Дикая магия

Гарри был уверен, что, раз уж Кикимеру удалось удрать из кишащего инферналами озера, поимка Наземникуса займёт у него самое большее несколько часов, и всё утро он слонялся по дому, переполняясь радостными предвкушениями. Однако утром Кикимер не вернулся. Гарри просыпался каждый час, прислушиваясь к звукам внизу, к скрипу половиц, к шороху в коридоре, но везде было тихо. Только пыль медленно оседала на старую мебель, и солнце, пробиваясь сквозь закопчённые окна, тянуло по комнатам длинные, серые полосы. К полудню — тоже. Гарри стоял у окна в гостиной, глядя на площадь, где с утра появились две тёмные фигуры. Они не двигались, не разговаривали, просто стояли, и это неподвижное ожидание было хуже любой погони. Рон пытался его отвлечь, предлагал сыграть в шахматы, но Гарри только качал головой. К ночи Гарри уже испытывал разочарование и тревогу, а ужин, состоявший главным образом из заплесневелого хлеба, который Гермиона безуспешно пыталась трансфигурировать самыми разными способами, настроения не улучшил. Хлеб лежал на тарелке серыми, влажными ломтями, и зелёная плесень на краях казалась почти светящейся в тусклом свете кухонной лампы. — Это невозможно, — устало сказала Гермиона, опуская палочку. Её руки дрожали от напряжения, и она тёрла запястья, разминая затёкшие мышцы. — Я уже десятый раз пробую. — Может, это не хлеб, а крестраж, — предположил Рон, разглядывая ломоть, который держал на вытянутой руке, как опасный предмет. — И он просто сопротивляется уничтожению. Гермиона бросила на него взгляд. Она потёрла глаза тыльной стороной ладони и не стала спорить. Молча смотрела на хлеб. — Очень смешно. — Я серьёзно, — сказал Рон, переворачивая ломоть и заглядывая ему с другой стороны. — Он уже начал плесенью защищаться. Гренория сидела у стола с толстой книгой по зельям, найденной на одной из полок дома Блэков. Книга была старой, в потёртом кожаном переплёте, и страницы её пахли плесенью и временем. Она молча наблюдала за происходящим уже несколько минут, перелистывая страницы. — Ты пытаешься его трансфигурировать или воскресить? — наконец спросила она, не поднимая головы. Гермиона устало провела рукой по лицу. Под глазами у неё залегли тени, и она сидела, ссутулившись, не та — всегда такая собранная, прямая. — Сделать его съедобным. Гренория посмотрела на хлеб. Серые ломти лежали на тарелке, и в свете лампы плесень казалась почти бархатистой. — Это смелая цель, — сказала она с лёгкой усмешкой в голосе. Рон поднял ломоть к свету, разглядывая его на просвет. — Он на меня смотрит. — Рон. — Я клянусь, там есть глаза. Гренория закрыла книгу. Том глухо стукнул о деревянную столешницу, и она поднялась, отодвигая стул. — На кухне есть котёл? Гермиона моргнула. Её лицо, только что усталое и рассеянное, стало внимательным. — Есть… но зачем? — Я приготовлю что-нибудь. — Из чего? — удивился Рон, всё ещё держа ломоть на весу. — Из того, что найдётся. — Это звучит как начало плохой истории. Гренория стояла у плиты, медленно помешивая содержимое котла длинной ложкой. В нём варилось что-то простое — суп из сушёных овощей и крупы, найденных в кладовой. Крупа была старой, овощи потеряли цвет и запах, но в горячей воде они снова оживали, наполняя кухню тем особенным, тягучим ароматом, которого так не хватало в затхлом, пыльном доме. Но движения её были точными и размеренными. Ложка шла по кругу, не задевая стенок, и пар поднимался ровно, без брызг. Три оборота по часовой стрелке… Она чуть наклонила ложку, проверяя густоту. Если закрыть глаза, можно было почти услышать холодный голос за спиной. Тот самый, который звучал в подземельях Хогвартса, когда она впервые взяла в руки нож для резки корней, когда перепутала порядок ингредиентов, когда торопилась и ошибалась. «Если вы продолжиете мешать так же небрежно, мисс, состав расслоится.» Она едва заметно усмехнулась. Уголки губ дрогнули — только на секунду, но этого хватило, чтобы в груди стало чуть теплее. — Хорошо, профессор, — пробормотала она себе под нос. — Что? — спросил из дверного проёма Рон. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на котёл с подозрительным интересом. — Ничего. Она добавила в котёл сушёный тимьян. Щепоть, рассыпанная между пальцами, упала в кипящую воду, и запах стал глубже, насыщеннее. Щепоть… медленно… Суп пах уже гораздо лучше, чем всё, что они ели последние два дня. Гренория машинально убавила огонь, проверяя, чтобы кипение было ровным, без рывков. Он ведь вообще не учил готовить, — мелькнула мысль. — Он учил зельям. И всё же, если представить, что перед тобой не суп, а зелье — становится проще. Понятнее. Есть порядок. Есть действия. Есть результат. И мысли перестают метаться. Она снова провела ложкой по краю котла. Ровно. Спокойно. Это помогало. Она на секунду посмотрела в окно. Сквозь щель в занавеске были видны две тёмные фигуры на площади. Они стояли там уже второй день — неподвижные, чёрные, как изваяния. Уличные фонари давно погасли, но в сером предрассветном свете их силуэты были видны отчётливо. Девушка задержала взгляд на мгновение дольше, чем нужно. Один из них чуть повернул голову — или ей показалось? Она не стала всматриваться. Потом отвернулась. — Переживаешь, что они следят? — тихо спросила Гермиона, появившись в дверях кухни. Она стояла, обхватив себя руками, и её лицо было бледным. Гренория на секунду замерла, затем снова начала медленно помешивать суп. — Они и так следят, — спокойно ответила она. Гермиона подошла ближе и тоже посмотрела в окно. Её пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Думаешь, они понимают, что мы здесь? — Нет, — сказала Дамболдор. — Иначе их было бы больше. Она бросила в котёл ещё щепоть трав. Рон снова заглянул в кухню, привлечённый запахом. — Ого… — сказал он. — Я начинаю подозревать, что мы теперь днями будем пить какие-то зелья. — Это суп, — спокойно сказала Гренория. — Ты уверена? — Да. Рон осторожно заглянул в котёл. Пар поднимался ровно, и на поверхности бульона плавали крупинки овощей. — Подозрительно выглядит как зелье. — Тогда не пей. — Нет-нет, я не настолько глуп. Он попробовал ложкой. Поморщился — обжёг язык, — но потом прищурился, прислушиваясь к вкусу. — Хм. Попробовал ещё раз, уже осторожнее. — Хм! Гермиона скрестила руки. — Рон. — Я проверяю безопасность. Он взял миску и пододвинул её к себе, не дожидаясь приглашения. — Ладно, официально заявляю: если это зелье, я согласен пить его каждый день. — Это обычная еда. — Тогда тем более. Он сел за стол, пододвигая тарелку поближе. — Просто хочу уточнить: ты случайно не добавила туда что-нибудь, чтобы мы перестали ныть? — Нет. — Жаль. Гренория сняла котёл с огня и начала разливать суп по мискам. Сама она почти не ела — просто сидела у стола с книгой, иногда поглядывая на котёл. Она налила себе совсем немного, поставила миску рядом и снова открыла книгу, не притрагиваясь к еде. Рон уже доедал вторую миску. Он ел быстро, почти жадно, и Гермиона, глядя на него, впервые за день улыбнулась. — Ладно, — признал он, отодвигая пустую тарелку. — Если мы переживём войну, Гренория открывает столовую в Хогвартсе. — Тогда ученики будут ходить только на зелья, — сказала Гермиона. — Отлично! — сказал Рон. — Наконец предмет, где есть еда. Соседство с Пожирателями смерти лишь усилило в доме номер двенадцать зловещие настроения. Серый свет, пробивавшийся сквозь закопчённые окна, ложился на стены длинными, косыми полосами, и даже днём в комнатах было сумрачно, как перед грозой. Со времени появления Патронуса мистера Уизли из внешнего мира никаких вестей на площадь Гриммо не поступало, и напряжение начинало сказываться на всех. Рон, беспокойный и раздражительный, обзавёлся неприятной привычкой играть с делюминатором, не вынимая его из кармана. Щелчок, и свет гас — щелчок, и свет возвращался. Монотонный, дергающий ритм, который уже начинал действовать на нервы сильнее, чем полная тишина. Особенно сильно это действовало на нервы Гермионе, которая в ожидании Кикимера читала «Сказки барда Бидля», и потому то и дело гаснувший и загоравшийся свет её нисколько не радовал. Она сидела в кресле, поджав ноги, и каждый раз, когда комната погружалась в темноту, поднимала голову и смотрела на Рона с выражением, которое обещало скорый и неизбежный взрыв. Гренория сидела за столом, разбирая содержимое своей сумки. Делала она это скорее машинально — просто чтобы занять руки. Флаконы с зельями выстроились ровным рядом, книги легли стопкой у стены, перевязочные материалы отправились в отдельный карман. Она работала медленно, аккуратно, но в движениях её не было той сосредоточенности, которая была ей свойственна — только усталость и желание чем-то занять руки, чтобы не думать. — Да перестань ты, наконец! — закричала Гермиона на третий вечер отсутствия Кикимера, когда из гостиной в очередной раз вытянуло весь свет. Книга хлопнула, и она вскочила с кресла, сжимая «Сказки» в руке. — Извини, извини! — отозвался Рон и, щёлкнув делюминатором, вернул свет обратно. Лампы вспыхнули, и в комнате снова стало светло. — Это я машинально. — Может, лучше найдёшь себе какое-нибудь полезное занятие? — Какое? Детские сказочки читать? — Рон, эту книгу оставил мне Dамблдор… — Ну а мне он оставил делюминатор, так, наверное, я должен им как-то пользоваться! Гренория тем временем достала из сумки тёмную тетрадь. Кожаный переплёт был старым, гладко затёртым на углах, словно её не раз брали в руки и не раз откладывали с мыслью вернуться позже. Когда она положила её на стол, та легла тяжело, с глухим стуком, неожиданно громким в полутьме комнаты. Гарри обернулся на звук. Он сидел у окна, где серый дневной свет расползался по подоконнику тусклой полосой, и смотрел вниз, на площадь, где уже второй день неподвижно стояли чёрные фигуры. Лицо у него было бледное, напряжённое, с тем выражением усталой настороженности, которое в последнее время почти не сходило с него. Девушка раскрыла тетрадь и быстро пролистнула первую страницу. Потом вторую. Потом третью. Пусто. Ни строчки. Ни следа чернил. Только пожелтевшая бумага, сухая, старая, равнодушная. Она нахмурилась и подняла голову. — Гарри. Он оттолкнулся от подоконника и обернулся к ней. — Что? Гренория чуть приподняла тетрадь, словно предъявляла улику. — Зачем ты положил это обратно в мою сумку? Он моргнул. — Я? — Не делай вид, что не понял. Гарри уже подошёл ближе. На лице его мелькнуло искреннее недоумение. — Я ничего не клал. — Очень смешно. — Гренория, я серьёзно. Она ещё несколько секунд смотрела на него, не отводя глаз, как будто проверяла не слова, а саму интонацию, малейший сдвиг лица, любую неточность. Потом медленно выдохнула и опустила взгляд. — Понятно. Она бросила тетрадь обратно на стол. Та глухо ударилась о дерево, и в ту же секунду страницы внутри дрогнули. Медленно, неестественно, они начали переворачиваться — одна за другой, без сквозняка, без прикосновения. Бумага зашелестела сама собой. Тетрадь раскрылась на середине, и на чистом, ещё секунду назад пустом листе начали проступать чернила.Сначала бледные, словно проступающие сквозь воду. Потом темнее. Увереннее. Буква за буквой, строка за строкой. Аккуратный, безупречно узнаваемый почерк. Гренория резко наклонилась вперёд. Пальцы её вцепились в край стола так сильно, что ногти скользнули по дереву. Гренория, если эта тетрадь снова оказалась у тебя в руках, значит, моя маленькая предосторожность всё же оказалась небесполезной. Я подозревал, что ты попытаешься избавиться от неё. Твоя мать поступила бы так же. Упрямство — одна из тех семейных черт, которые передаются у нас с завидной исправностью. У неё дёрнулся угол рта. Конечно. Семья. Всегда семья. Всегда этот тон — мягкий, почти тёплый, будто он имеет право говорить о них так, будто не с его руки в этой семье поколениями оставались одни недоговорённости, тайны и покалеченные люди. Пальцы Гренории медленно сжались. Стакан с водой, стоявший рядом, тихо звякнул о столешницу — звук был тонким, почти незаметным, но в комнате, где даже шорох страниц казался слишком громким, он прозвучал резко, как треск льда. Чернила продолжали ложиться на бумагу, спокойно, неторопливо, как будто у тетради и у того, кто писал через неё, было в запасе всё время мира. Я также предполагаю, что к тому моменту, когда ты читаешь эти строки, мир стал значительно менее спокойным, чем мне бы хотелось. Твоя мать долгие годы старалась держать тебя подальше от всего, что связано со мной. И я не могу сказать, что полностью её за это виню. Не может. Как великодушно. Перед глазами вспыхнуло белое полотно шатра в «Норе», цветы, огни, натянутые улыбки гостей, а потом — мать, стоящая напротив с тем самым лицом, на котором не было ни тепла, ни сомнения. Отец, говорящий о ней так, будто обсуждает не человека, а риск. И этот ровный, ужасающе спокойный тон: будто её уже не спрашивали, будто решение давно принято и остаётся только привести его в исполнение. Её нужно изолировать. Мы просто хотим защитить её. Как будто можно называть клетку защитой и ждать, что человек сам войдёт в неё добровольно. Гренория медленно втянула воздух. Он вошёл в грудь с трудом. Комната вдруг показалась теснее, чем была минуту назад. На странице уже появлялись новые строки. Когда тебе было семь лет, ты впервые оказалась в Британии. И тогда, к моему удивлению, Виктория допустила небольшую трещину в той стене, которую столь тщательно строила все эти годы. Ты увидела меня. Я хорошо помню твой взгляд в тот день — настороженный, серьёзный, почти обвиняющий. Ты смотрела на меня так, будто пыталась решить, по какому праву этот странный старик улыбается тебе с видом человека, давно знающего ответ на вопрос, которого ты ещё не задала. После этого мы начали переписываться. Насколько мне известно, Виктория так и не рассказывала тебе обо мне. Для неё было проще жить так, будто у неё нет отца. Проще. Это слово ударило сильнее, чем должно было. Проще было не рассказывать. Проще было вычеркнуть. Проще было решить за других, что именно им следует знать, а с чем им жить не позволено. Проще было превратить молчание в семейную традицию и потом именовать это заботой. Гренория провела пальцем по ещё влажным строчкам. Чернила размазались, оставив на подушечке серое пятно. Она посмотрела на него несколько секунд, будто и в этом находя что-то раздражающе точное: он писал даже теперь, даже отсюда, а она всё ещё была вынуждена читать. Новые строки проступали уже ниже. Есть ещё одна вещь, о которой ты, вероятно, однажды услышишь не от меня, а от других. Я оставил все свои средства тебе. Я понимаю, что Виктория могла увидеть в этом лишь очередное доказательство того, что я и после смерти продолжаю вмешиваться в её жизнь. Возможно, она права. Стекло в руке Гренории едва слышно треснуло. Тонкая, почти изящная трещина побежала от края вниз, и вода медленно просочилась ей на ладонь, холодная, неприятная, как возвращающий в реальность укол. Гарри поднял голову. — Гренория? Она не ответила. Её взгляд не отрывался от строки, а внутри уже поднималось то самое знакомое, опасное чувство — не вспышка ещё, не срыв, но ледяное сжатие, от которого потом всегда было труднее всего удержаться. Но я сделал это не для того, чтобы управлять вашей судьбой. Я сделал это потому, что подозревал: твоя жизнь окажется значительно сложнее, чем у большинства. И, как это нередко бывало со мной, я снова решил за других людей, что для них будет лучше. Решил. Разумеется. Как всегда. В груди у неё что-то сжалось так резко, что стало почти больно. Она почувствовала это физически — холодный, твёрдый ком где-то под рёбрами, который медленно расползался к горлу. Перед внутренним взглядом вспыхнула башня. Ночь. Ветер. Чёрное небо над Хогвартсом. И голос, который она не смогла бы забыть, даже если бы захотела. Северус Снейп. Его лицо в ту ночь. И заклинание. Не «позволил». Нет. Заставил. Ты не ушёл сам. Тебя загнали туда, откуда не было дороги назад, и назвали это необходимостью. Он даже собственную смерть превратил в чужую обязанность. И твою жизнь тоже. И мою. Ты должна хранить эту тайну. Это было не просьбой. Никогда не было. Это было ещё одно решение, принятое за неё. Ещё один круг, начерченный вокруг неё чужой рукой. Ещё одна граница, за которой ей не позволено было выйти, даже если от этого ломались люди, даже если от этого всё внутри кричало. Стекло в её руке лопнуло окончательно. Осколки брызнули на стол, вода растеклась по тёмному дереву, побежала между книг, к флаконам, выстроенным на краю аккуратным рядом. Один из них качнулся. Гарри вскочил. — Гренория! Она медленно подняла глаза. В них не было слёз. Не было даже боли — по крайней мере той боли, которую видно со стороны. Только холод. Тот самый, который Гарри уже видел. Не раз. В Министерстве, в коридорах, перед боем — в те секунды, когда она вдруг переставала быть просто девушкой его возраста и становилась чем-то собранным, жёстким, почти пугающе спокойным. Не говоря ни слова, она протянула ему тетрадь. Он взял её осторожно, как будто та могла обжечь, и начал читать. Гермиона тут же подошла с другой стороны и заглянула ему через плечо. Чернила продолжали проступать — размеренно, безжалостно, будто автор этого письма и сейчас не сомневался, что будет выслушан до конца. Я не прошу у тебя прощения. И не ожидаю, что ты согласишься с моими решениями. Я лишь надеюсь, что однажды ты сможешь посмотреть на свою мать не только через её гнев. Она любит тебя сильнее, чем ты, возможно, думаешь. И именно поэтому она пыталась держать тебя подальше от всего, что связано со мной. У Гренории вырвался короткий, почти беззвучный вдох — не смех, не всхлип, а что-то между ними, слишком горькое для обоих. Любит. Конечно. Все любят. Просто почему-то у них это всегда выглядит одинаково: тебя отрезают, прячут, лишают права знать, права решать, права выбирать, а потом, когда всё уже сломано, называют это любовью, будто само слово должно что-то исправить. Хлопок вышел резким. Она захлопнула тетрадь так резко, что Гермиона вздрогнула. Чернила оборвались на полуслове. Комната на секунду стала странно тихой. Только вода всё ещё капала со стола на пол. Гренория сидела, сжимая переплёт обеими руками. Костяшки пальцев побелели. На столе лежали осколки стакана, расползалась лужица, медленно подбираясь к краю пергамента, и тетрадь — снова неподвижная, тяжёлая, как будто ничего не произошло. Секунду она просто стояла. Слышно было, как в соседней комнате скрипнула половица, как где-то наверху ветер гулял в каминной трубе, как тяжело дышит Рон, не понимая, что происходит. Свет от лампы падал на её лицо, делая тени под глазами глубже, и Гарри видел, как напряжены её плечи, как сжаты пальцы на тетради. Потом размахнулась и швырнула её через кухню. Тетрадь ударилась о стену — глухо, тяжело, — и упала в тёмный угол, где пыль лежала слоем в палец. Обложка раскрылась, страницы захлопнулись, и она замерла там, серая, невзрачная, как кусок старой, никому не нужной бумаги. Рон подпрыгнул. Его стул скрипнул, и он чуть не опрокинул миску с остывшим супом. — Эй! Что это было?! Гермиона посмотрела на неё тревожно. Книга, которую она держала в руках, опустилась на колени, и она смотрела на девушку так, будто та только что вытащила палочку. — Гренория… Она даже не повернулась. Стояла, глядя в угол, где лежала тетрадь, и её профиль был жёстким, как вырезанный из камня. — Завтра эта дрянь всё равно вернётся. Голос у неё был ровный. Почти холодный. Но Гарри слышал, как в этом холоде что-то дрожит — что-то, что она удерживала с трудом. — Но хотя бы так я могу показать, что не собираюсь это читать. Гарри смотрел на неё несколько секунд. Свет лампы падал на её руки, и он заметил, как они дрожат — мелко, незаметно, но всё же. — Иногда он писал вещи, которые людям было тяжело принять. Гренория тихо усмехнулась. Без веселья. Просто выдохнула, и в этом выдохе было столько горечи, сколько бывает у человека, который слишком долго держал язык за зубами. — О, я уверена. Гермиона осторожно сказала: — Это не значит, что ты должна соглашаться с ним. Дамболдор ничего не ответила. Стояла, глядя в угол, и её пальцы медленно сжимались и разжимались, сжимались и разжимались, как будто она всё ещё держала тетрадь, хотя та лежала далеко. В дальнем углу кухни тетрадь лежала закрытой. Но на её обложке медленно проступали новые строки. Сначала слабо, едва заметно, потом всё ярче — как будто кто-то невидимый писал прямо на коже переплёта, нажимая сильнее, чем нужно. — Не читайте дальше при мне вслух. Голос был тихий. Но в нём было столько холодной злости, что Рон даже шаг назад сделал, наткнувшись на стул. Несколько секунд никто не двигался. Чернила продолжали появляться. Строка за строкой, ровно, спокойно, как будто у них было всё время мира. Гарри смотрел на обложку, и ему казалось, что буквы растут прямо на глазах, заполняя пространство, забирая воздух. Гарри нахмурился. — Гренория… Она не смотрела на них. Смотрела на тетрадь так, будто хотела прожечь её взглядом. Её дыхание было ровным, но Гарри видел, как поднялась и опустилась её грудь — слишком глубоко, слишком медленно. Конечно. Он не закончил. Он никогда не заканчивает. Гарри всё-таки подошёл ближе. Гермиона и Рон тоже. Они стояли у стола, глядя на тетрадь, которая лежала в углу, и чернила на её обложке мерцали в полумраке. Гарри наклонился. Иногда люди стараются убедить других оставить тех, кого они считают опасными. Если Виктория говорила твоим друзьям нечто подобное, я полагаю, она делала это из страха. Страх — плохой советчик. Но он часто заставляет людей говорить о тех, кого они любят, так, будто они уже потеряли их. Рон тихо пробормотал: — Это… Но договорить не успел. На кончике пальца Гренории вспыхнуло маленькое пламя. Оранжевое, живое. Оно горело ровно, не обжигая кожу. Рон замер. Он смотрел на её палец, и его лицо было одновременно восхищённым и испуганным. — Эм… Гренория не сводила глаз с тетради. Пламя на пальце росло, становясь ярче, и в тишине кухни было слышно, как оно потрескивает. Опять. Опять он объясняет. Опять знает лучше. Чернила продолжали появляться. Строки шли одна за другой, и Гарри чувствовал, как слова давят на него, даже не читая их до конца. Я понимаю, что сейчас ты, вероятно, злишься. И подозреваю, что часть этого гнева направлена на меня. Возможно, ты считаешь, что я снова решил всё за тебя. И, если это так, боюсь, ты недалека от истины. Пламя на её пальце стало ярче. Оно пульсировало, разгоралось, и Гарри чувствовал жар даже на расстоянии. — Гренория… — начал он осторожно. Она щёлкнула пальцами. Огонь полетел в тетрадь. Короткая, яркая вспышка — и пламя коснулось страниц. На секунду Гарри показалось, что сейчас всё вспыхнет, что тетрадь сгорит, и от неё останется только пепел. Пламя коснулось страниц. И исчезло. Будто его никогда не было. Рон тихо сказал: — Ну… это было немного пугающе. Тетрадь даже не почернела. Она лежала в углу, на пыльном полу, и на её обложке всё так же мерцали строчки, которые проступали снова и снова, будто ничего не случилось. Чернила продолжали появляться. Я также подозреваю, что ты можешь попытаться уничтожить эту тетрадь. К сожалению, я принял некоторые меры предосторожности. — Конечно, — тихо сказала Гренория. Голос был холодный. Но в нём было что-то ещё — что-то, что Гарри не умел называть. — Конечно, ты принял. Она подошла к стене. Подняла тетрадь. На обложке мерцали строчки. Она резко захлопнула тетрадь. Звук получился громким — хлопнули страницы, скрипнул переплёт, и чернила на обложке разом погасли, будто их выключили. И швырнула её через кухню. Тетрадь описала дугу, ударилась о стену — на этот раз сильнее, — и снова упала в угол. Страницы её раскрылись, потом захлопнулись сами, и она замерла, прислонившись к плинтусу, как выброшенная ненужная вещь. Рон вздрогнул. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел то на Гренорию, то на тетрадь. — Ладно… второй раунд.