Дикая магия

В углу кухни тетрадь лежала неподвижно. Она привалилась к плинтусу, и свет от лампы падал на её потёртую обложку. Пыль медленно оседала вокруг — казалось, она пролежала здесь годы. Но на обложке снова проступали строки. Сначала слабо, едва заметно. Потом ярче, настойчивее — чернила мерцали в полумраке, складываясь в буквы, в слова, в предложения. Гарри, Гермиона и Рон стояли рядом. Гарри наклонился, чтобы разобрать мелкий, аккуратный почерк. Свет лампы упал на его лицо, выхватив напряжённые скулы. Гермиона прижала книгу к груди, побелели пальцы. Рон засунул руки в карманы. Гренория стояла поодаль, скрестив руки. Она не смотрела на тетрадь — смотрела в окно, где сквозь щель в занавеске виднелся край площади и две тёмные фигуры. Пальцы на локтях сжимались и разжимались в такт дыханию. В этот момент снизу раздался глухой удар. Все четверо замерли. Рон перестал дышать. Гермиона вцепилась в книгу. Металлический щелчок. Ещё один. Скрежет цепи — долгий, протяжный. Гарри резко поднял голову. Палочка уже была в руке. — Дверь. Рон схватился за палочку. — Ну конечно. Самое подходящее время. Гренория уже двигалась. Палочка легла в ладонь, и она шагнула к выходу — бесшумно. Тетрадь осталась лежать на полу, забытая. Они быстро спустились по лестнице. Ступени скрипели под ногами, и Гарри казалось, что этот звук слышен на всю улицу. Он отступил в тень под отрубленными головами домовых эльфов и замер. Головы смотрели пустыми глазницами. Рон и Гермиона встали рядом. Рон — чуть впереди, заслоняя Гермиону плечом. Гермиона прижалась к стене, дыхание прерывистое, но палочку держала ровно. Чуть дальше, у стены, остановилась Гренория. Она стояла так, чтобы видеть и дверь, и лестницу, и окно в конце коридора. Дверь отворилась. Человек в мантии вошёл и закрыл за собой дверь. Тяжёлые шаги застучали по каменным плитам, тень вытянулась по стене. Голос Грюма спросил: — Северус Снейп? Пыльный призрак рванулся вперёд, протягивая мёртвую руку. — Это не я убил тебя, Аластор, — негромко произнёс вошедший. Чары разрушились. Пыльная фигура взорвалась серым облаком. Гарри направил палочку: — Не двигаться! Портреты миссис Блэк он совсем забыл: портьеры разъехались с пронзительным скрипом, и её лицо — жёлтое, злое — вырвалось наружу. — Грязнокровки и мерзость, запятнавшая честь моего дома… Рон, Гермиона, Гарри и Гренория сбежали по лестнице. Ступени ходили ходуном. Все четверо направили палочки на неизвестного. Гренория стояла чуть в стороне, но её палочка была направлена прямо в грудь незваного гостя. Рука не дрожала. — Не стреляйте, это я, Римус! — Хвала небесам, — выдохнула Гермиона и опустила палочку. Портьеры снова закрылись. Миссис Блэк замолчала на полуслове. Рон опустил палочку. Гренория — нет. Гарри тоже. — Покажись! — крикнул Гарри. Люпин вышел на свет. Бледный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами. Он держал руки поднятыми — ладони раскрыты, пальцы растопырены. — Я Римус Джон Люпин, оборотень, известный также под прозвищем Лунатик, один из создателей Карты Мародёров, женатый на Нимфадоре Тонкс. И это я научил тебя, Гарри, как создать Патронуса, принявшего затем облик оленя. Он перевёл взгляд на Гренорию и добавил спокойнее: — И, насколько мне известно, Патронус мисс Спеллман принимает форму рыси. Девушка даже не моргнула. Палочка не опустилась. — Не называйте меня так. Люпин нахмурился. Она сказала спокойно: — Я теперь Гренория Дамблдор. На секунду в прихожей стало тихо. Рон первым нарушил молчание: — Ну… это определённо многое объясняет. Люпин внимательно посмотрел на неё, но ничего не сказал. Только медленно опустил руки. — Да, всё в порядке, — сказал Гарри, опуская палочку. — Но надо же было проверить. — Как твой бывший преподаватель защиты от Тёмных искусств, не могу с тобой не согласиться. Они спустились в кухню. Люпин шёл первым, по привычке оглядываясь, проверяя углы, прислушиваясь. В кухне он остановился. Перевёл взгляд с разбросанных флаконов на миски с остывшим супом, на раскрытые книги. — Хм. Посмотрел на пол. В углу, прислонившись к плинтусу, лежала раскрытая тетрадь. Чернила на страницах мерцали. — Я что-то пропустил… или это тетрадь только что пыталась убежать? Рон фыркнул. — Почти. Вообще-то мы пытались её поджечь, швырнуть в стену и игнорировать. Но пока она выигрывает. Гермиона села на стул. — Это… сложная история. — Я начинаю догадываться. Гренория молча подошла, подняла тетрадь с пола и захлопнула её. Резко. — Она не горит. Рон развёл руками: — Мы проверяли. Люпин сказал: — Похоже на стиль Альбуса. Он был завёрнут в тёмную дорожную мантию, выглядел усталым — лицо серое, глаза ввалились. Но видеть их был рад. Переводил взгляд с одного на другого. — Значит, от Северуса пока ни слуху ни духу? — спросил он. Имя прозвучало спокойно. Гренория на секунду подняла глаза. Пальцы чуть сильнее сжали палочку. Гарри ответил раньше: — Нет. Что происходит? Все целы? — Да, — сказал Люпин. — Только за всеми следят. Да и тут, на площади, маячит парочка Пожирателей смерти. — Мы знаем, — сказал Рон. Гренория добавила: — Они стоят там уже третий день. Люпин посмотрел на неё внимательнее. — Значит, вы их тоже заметили. — Трудно не заметить. Они стоят прямо напротив дома и делают вид, что рассматривают фонари. Рон хмыкнул: — Один из них вчера минут десять пытался изобразить, что читает газету вверх ногами. — Мне пришлось трансгрессировать точно на верхнюю ступеньку крыльца, к самой двери, иначе они бы меня засекли, — продолжил Люпин. — Они не знают, что вы здесь, а то, уверен, их было бы больше. Пожиратели расставлены по всем местам, хоть как-то связанным с тобой, Гарри. Пойдём вниз, мне многое нужно вам рассказать, да и я хочу узнать, что с вами было после того, как вы покинули «Нору». Гренория заняла место на краю стола, почти в тени. Тетрадь лежала рядом — она машинально отодвинула её подальше. — Я был тут рядом три дня назад, но мне пришлось стряхивать с хвоста Пожирателей смерти, — сказал Люпин. — Так вы направились со свадьбы прямо сюда? — Нет, — ответил Гарри. — Сюда мы направились после того, как столкнулись в кафе на Тоттенхэм-Корт-роуд с парой Пожирателей. Люпин выплеснул большую часть сливочного пива себе на грудь. — Что? Рон сказал: — Реакция примерно такая же была и у нас. Они рассказали ему о случившемся. Гарри говорил быстро, пропуская детали, но Гренория слушала внимательно и наблюдала за Люпином. Она видела, как он побледнел, когда они дошли до того момента, как Долохов выстрелил в Рона, как его пальцы сжались на кружке. Когда рассказ закончился, Люпин выглядел сильно напуганным. — Но как им удалось отыскать вас с такой быстротой? Проследить того, кто трансгрессирует, невозможно, если только не вцепиться в него в последний момент. — Однако и на то, что они просто гуляли по Тоттенхэм-Корт-роуд, не похоже, верно? — сказал Гарри. — Мы вот подумали, — неуверенно произнесла Гермиона. — А вдруг на Гарри всё ещё распространяется Надзор? — Это невозможно, — сказал Люпин. Рон гордо выпятил грудь. Гренория сказала, не поднимая головы: — К тому же, если бы он был под Надзором, Пожиратели уже стояли бы у нас в кухне. Люпин кивнул. — Именно. И всё же я не понимаю, как им удалось проследить вас до Тоттенхэм-Корт-роуд. Меня это тревожит. Гарри покачал головой. — Расскажите, что произошло после нашего ухода. — В общем-то, нас спас Кингсли, — сказал Люпин. — Благодаря его предупреждению большинство гостей трансгрессировали ещё до их появления. — Кто это был? — перебила Гермиона. — Пожиратели смерти или люди из Министерства? — Смешанная компания. Люпин продолжал рассказывать: как они разбегались, как Молли кричала на Джинни, как Фред и Джордж отбивались заклинаниями. Как Артур получил лёгкое ранение. Как Тонкс вытащила его из-под обломков. Когда он упомянул Скримджера, в комнате стало тихо. Люпин рассказал, как нашли тело, как пытали министра перед смертью, как он не выдал никого. Гренория опустила взгляд на свои руки. Она не любила Скримджера. Помнила его холодный взгляд, его вопросы, его тяжёлое присутствие в Норе. Но даже ей стало неприятно от мысли, что его пытали. — Значит, они действительно не знают, где Гарри, — сказала она. — Пока нет, — ответил Люпин. — Это ненадолго. Рон посмотрел на неё. — Ты умеешь подбадривать людей. — Я просто говорю правду. Люпин вытащил из-под мантии газету — мятую, с тёмными пятнами на краях. — Вот. Ты всё равно рано или поздно узнал бы. Гарри развернул её. Свет лампы упал на первую страницу. РАЗЫСКИВАЕТСЯ ДЛЯ ДОПРОСА ОТНОСИТЕЛЬНО ОБСТОЯТЕЛЬСТВ СМЕРТИ АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА На первой странице была его фотография — старая, с прошлого года. Он улыбался. Гермиона и Рон вскрикнули. Рон выругался. Гренория взяла газету из его рук. Быстро пробежала глазами заголовок, первые строки. — Предсказуемо. Бросила газету обратно на стол. — Они всегда сначала уничтожают символ. Люпин посмотрел на неё внимательно. Гермиона перевернула страницу и прочитала вслух: — «Министерство магии ввело обязательную регистрацию маглорожденных». Рон вскочил. — Люди такого не допустят! — Уже допустили, — тихо сказал Люпин. Гренория смотрела в огонь. Пальцы медленно постукивали по столу — раз, два, три — единственное, что выдавало её напряжение. Когда разговор дошёл до Хогвартса, она впервые подняла голову. — Значит, теперь они будут проверять родословную всех учеников? — Да, — сказал Люпин. — Прекрасно. Значит, половина школы окажется под угрозой ещё до того, как успеет открыть учебник. Рон сказал: — Я начинаю ненавидеть Министерство. — Поздновато. Люпин посмотрел на Гарри. — Гарри… у Ордена сложилось впечатление, что Дамблдор поручил тебе некую миссию. Гарри сказал: — Поручил. Гренория, Рон и Гермиона знают о ней и идут со мной. Люпин провёл рукой по лицу. — Ты можешь посвятить меня в подробности? — Не могу, Римус. — Я мог бы отправиться с вами. Гренория резко подняла голову. Гермиона сказала: — А как же Тонкс? — Тонкс в полной безопасности, — ответил Люпин. — Она сейчас у своих родителей. Что-то непонятное чуялось в его тоне, почти холодное. Мысль о том, что Тонкс будет сидеть у родителей, казалась странноватой — она состояла в Ордене и, насколько знал Гарри, предпочитала находиться в самой гуще событий. — Римус, — неуверенно произнесла Гренория. — У вас всё в порядке… ну, вы понимаете… между вами и… — Спасибо, всё хорошо, — с подчёркнутой резкостью ответил Люпин. Гермиона порозовела и опустила глаза. Повисла ещё одна неловкая пауза. А затем Люпин сказал с видом человека, признающегося в чём-то ему неприятном: — Тонкс ждёт ребенка. Гермиона вскрикнула. — Ой, как здорово! — Великолепно! — сказал Рон. Гарри сказал: — Поздравляю. Дамболдор молчала несколько секунд. Она смотрела на Люпина, на его бледное лицо, на сжатые пальцы, на то, как он сидит, чуть ссутулившись, будто под тяжестью невидимого груза. Потом тихо сказала: — Поздравляю, Римус. Люпин посмотрел на неё. Она добавила спокойно: — Это хорошая причина не делать глупостей. Рон нахмурился. — В смысле? Гренория посмотрела прямо на Люпина. — В смысле не бросать беременную жену ради похода в неизвестность. Она почувствовала, как внутри что-то поднимается, что-то другое, более тёмное, более тяжёлое. Зависть. Не к ребёнку. Не к Тонкс. К самому факту. К тому, что можно иметь — и отказаться. К тому, что можно бояться — и всё равно пробовать. А она даже не может попробовать. Потому что если попробует — его убьют. Она сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Люпин заговорил быстрее, чем следовало, словно перешагивая через сказанное. — Так вы принимаете моё предложение? Могут четверо обратиться в пятерых? Не думаю, что Дамблдор был бы недоволен. В конце концов, он сам выбрал меня преподавать вам защиту от тёмных искусств. И должен сказать, что, по-моему, нам придётся столкнуться с такой магией, какой никто ещё не видел и даже вообразить не мог. Он говорил быстро, почти торопливо, и Гренория заметила, как его пальцы барабанят по столу — нервно, не в такт словам. Это было бегство. Она узнала его сразу — потому что сама умела так же. Рон и Гермиона посмотрели на Гарри. Гарри сказал медленно: — Просто… для полной ясности. Вы хотите оставить Тонкс у родителей и уйти с нами? — Ей там ничто не грозит, родители позаботятся о ней, — ответил Люпин. Его голос прозвучал так, будто вопрос был уже решён. Но Гренория видела, как дёрнулась его щека, как побелели костяшки на сцепленных руках. — Гарри, я уверен, Джеймс хотел бы, чтобы я был рядом с тобой. Гарри покачал головой. — А вот я этого не хочу. И совершенно уверен, что отцу было бы интересно узнать, почему вы решили быть рядом со мной, а не со своим ребенком. Люпин побелел. — Ты не понимаешь. — Так объясните. Люпин резко сказал, и его голос сорвался: — Я совершил ошибку, женившись на Тонкс. Я сделал это вопреки рассудку и с тех пор страшно жалею об этом. Слово «ошибка» ударило слишком точно. Не по Люпину. По ней. И по тому, что она не могла произнести даже мысленно до конца. Перед глазами на секунду вспыхнуло: тёмный коридор, чёрная мантия, рука, которая не касается — потому что нельзя. Последняя встреча за десять минут. До башни. Теперь — редкие пять. И даже в них он держит расстояние. Ты считаешь это ошибкой? Ты называешь это ошибкой? Ты, у которого есть всё, что я никогда не смогу даже попробовать? У меня есть всего минут пять раз в две недели. И даже в них он держит расстояние. — Ошибку, — повторила она тихо. Но Люпин уже говорил дальше, не слыша её, не видя никого, только свою собственную, давно выношенную боль. — Понятно, — сказал Гарри, и его голос был ледяным. — И потому вы собираетесь бросить её с ребенком и сбежать с нами? Люпин вскочил. Стул с грохотом опрокинулся, ударившись о каменный пол. — Ты не понимаешь, что я сделал со своей женой и своим ещё не родившимся ребенком! Я не должен был жениться на ней! Я обратил её в прокаженную! Он пнул стул, и тот отлетел к стене. — Ты всегда видел меня только среди членов Ордена или в Хогвартсе, под опекой Дамблдора! И не знаешь, как относится к тварям вроде меня волшебное сообщество! — Римус. Голос Гренории был тихий. Люпин даже не посмотрел на неё. Он смотрел на Гарри, и его слова летели, как заклинания, каждое тяжелее предыдущего. — Узнав о моей болезни, со мной и разговаривать-то перестают! Ты понимаешь, что я натворил? Даже её родные пришли от нашего брака в ужас! Да и какие родители захотели бы, чтобы их дочь вышла замуж за оборотня? В голове девушки роились сотни тысяч мыслей. Я выбираю убийцу моего деда, того, кого вы все будете ненавидеть, и мне всё равно. Я готова на это. Я просто хочу быть с ним. А Тонкс? Дамболдор видела, как тяжело ей было последнее время до брака. Как она упорно доказывала Люпину, что может быть с ним. Да, Снейп её отталкивал. Но Гренория была уверена: если бы зашло так далеко до брака, он никогда бы так не сказал… Это вызвало новую волну ненависти — захотелось просто подойти, ударить или сделать что-то, чтобы Люпин пришёл в себя. Не подходите ближе. Это приказ. Голос в голове пытался остановить её. Девушка шагнула вперёд. Её шаги были бесшумными, но каждый отдавался в груди Гарри, как удар. — Интересно. Люпин повернул голову. — Люди знают, кто вы. Она смотрела прямо ему в глаза. — И всё равно выбирают вас. Она сделала ещё шаг. — Но вы почему-то решили, что лучше них понимаете, что для них правильно. Люпин стиснул зубы. — Ты ничего не понимаешь— — Нет. Она слегка наклонила голову. — Я понимаю прекрасно. Она уже не просто злилась. Она завидовала. Не человеку. Возможности. Праву быть рядом. Праву сказать. Праву выбрать и остаться. И это было хуже любой злости. Он продолжил, словно её не было. Его голос стал выше, и в нём слышалась истерика, которую он пытался подавить. — А ребенок… ребенок… Подобные мне обычно не размножаются! Уверен, он родится таким же, как я! Гренория стояла, и её лицо было неподвижным. Только пальцы, сжатые на столе, побелели. Она медленно сказала: — И что? Люпин посмотрел на неё с раздражением. — И то, что я обрёк его на жизнь чудовища! Она усмехнулась. Это была не улыбка — оскал. — Существовать и знать, что тебя лучше бы не было. У Гренории на секунду остановилось дыхание. Она стояла, и её лицо было белым, как бумага. Перед глазами вспыхнуло: Она опасна. Её нужно изолировать. Это ошибка. Она медленно усмехнулась. Он перешёл все черты, все линии. Удивительно, как человек, которого она уважала за его борьбу и силу воли, так низко упал. — Вы называете чудовищем собственного ребенка. Она сделала ещё шаг. — До того как он родился. Замечательное начало отцовства. Люпин резко сказал, и его голос сорвался на крик: — Ты не знаешь, о чём говоришь! — Правда? Центр. Голос в голове стал тише. Спокойнее. Но не мягче. Ещё чуть-чуть — и магия начнёт выходить из-под контроля. Ты его слушаешь. Или слушаешь себя? Она сжала пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь — боль отрезвила, вернула в комнату, к свету лампы, к запаху остывшего супа, к лицу Люпина, который стоял перед ней, красный, растерянный, чужой. — Потому что, видите ли, я отлично знаю, каково это — когда тебя считают ошибкой. Рон дёрнулся. — Когда люди решают, что ты слишком опасна, чтобы быть частью их жизни. — Когда проще объявить тебя проблемой и закрыть где-нибудь подальше. Она смотрела на Люпина, но видела других. Видела родителей, которые смотрели сквозь неё, как сквозь стекло. Видела их спины, уходящие в темноту коридора. Видела свои руки, которые дрожали, когда она впервые поняла, что её боятся. Гермиона тихо сказала: — Гренория… — Так что не надо рассказывать мне про трагедию быть чудовищем. Я живу с этим всю жизнь, без обращения раз в месяц и выбора быть другой, я могу умереть в любую секунду. Она стояла, и её руки дрожали. Гарри почувствовал, как где-то глубоко, на грани восприятия, начинает пульсировать магия. Люпин шагнул к ней. Его лицо было перекошено. — Я не собираюсь слушать нравоучения от— — Я предполагаю, что вы считаете себя отчаянным сорвиголовой, — перебил Гарри. — И хотите занять место Сириуса. — Гарри, перестань! — вскрикнула Гермиона. Но Гарри продолжал. — Я никогда не поверил бы, что человек, научивший меня сражаться с дементорами, трус. Люпин выхватил палочку. Удар. Гарри отбросило через кухню. Он ударился о стену, и штукатурка треснула, осыпаясь белой пылью. Бокалы на полке звякнули, и один из них упал, покатился по столу. Гренория дёрнулась вперёд. Её палочка оказалась в руке раньше, чем кто-то успел моргнуть. Рон едва успел схватить её. — Стой! Люпин тяжело дышал. Палочка в его руке дрожала. Он посмотрел на Дамболдор. — Мерлин… да ты говоришь прямо как Нюниус. Тишина. Гренория замерла. Слово ударило резко. Не по ней. По нему. По человеку, который каждый день идёт туда, где его могут убить. По человеку, которого она не может даже защитить вслух. По человеку, которого нельзя назвать. И именно это стало последней точкой. Хватит. Голос в голове был резким. Жёстким. Она слышала его отчётливо, как всегда, когда он был нужен — холодный, ровный, без паники. Не сейчас. Не при нём. Не здесь. Но она уже не хотела держать себя под контролем. Он перешёл черту. Ту черту, за которой Люпин ничего не понимал и не знал. Гренория за доли секунды вспомнила эту кличку — тогда, на кухне, Сириус тоже сказал это слово. Тогда она направила огонь на Сириуса. Но у крёстного Гарри было оправдание — он делал это ради Гарри… Люпин же сейчас задевал не Снейпа, а её. Зная, что случилось, зная, кто убил дедушку. И не зная всей правды, а от этого его слова были ещё грубее. — Тот же холодный яд. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной. — Похоже, Снейп оказал на тебя куда большее влияние, чем Дамблдор. Гренория сорвалась. Он что считает её… Стой. Голос стал громче. Она чувствовала, как он давит, как пытается вернуть её, удержать. Стой. Но она уже рванулась вперёд. Нюниус. Перед глазами вспыхнуло знакомое лицо — холодное, усталое, презрительно спокойное. Человек, который каждый день шёл в логово врага, который носил на себе тяжесть, которую никто не видел. Снейп хотя бы никогда не называл людей, которые выбрали его… ошибкой. Гренория. Голос стал резче. Почти приказом. Стой. Она не слышала. Стой, чёрт возьми. Рон уловил опасность ситуации. Он отбежал от Гарри и поймал Гренорию, когда она рванулась вперёд. Его руки сомкнулись вокруг неё, и он чувствовал, как она дрожит, как магия пульсирует вокруг неё, как воздух становится плотным, почти осязаемым. Стол задрожал. Стакан треснул, и вода потекла по деревянной столешнице, капая на пол. Люпина отбросило порывом ветра к стене — огонь прошёл в нескольких сантиметрах от его лица. — Да НИХРЕНА ты не знаешь о моей жизни! — крикнула она ему вслед. Теперь это уже не спор. Это была попытка вырваться из того, что ей запрещено сказать. И поэтому она кричала другое. Грубее. Жёстче. Но на самом деле — не об этом. Люпин поднялся и быстро пошёл к двери. Его рука была на ручке, и он стоял, не оборачиваясь. — Ты стоишь тут и рассказываешь, какой ты несчастный! Её голос сорвался. Она рванулась в руках Рона, и он едва удержал её. — И при этом ни разу не подумал ни о ком, кроме себя! Я даже не могу… Она резко выдохнула, и в этом выдохе было столько ярости, что лампы на стенах мигнули. Она не смогла закончить фразу — не потому, что не нашлось слов. Нет, в голове их было много. Заклинание молчания не пропустило её дальше. Горло сжал спазм, язык онемел, и она почувствовала, как где-то глубоко поднимается ярость — слепая, бессильная. От этого Гренория разозлилась ещё сильнее. — А ты хоть раз подумал не о себе?! — О жене?! — О ребёнке?! — Люди, которые выбрали тебя или рождаются без выбора?! Она почти выплюнула слова, и каждое было как удар. — Но нет. — Ты решил, что они должны были выбрать кого-то получше. Её голос стал тише, но от этого только страшнее. — Удобно. Она усмехнулась. Люпин молчал. Его рука на дверной ручке сжалась так, что побелели пальцы. — Знаешь что? Её голос сорвался. Она смотрела на его спину. — Есть люди, которых с детства считают ошибкой. Рон замер. Гермиона тихо сказала: — Гренория, остановись. Но она уже не могла остановиться. — Их проще объявить опасностью. Её пальцы дрожали. Вся она дрожала, как натянутая струна. — Чудовищем. — Проблемой. — Тем, кого лучше закрыть подальше. Она резко выдохнула, и в этом выдохе было всё — годы молчания, годы терпения, годы, когда она училась не показывать боль. — Так что не надо мне рассказывать, каково это — быть проклятием. Тишина. Магия вокруг неё дрогнула — Гарри почувствовал это кожей. Воздух стал тяжёлым, и в нём зазвенело что-то, как перед грозой. Она посмотрела прямо на Люпина. На его спину, на его согнутые плечи. — Люди рядом со мной знают, кто я. Короткий взгляд на Гарри. На Рона. На Гермиону. — И всё равно остаются.А ты называешь ошибкой людей, которые выбрали тебя. Ты жалок. Некоторые за такую возможность, как у тебя, жизнь отдали бы. Я бы отдала. Если бы мне предложили просто быть с ним… Если бы мне можно было его видеть чаще, чем эти пять чёртовых минут каждые две недели! Гренория вдруг снова рванулась вперёд. Рон схватил её сильнее, его руки сомкнулись вокруг её талии, и он чувствовал, как она бьётся, как пойманная птица. — Нет! — Отпусти! — Не отпущу! Потому что было очевидно — она действительно собиралась ударить Люпина. Её лицо было перекошено, и в глазах горело что-то, что не имело ничего общего с холодным расчётом. — Знаешь, что я делала последние дни? Рон попытался удержать её крепче. Магия вокруг неё дрогнула — и ложка на столе согнулась, как травинка под ветром. — Мне пришлось стереть собственные воспоминания о родителях палочкой. — Не потому что мне было весело. — А потому что они давно решили, что меня лучше не существовало. — Так что не рассказывай мне про проклятие быть чудовищем. — Ты называешь ошибкой людей, которые тебя выбрали. — Это не трагедия. Она сказала тихо, но отчётливо: — Это грязь. Люпин ничего не ответил. Он стоял, не оборачиваясь, и его плечи были напряжены. Он развернулся и вышел. Через секунду в вестибюле хлопнула дверь. Звук был глухим, тяжёлым, и он разнёсся по всему дому, как выстрел. Рон медленно отпустил её. Его руки опустились, и он стоял, тяжело дыша. Она всё ещё дрожала — мелко, часто, и её пальцы были сжаты в кулаки. Гарри поднялся с пола. Он держался за плечо, и лицо его было бледным. — Я… в порядке. Гермиона осторожно сказала, глядя на дверь: — Он был в ужасе. Гренория посмотрела на дверь. И тихо сказала: — Нет. Он просто решил, что знает лучше всех, как жить другим. Дверь в вестибюле хлопнула. На секунду кухня замерла. Гарри стоял, прижимая руку к плечу. Рон всё ещё тяжело дышал, опустив руки. Гермиона сидела, вцепившись в край стола. И вдруг что-то грохнуло. Тарелка на полке сама сорвалась вниз и разбилась о каменный пол. Осколки разлетелись в стороны. Потом ещё одна. Рон резко обернулся. — Ой. Потому что Гренория стояла у стола, тяжело дыша. Её плечи вздымались и опускались, как после долгого бега. В волосах блестели мелкие капли пота, и пальцы её, сжатые в кулаки, дрожали — мелко, часто, как натянутые струны. И вся посуда на полке начала звенеть. Звук был тонким, едва слышимым — сначала как комар, потом громче, настойчивее. Чашки тёрлись друг о друга, тарелки подпрыгивали на своих местах. — Гренория… — тихо сказала Гермиона. Она сделала шаг вперёд, протянула руку, но не коснулась — замерла в дюйме от её плеча. Но было поздно. Следующая тарелка лопнула прямо на месте, разлетевшись осколками. Белый фарфор брызнул в стороны, и один осколок чиркнул по щеке Гарри, оставив тонкую красную полоску. Он даже не моргнул. Вода в кастрюле на плите вдруг вскипела и выплеснулась, заливая плиту. Пар зашипел, и белое облако поднялось к потолку, заволакивая лампу. Рон выругался. — ЭЙ! Он подскочил и схватил её за плечи. Его пальцы впились в её мантию, и он слегка встряхнул её — не сильно, но достаточно, чтобы она моргнула. — Спокойно! Но она его почти не слышала. Звон в ушах заглушал всё. — Он… — выдохнула она. Голос сорвался, сел, и она сглотнула, пытаясь выдавить слова. — Он… вообще не понимает. На столе треснул еще один стакан. Трещина пробежала от края до дна, и вода медленно засочилась на деревянную столешницу. Гермиона быстро подняла палочку. — Рон, осторожно. Гренория резко провела рукой по лицу. Движение было резким, почти грубым, и она задела прядь волос, которая прилипла ко лбу. — Он говорит, что его ребёнок — ошибка. Она коротко усмехнулась. Горько. — Ошибка. Ещё одна тарелка на полке разлетелась. Осколки посыпались вниз, звеня по каменному полу, и один из них отскочил к ногам Гермионы. Рон вздохнул. Он поднял с пола самый крупный осколок, повертел его в пальцах, потом осторожно положил на стол, подальше от края. — Ладно… это уже становится дорого. Гренория резко повернулась. Её глаза горели — не тем холодным огнём, который Гарри видел в бою, а чем-то другим, более диким, более неуправляемым. — Он думает, что знает, что такое быть чудовищем. — Что такое, когда люди смотрят на тебя и думают: лучше бы тебя не существовало. Она резко ударила ладонью по столу. Стол дрогнул, и стаканы на нём подпрыгнули. Один из них покатился и упал, разбившись вдребезги. Гермиона подошла ближе. Очень осторожно. Её шаги были бесшумными, и она держала палочку опущенной, но пальцы её побелели. — Гренория… Она покачала головой. Движение было резким, почти болезненным. — Он жалуется. — Жалуется, что люди боятся его. — Что его считают чудовищем. Она резко выдохнула, и в этом выдохе было столько ярости, что лампы на стенах снова мигнули. — Но при этом его выбрали. Короткий взгляд на дверь — туда, где только что стоял Люпин, где всё ещё витал запах его мантии и горечи. — Тонкс знает, кто он. — Всё равно выходит за него. — Ждёт от него ребёнка. Её пальцы снова задрожали. На полке треснула ещё одна тарелка — тонко, жалобно, и в трещине блеснул свет лампы. — А он стоит и рассказывает, какой он несчастный. Рон тихо сказал: — Слушай… Но она продолжала, не слыша его, не видя никого, только свою собственную, давно запертую боль. — Он хотя бы знает, что его выбрали. Она смотрела на свои руки — на побелевшие костяшки, на красные полумесяцы от ногтей на ладонях. — Представь, что тебя никогда не выбирали. Гермиона молчала. Её глаза блестели, и она кусала губу, чтобы не расплакаться. Гренория тихо сказала: — Представь, что твои родители решили, что ты слишком опасна, чтобы быть их дочерью. — Что мама твоего друга переживает за тебя больше, чем твоя собственная мать. Рон моргнул. Он стоял, всё ещё держа её за плечи, и его пальцы дрожали. — Что люди решают, что тебя лучше… закрыть где-нибудь подальше. Рон тихо сказал: — Гренория… Она резко вздохнула. Вздох получился рваным, как будто воздух не хотел входить в лёгкие. — И после этого ты должна сидеть и слушать, как взрослый человек ноет, что он чудовище. Стол рядом скрипнул. Ножка его сдвинулась на сантиметр по каменному полу, и Гарри заметил, как тонкая трещина пробежала по деревянной столешнице. Гарри смотрел на неё. Она вдруг резко добавила: — Он хотя бы контролирует это. — Один день в месяц. Она смотрела в пол, на осколки, на воду, на согнутую ложку. — Не двадцать четыре часа в сутки. Её голос дрогнул. Впервые за весь разговор — дрогнул. Рон осторожно сказал: — Ты не чудовище. Он сказал это тихо, но твёрдо. Она резко посмотрела на него. Её глаза были влажными, но она не плакала — только смотрела, и в этом взгляде было столько усталости, сколько Гарри не видел ни у кого. — Я знаю. Но сказала это так, будто сама себе не до конца верит. Потом Гермиона мягко сказала: — Люди остаются с тобой. Она сказала это просто, как факт, как что-то не требующее доказательств. Гренория опустила взгляд. Короткий взгляд на Гарри. На Рона. На Гермиону. Она смотрела на них, и в её глазах медленно угасал тот дикий, жёсткий огонь. И магия вокруг неё наконец начала стихать. Воздух стал легче. Лампы перестали мигать. Осколки на полу перестали дрожать. Гренория стояла, тяжело дыша, и её плечи опустились — медленно, как будто кто-то снял с них непосильную тяжесть. Она смотрела на свои руки, которые наконец перестали дрожать, и не говорила ничего. Гарри подошёл ближе. Осторожно, как к раненому зверю. — Всё прошло, — тихо сказал он. Она кивнула. Один раз. Коротко. — Знаю. Гермиона подошла с другой стороны и молча сжала её ладонь. Пальцы были холодными, но она не отпускала. Рон оглядел кухню. — Ну… миссис Блэк теперь будет не только на нас орать, но и на домовиков, которые будут это убирать. Гренория усмехнулась. Коротко, почти незаметно. Но усмехнулась. — Я уберу, — сказала она. — Сама. Рон махнул рукой. — Ещё чего. Мы все тут убираем. Гарри кивнул. Она стояла, чувствуя тепло ладони Гермионы и слыша, как Рон уже начинает собирать осколки. И внутри, где-то глубоко, что-то отпустило.