория повернулась. Секунду она изучала его — и в лице не было кокетства, только спокойная, оценивающая внимательность. — Виктор Крам. Он кивнул, выпрямился, плечи развернулись. — Мы уже виделись. — Турнир. Бал. Ты тогда смотрел так, будто Поттер украл у тебя кубок. Крам усмехнулся, и усмешка вышла короткой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Возможно. Он чуть склонил голову, свет упал на лицо, сделав его почти театральным. — Ты подруга Гермионы. — Лучшая, — спокойно ответила Гренория. — Я слышала о тебе много историй. Крам поднял бровь — привык, что истории рассказывают о нём, а не ему. — Надеюсь, не только плохих. — Зависит от рассказчика, — сухо сказала она. Джинни тихо фыркнула, и Гарри заметил, как она обменялась взглядом с Полумной. Пол, стоявший неподалёку у края танцевального настила с бокалом, неторопливо развернулся и проводил Крама взглядом — без враждебности, но пристально. Крам посмотрел на Гренорию внимательнее, скользнул взглядом по лицу, по платью, по тому, как она держалась. — Я узнал, что ты свободна, — сказал он наконец. Девушка бросила быстрый взгляд в сторону Гарри, который делал вид, что занят разговором с Роном. Рон что-то рассказывал про метлы неестественно бодрым голосом. — Иногда люди говорят больше, чем нужно. — Но это правда? Гренория чуть склонила голову, изучая его. В глазах — никакого кокетства, только ровное, оценивающее внимание. Крам заметил, что ей приятно, — уголки губ дрогнули, она чуть выпрямилась. — В каком-то смысле. Крам ждал. Она добавила, чуть наклонившись вперёд, чтобы голос не утонул в музыке: — Но есть одна проблема. — Какая? Гренория усмехнулась уголком губ — коротко, почти грустно. — Моё внимание уже занято. Крам нахмурился. Огляделся — быстро, по-спортивному, оценивая пространство. — Я не видел рядом никого. — Он сейчас не здесь. — Пауза. — И я не могу назвать его имя. Крам несколько секунд молчал, глядя ей в лицо. А потом кивнул — точно так же, как она ему минуту назад. — Понимаю. Тогда мне остаётся только пожалеть. Гренория слегка улыбнулась — мягче, почти тепло. — Не стоит. Я слышала, ты привык побеждать. Крам усмехнулся, без горечи. — Иногда. Но я также знаю, когда игра уже закончена. Он кивнул ей — коротко, почти по-военному — и отошёл, растворяясь в толпе гостей. Джинни сразу повернулась к Гренории, глаза блестели: — Ну ты даёшь. У тебя реально кто-то есть. Гренория усмехнулась и покачала головой. Волосы скользнули по плечам, она убрала их привычным, почти автоматическим жестом. Для всех у нее никого нет, не было и не может быть. — Для моей силы жизнь с известным человеком с большим количеством поклонников опасна. Сказано было спокойно, будто она объясняла очевидное. Полумна, стоявшая рядом, задумчиво посмотрела на неё. — Мне кажется, он был бы хорошим партнёром для танцев, — заметила она своим ровным, немного отстранённым голосом. Гренория тихо фыркнула. — Возможно. Она бросила взгляд через шатёр — туда, где сидел Гарри. Он смотрел на неё с видом нашкодившего школьника. Она чуть покачала головой — не зло, скорее устало — и отвела взгляд. — Но некоторые решения принимаются один раз. Гарри всматривался в серьёзное, огорчённое лицо Элфиаса Дожа и ощущал скорее разочарование, чем уверенность. Старый волшебник сидел напротив, теребя край мантии, и его выцветшие глаза смотрели на Гарри с той мягкой, почти просительной тревогой, которая бывает у людей, привыкших верить в хорошее и не знающих, как быть, когда хорошее рушится. Неужели Дож полагает, что всё так легко, что можно просто предпочесть ничему не верить? Неужели он не понимает, что Гарри нужна уверенность, точное знание? Что слова «я уверен, он был хорошим человеком» — это не ответ, когда всё, что ты знал, трещит по швам? Возможно, Дож догадался, что чувствует Гарри, потому что заговорил быстро и озабоченно, наклоняясь вперёд, и его голос стал почти шёпотом: — Гарри, Рита Скитер ужасная… Но договорить он не успел. За соседним столом послышался чей-то смех — звонкий, молодой, и Дож, обернувшись, заметил Гренорию. Она стояла чуть в стороне от танцующих, разговаривая с Джинни и Полумной. Свет золотых фонариков, подвешенных к потолку шатра, скользил по её волосам, и на мгновение лицо её показалось почти таким же спокойным и непроницаемым, как у самого Дамблдора. Та же лёгкая отстранённость, тот же внимательный, чуть насмешливый взгляд из-под полуопущенных век. Дож вдруг оживился. Его лицо, только что озабоченное и встревоженное, просветлело, и он задвигался с такой поспешностью, что чуть не опрокинул бокал. — Простите меня на секунду, — сказал он и поспешно поднялся, направляясь к ней с осторожной, почти почтительной улыбкой. Гарри удивлённо проводил его взглядом. Дож шёл, чуть сгорбившись, его белая мантия путалась в ногах, но он не обращал на это внимания. — Мисс Спеллман… или, прошу прощения, мисс Спеллман? — сказал он, останавливаясь перед Гренорией. Девушка посмотрела на него с ровным, вежливым вниманием. — Просто Гренория. — Разумеется, разумеется… — поспешно сказал Дож, и его руки сделали какой-то неловкий, успокаивающий жест. — Понимаете, дорогая, я знал вашего дедушку почти всю жизнь и… признаюсь, после того, как эта ужасная женщина Скитер начала распространять свои домыслы, я собираю воспоминания людей, которые могли бы рассказать о нём правду. Он говорил быстро и искренне, почти задыхаясь от желания успеть, объяснить, убедить. Его глаза блестели, и Гарри видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край мантии. — Возможно, вы могли бы поделиться чем-нибудь? Любой деталью… каким он был в кругу семьи… Гренория несколько секунд смотрела на него. Лицо вежливое, но в голосе появился холод. — Боюсь, что нет. Дож слегка растерялся. Он переступил с ноги на ногу, и его белая мантия зашелестела. — О… понимаю. Но, возможно, позже… Гренория покачала головой. Движение мягкое, но окончательное. — Нет. — Она выдержала паузу. — Я не обсуждаю своего деда с прессой. Даже если прессой выступает человек, который пишет некрологи. Дож смутился. Его лицо покрылось лёгким румянцем, он замахал руками. — Я вовсе не собирался… Он осёкся, наткнувшись на её спокойный, неподвижный взгляд, и осёкся. Открыл рот, чтобы возразить, — и передумал. Вместо этого кашлянул, поправил воротник, и голос стал ещё тише, просительнее. — Возможно, тогда стоит поговорить с вашей матерью, миссис Спеллман. Она, вероятно, сможет… Гренория тихо усмехнулась — коротко, почти грустно. — Если вы хотите услышать историю о том, сколько ненависти можно уместить в одном разговоре об отце, — тогда вам действительно стоит подойти к ней. — Она спокойно поправила рукав мантии, жест вышел медленным, почти небрежным. — Но я надеюсь, что она всё-таки не растеряла остатки самообладания и ничего вам не скажет. Дож смотрел на неё, явно не зная, что ответить. Его руки опустились, он стоял, слегка ссутулившись, — старый, уставший человек, который только что понял, что ошибся. Гренория добавила уже мягче, но так же твёрдо: — Простите, мистер Дож. Но не нам решать, делиться ли чьей-то жизнью после его смерти. — Она чуть склонила голову. — Даже если этот человек был Альбусом Дамблдором. Дож медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — понимание, может быть, или горечь. — Да… пожалуй, вы правы. Он ещё раз неловко поклонился — так, как кланяются людям, которых уважаешь, но не знаешь, как к ним обращаться, — и отошёл, медленно, чуть сгорбившись, и его белая мантия волочилась по траве. Гарри, наблюдавший за разговором из-за стола, нахмурился. Он смотрел на Гренорию — она стояла, провожая Дожа взглядом, и лицо было спокойным, только пальцы чуть сжались на скрещённых руках. Полумна что-то тихо сказала ей, и она кивнула, не отвечая. Гарри думал о том, что он только что услышал, о её словах про мать, про ненависть, про то, что не нам решать. И о том, что она права. Но это не делало его вопросов менее важными. Гарри подошёл. — Что он хотел? Гренория взяла с подноса бокал сливочного пива. Движение неторопливое, почти ленивое, но Гарри заметил, как она сделала глоток раньше, чем ответила. — То же, что и все. Поговорить о Дамблдоре. Гарри помолчал. Вокруг них шумели гости, кто-то смеялся, звенели бокалы, и этот шум казался чужим, не имеющим к ним отношения. — Ты довольно резко его отшила. Гренория спокойно отпила ещё глоток. Свет золотых фонарей падал на её лицо, делая тени под глазами глубже. — Он пытался вытащить из меня семейные воспоминания. — Он просто хотел защитить память о нём, — сказал Гарри. — Возможно. — Она поставила бокал на стол, и тот глухо стукнул о дерево. — Но это не значит, что я обязана помогать. Гарри нахмурился. Он смотрел на её спокойное лицо, на то, как она стояла — прямая, чуть откинувшись назад, с руками, скрещенными на груди. В её позе было что-то неуловимо знакомое. — Ты говоришь так… будто тебе всё равно. Да я знаю, что ты говорила о ссоре перед смертью, где ты не приняла его решение. Гренория посмотрела на него. Несколько секунд она ничего не отвечала. Музыка заиграла громче, на танцевальном настиле засмеялись Фред и Джордж, кто-то уронил бокал, и послышался звон разбитого стекла. — Гарри, — сказала она наконец. — Что? — Ты правда думаешь, что лучше всех знаешь Альбуса Дамблдора? Гарри замялся. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. — Нет… но я… — Ты знаешь ту часть его жизни, которую он решил тебе показать. — Её голос оставался спокойным, но в нём появилась режущая чёткость. — Это большая разница. Гарри почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Он сжал кулаки, но заставил себя не повышать голос. — Он доверял мне. — Не сомневаюсь. — Пауза. — Он умел выбирать людей. Это прозвучало почти как комплимент, но в голосе Гренории была странная холодность. Гарри нахмурился ещё сильнее. — Ты говоришь так, будто злишься на него. Гренория тихо усмехнулась. — «Будто»? Она посмотрела в сторону танцующих. Золотые фонари отражались в её глазах, и на секунду Гарри показалось, что они стали влажными, но она моргнула, и всё прошло. — Гарри. — Да? — Иногда люди делают что-то… потому что считают это правильным. — Она слегка пожала плечами — движение вышло усталым, почти невесомым. — Даже если это разрушает жизнь другим. Гарри почувствовал, как внутри неприятно кольнуло. Он вспомнил прошлый год. Вспомнил все тайны, все недосказанности, все моменты, когда Дамблдор смотрел на него и не говорил то, что должен был сказать. — Он спасал людей. — Да. — Он боролся с Волан-де-Мортом. — Да. — Тогда в чём проблема? Гренория повернула голову. В глазах полыхнуло — не привычным боевым холодом, а чем-то давним, спрятанным глубоко. Гарри увидел это — и осёкся. Слова, которые он собирался сказать, застряли в горле. — В том, что он всегда решал за всех, — сказала она. Тишина. — Видишь, — тихо добавила Гренория и отвела взгляд первой. Пальцы сжались на скрещённых руках, и она смотрела куда-то в сторону, на танцующих, на белые полотнища шатра, на свет фонарей. — Не переживай. — Её голос снова стал ровным. — Тебе он оставил гораздо более приятные воспоминания, чем мне. Гарри смотрел на неё ещё несколько секунд. На спокойное лицо, на тени под глазами, на то, как она держалась — прямо, почти вызывающе, будто боялась, что если согнётся, то не сможет выпрямиться снова. — Ты всё равно его любила. Гренория чуть улыбнулась. Очень устало. — Это и есть проблема. — Она повернулась к танцующему залу, где кружились пары, где смеялись гости, где всё было так, как должно быть на свадьбе. — Любить человека, который постоянно играет в шахматы чужими жизнями, — довольно странное чувство. Музыка сменилась, гости зааплодировали. Кто-то из близнецов крикнул что-то про тост, и толпа ответила смехом. Гренория стояла, глядя на всё это, и её лицо было спокойным. — Особенно если однажды понимаешь, что ты тоже была фигурой. Она сказала это тихо, почти шёпотом, и Гарри не был уверен, что расслышал правильно. Но переспрашивать не стал. Он просто стоял и смотрел на неё — и, кажется, впервые за весь разговор она встретилась с ним глазами и увидела: он не спорит. Просто видит. От этого стало чуть легче — или чуть тяжелее, она не разобрала. В этот момент из толпы выбралась Гермиона. Её лицо было красным, волосы растрепались, и она шла, слегка прихрамывая на одну ногу. Она тяжело опустилась на стул рядом с Гарри, стягивая туфли и растирая ступни. — Всё, больше танцевать не могу, — пропыхтела она. — Рон пошёл сливочное пиво искать. Странно, я только что видела, как Виктор летит на всех парусах от отца Полумны, похоже, они повздорили… Гренория подошла к столу и села рядом, откинувшись на спинку стула. Её лицо снова было спокойным, только пальцы чуть дрожали. — Ксенофилиус способен довести до отчаяния кого угодно, — сухо заметила она. Гермиона уже собиралась что-то ответить, но вдруг всмотрелась в лицо Гарри и понизила голос: — Гарри, у тебя всё в порядке? Гренория тоже повернула голову. Взгляд у Гарри был слишком напряжённым. Она тихо сказала: — Поттер? Он открыл рот, будто собираясь что-то сказать. Но в этот момент над танцевальным настилом раздался резкий треск.