Дикая магия

Комната для тренировок снова наполнилась тихим шумом магии. Свет лампы мерцал, тени плясали на стенах, и Гренория стояла в центре, окружённая искрами, ветром, водой — и продолжала попытки снова и снова. Огонь вспыхнул на ладони Гренории, воздух закрутился вокруг плеч, вода поднялась из чаши тонкой дугой — серебристой, прозрачной как струна. Комната наполнилась напряжением, тем звенящим чувством, когда магия почти готова подчиниться. Она сжала пальцы, пытаясь удержать всё сразу. Мышцы рук заныли, на лбу выступила испарина, и она чувствовала, как силы тянутся в разные стороны, не желая соединяться На секунду три силы соприкоснулись. Огонь лизнул воздух, воздух обвил воду, вода отразила пламя — и в этой краткой вспышке Гренория увидела, каким это могло бы быть. И снова распались. Огонь погас, оставив после себя тонкую струйку дыма. Вода плеснула на пол, заливая старые выцветшие доски. Воздух исчез, и в комнате стало тихо — только слышно было, как капли падают с края стола. — Да что же… — выдохнула она раздражённо. Голос сорвался, она махнула рукой, отгоняя остатки магии. Гренория опустилась на пол у стены. Спиной она чувствовала холодную штукатурку — приятный контраст с жаром, который всё ещё горел в груди. Рядом лежала тетрадь. Она не обращала на неё внимания уже почти час — с тех пор как закончилась очередная безуспешная попытка. Тетрадь лежала на полу, раскрытая на середине, страницы чуть шевелились от сквозняка. Пахло от неё пылью, старым пергаментом и едва уловимо — лимонными дольками, которые Дамблдор всегда носил в кармане. Пока страницы вдруг не перелистнулись сами. Гренория повернула голову. Движение было медленным, нехотя. Свет лампы падал на тетрадь, и на чистом, пожелтевшем листе начали проступать чернила — сначала слабо, едва заметно, потом всё ярче, складываясь в буквы, в слова. — Только не начинай… — устало сказала она. Но чернила не слушались. Знакомый почерк. Спокойный, чуть наклонённый. Почерк её деда, который она видела на сотне страниц, на тысяче записок, на письмах, которые он писал ей, когда она была маленькой. «Дорогая Гренория.» Она замерла. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались. «Есть одна история, о которой я никогда не рассказывал тебе полностью.» «Когда я был молод, я был убеждён, что встретил человека, который понимает меня лучше всех.» «Он был необыкновенно одарённым, невероятно умным и — как мне тогда казалось — столь же одиноким, как и я.» Гренория медленно выпрямилась, оторвавшись спиной от стены, и подалась вперёд, вчитываясь в строки. «Я любил его.» Строка появилась спокойно, без колебаний. Как будто Дамблдор говорил о погоде или о том, что хлеб нужно резать ножом. «И, должен признать, в те годы я был убеждён, что эта любовь определит всю мою жизнь.» Гренория почувствовала, как лицо начинает гореть. Жар поднимался от шеи к щекам, и она не могла его остановить. Она читала дальше, и каждое слово падало в тишину, как камень. «Однако однажды этот человек сказал мне фразу, которую я запомнил навсегда.» «Он сказал, что никто никогда не сможет полюбить меня по-настоящему.» «Молодость — странное время, Гренория. Иногда мы позволяем чужим словам стать частью нашей собственной веры.» «После той встречи я провёл несколько лет, пытаясь доказать самому себе, что это не так. Что я способен жить так, как ожидают другие.» Гренория опустила взгляд на руки — на бледные пальцы, на красные полумесяцы от ногтей, которые остались после тренировки. «И тогда в моей жизни появилась Джейн.» Имя её бабушки появилось на странице мягко, почти нежно — с той особенной аккуратностью, с какой Дамблдор писал только самые важные вещи. Гренория никогда не видела бабушку — только чёрно-белую фотографию на камине в поместье. «Она была человеком редкой доброты. И, боюсь, поначалу я был не совсем честен с ней. Потому что пытался с её помощью забыть человека, которого когда-то любил.» Гренория тихо выдохнула — она не заметила, что задерживала дыхание. «Но время умеет менять нас. И со временем я понял, что люблю её тоже. По-другому. Но по-настоящему.» «Она дала мне второй шанс. И я был счастливее, чем когда-либо ожидал. Хотя это счастье оказалось недолгим.» Почерк на мгновение стал чуть менее ровным — буквы пошли неровно, наклон изменился, будто рука дрожала. «Мне было тяжело наблюдать, как она угасает, переживая о будущем Виктории. Она боялась, что дар нашей семьи принесёт нашей дочери те же страдания, которые когда-то разрушили жизнь моей сестры.» Гренория опустила голову, волосы упали на лицо. Внутри всё сжалось как-то глухо, тяжело. «Иногда этот шанс приходит в виде человека, который видит тебя таким, каким ты сам давно перестал себя видеть.» «Если такой человек однажды появится рядом с тобой — или рядом с кем-то, кто привык считать себя недостойным любви, — не позволяй ни страху, ни прошлому лишить вас обоих этой возможности.» «Некоторые люди слишком долго борются с жизнью, чтобы поверить, что счастье всё ещё возможно.» Гренория сидела неподвижно. Свеча на столе догорала, её пламя металось, отбрасывая на стены огромные дрожащие тени. Тетрадь лежала на полу, открытая на последней странице, чернила уже высохли, став тёмными, почти чёрными на пожелтевшей бумаге. Щёки у неё горели. Она чувствовала, как жар поднимается от шеи к вискам, как пульсирует в кончиках пальцев. В голове было пусто — не от того, что она не думала, а от того, что мыслей было слишком много, и они сталкивались, не давая сосредоточиться. — О Мерлин… — выдохнула она. В этот момент внизу вспыхнул камин. Зелёное пламя взметнулось вверх, осветив коридор, и Гренория услышала голоса — Гарри, Рона, Гермионы. Шаги по лестнице. Тяжёлые, быстрые. Через секунду дверь распахнулась. — Гренория? — сказал Гарри. Он стоял на пороге, лицо его было встревоженным.— Мы видели огонь из камина Рон остановился на пороге следом, заглядывая через плечо Гарри. Его глаза расширились, когда он увидел разлитую воду, обугленные следы на полу, тетрадь — Ты… чего такая красная? — спросил он Гермиона уже заметила открытую тетрадь. Она шагнула вперёд, взгляд её скользнул по страницам, по строкам, по знакомому почерку. — Это она? — тихо спросила Гермиона. Гренория резко закрыла тетрадь. Кожаный переплёт хлопнул, пыль взметнулась в воздух. Она выглядела одновременно смущённой и злой. Щёки горели, глаза блестели, и она сжимала тетрадь так, будто боялась, что она вырвется. — Мой дед только что устроил мне признание в тетради! — выпалила она. Рон моргнул. Лицо его вытянулось. — Чего? Гренория вскочила на ноги. Движение было резким, почти яростным, и она зашагала по комнате, жестикулируя. — Он написал, что был влюблён в мужчину, а потом решил доказать миру, что может жить «нормально», и из-за этого родилась вся эта история с даром, моей матерью, со мной — Она всплеснула руками. Мантия взметнулась, она сбила со стола подсвечник, и тот покатился по полу, звеня. — И если бы он просто жил так, как хотел, возможно, ничего из этого вообще бы не было! Она замолчала, поняв, что сказала это слишком громко. Голос её отразился от стен и затих где-то в углах. Щёки стали ещё краснее, она сжала тетрадь в руках. — Всё. Я… мне нужно выйти. Она резко развернулась и почти выбежала из комнаты. Волосы взметнулись, мантия хлопнула о косяк, дверь захлопнулась сильнее, чем она хотела, так что задребезжало стекло в шкафу. На лестнице она чуть не споткнулась о старый сапог, забытый Кикимером, и выругалась — громко, в голос. На полу осталась лежать тетрадь. Она упала на пол, раскрывшись на середине, и страницы её чуть шевелились от сквозняка. Несколько секунд трое стояли молча. Гарри смотрел на дверь. Рон переводил взгляд с двери на тетрадь и обратно. Гермиона опустилась на корточки, чтобы поднять её. Рон первым нарушил тишину. — Ну… — он медленно выдохнул, проведя рукой по волосам. — Это было… неожиданно. Гарри смотрел на дверь, за которой исчезла Гренория. Её шаги уже стихли — она, наверное, поднялась наверх или вышла на лестницу. — Она правда сказала… признание? — переспросил он. — Похоже на то, — пробормотал Рон. Гермиона осторожно подняла тетрадь с пола. Она держала её обеими руками, как что-то хрупкое, и лицо её было сосредоточенным. — Подождите. Она снова открыла страницу. Пальцы её аккуратно перелистнули несколько листов, возвращаясь к тому месту, где они читали. Гарри подошёл ближе. Рон тоже заглянул через её плечо. Несколько минут они читали молча. В комнате было слышно, как потрескивают угли в камине внизу, как ветер стучит в окно, как тяжело дышит Рон, который читал быстрее всех. Рон почесал затылок. Его пальцы зарылись в рыжие волосы, и он смотрел на страницы с выражением, которое было одновременно растерянным и озадаченным. — Ладно… — сказал он наконец. — Теперь я понимаю, почему она так… отреагировала. Гарри не ответил. Он всё ещё смотрел на строки — на аккуратные буквы, на спокойный, чуть наклонённый почерк, на слова, которые Дамблдор написал, наверное, много лет назад. — Я никогда… — тихо сказал он. — Я никогда не знал этого о Дамблдоре. Гермиона ответила мягко, с грустью: — Думаю, почти никто не знал. Рон нахмурился. Складка между его бровями стала глубже, и он постучал пальцем по странице. — Странно только одно. Гарри перевёл взгляд на него. — В смысле? — Ну… — Рон развёл руками. — Мы же надеялись, что она поможет нам с крестражами. Он кивнул на страницу. — А вместо этого получаем философские рассуждения о любви. Гермиона задумчиво провела пальцем по строкам — по буквам, которые когда-то написал Дамблдор, по чернилам, которые уже давно высохли. — Возможно, Дамблдор просто… оставил разные вещи. Гарри тихо сказал: — Или он считал, что это важно. Рон фыркнул. Фырканье вышло нервным, почти злым. — Ну, может быть. Он снова посмотрел на страницу. — Но, если честно, я бы сейчас предпочёл пару подсказок о том, где искать следующую штуку Сам-знаешь-кого. Гарри не ответил. Он всё ещё смотрел на аккуратные строки, на слова, которые Дамблдор написал о любви, о страхе, о втором шансе. Для него это тоже было странно. Он знал Дамблдора как наставника. Как человека, который всегда казался спокойным, уверенным, почти всезнающим. Но он почти ничего не знал о его жизни. О его прошлом. О его ошибках. О людях, которых он когда-то любил. Гарри медленно сказал: — Думаю… мы знали о нём гораздо меньше, чем нам казалось. Рон пожал плечами — устало, почти безразлично. — Это точно. Он кивнул на дверь. — Хотя сейчас меня больше волнует Гренория. Гермиона закрыла тетрадь. Кожаный переплёт скрипнул, и она положила её на стол, аккуратно, ровно, как кладут книгу, которую нужно сохранить. — Ей просто нужно немного времени. Гарри посмотрел на неё. — Она даже не взяла её с собой. Рон тихо сказал: — Честно? Я её понимаю. Гермиона некоторое время смотрела на закрытую тетрадь, лежащую на столе. Свет лампы падал на её потёртую обложку. Потом тихо вздохнула. — Я пойду посмотрю, как она. Гарри поднял взгляд. — Думаешь, стоит? — Да, — мягко сказала Гермиона. — Ей сейчас лучше не оставаться одной слишком долго. Рон только кивнул. Он стоял, засунув руки в карманы, лицо его было напряжённым, но голос звучал ровно. — Если она начнёт кидаться мебелью, зови. Гермиона слабо улыбнулась и вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она старалась не шуметь — её шаги были почти неслышны. Внизу в гостиной горел камин. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики, и в воздухе пахло дымом и старыми книгами. Гермиона остановилась на секунду, прислушиваясь. Где-то наверху, на втором этаже, слышались быстрые шаги — туда-сюда, туда-сюда. Гренория не сидела на месте. Она смотрела в окно — это был единственный способ не думать о боли. Гермиона поднялась наверх. Ей не нужно было спрашивать, где искать. Шаги привели её к дальней комнате, той самой, где Гренория тренировалась. Дверь была приоткрыта, и в щель пробивался свет. Гермиона тихо постучала. — Гренория? Ответа не было. Шаги остановились на секунду, потом снова продолжились. Она вошла. Гренория сидела прямо на полу у огня, подтянув колени к груди. Пламя в камине уже почти догорело, только редкие языки лизали обугленные поленья, отбрасывая на стены тёплые, дрожащие тени. В комнате было тепло, но она всё равно прижималась к своим коленям, как будто пыталась согреться изнутри. Свет падал на её лицо, делая тени под глазами ещё глубже, и она смотрела на огонь так, будто пыталась найти там ответы — в этих умирающих углях, в тонких струйках дыма, поднимающихся к потолку. Гермиона остановилась на несколько секунд у входа. Она держалась за дверную ручку, и её пальцы были белыми от напряжения. Она смотрела на Гренорию, на её согнутую спину, на рассыпавшиеся по плечам волосы, и не знала, как начать. — Можно? — тихо спросила она. Гренория не обернулась. Голос её прозвучал глухо, почти безразлично: — Уже пришла. Гермиона тихо подошла и села рядом на ковёр. Ковёр был старым, выцветшим, и ворс под пальцами казался жёстким, почти колючим. Она поджала ноги и положила руки на колени, чувствуя, как тепло от камина касается лица. Некоторое время они сидели молча. Огонь тихо потрескивал, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Гренория смотрела на пламя, и её лицо было неподвижным, только губы чуть сжаты. Гермиона смотрела на неё, и внутри у неё всё сжималось от понимания, что она не может помочь — не может найти нужные слова, не может сделать боль меньше. Гренория наконец сказала: — Аберфорт был прав. Гермиона повернула голову. — О чём ты? — Он говорил, чтобы я не пыталась лезть в историю их семьи. Потому что там слишком много того, что лучше не знать. В комнате стало тише — даже огонь, казалось, замер. — Похоже, он знал, о чём говорил. Она провела рукой по лицу — медленно, устало, как будто снимала невидимую маску. — Иногда мне хочется спросить: за что мне вообще всё это? Гермиона осторожно сказала, боясь нарушить хрупкую тишину: — Всё это… что именно? Гренория пожала плечами, небрежно и устало, и сжала пальцы на коленях. — Дар. Семейные тайны. Война. Она смотрела в огонь, и в её глазах отражались пляшущие языки пламени. — И ещё куча людей, которые решили, что знают, как мне жить. Гермиона некоторое время молчала. Она перебирала в голове слова, которые хотела сказать, и отбрасывала их один за другим — слишком громкие, слишком пустые, слишком чужие. Потом тихо сказала: — Может быть… твой дедушка писал это не просто так. Гренория не ответила. Она сидела, не двигаясь, и только пальцы её, лежавшие на коленях, чуть сжались. Она знала, зачем он писал эти строки, но сказать не могла. Не сейчас, не Гермионе. Но как он подал это… Гермиона продолжила осторожно, подбирая каждое слово: — Возможно, он хотел сказать, что некоторые отношения… не всегда приводят к счастью. Она сделала короткую паузу, чувствуя, как воздух в комнате становится плотнее. — Например… твои отношения с Полом. Гренория на секунду закрыла глаза. Ресницы её дрогнули, и на лице появилось выражение, которое Гермиона не умела читать — не боль, не раздражение, что-то более сложное. Пол. Были ли отношения с Полом настоящими? В каком-то смысле Гренория благодарна Полу за то, что он с ней расстался. Все те годы она пыталась заменить влюблённость к профессору Полом. Гермиона добавила мягче, почти шёпотом: — И… возможно, он имел в виду и другие вещи. Она говорила осторожно, почти наугад, боясь задеть что-то слишком личное. — Иногда люди, в которых мы влюбляемся, не могут дать нам то, что нам нужно. Гренория тихо сказала: — Возможно. Она смотрела в огонь — долго, не мигая, пока взгляд не стал глубоким и тяжёлым, как само пламя. Потом она добавила, чуть холоднее: — Но Снейп — это другая история. Гермиона вздрогнула. Она не ожидала такого прямого ответа, такого имени, произнесённого вслух, без обиняков. Гренория смотрела в огонь. — И я не планирую сейчас в ней разбираться. Он усмехнулся. Как будто соглашался. Как будто признавал поражение. Гермиона не стала спорить. Она понимала достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Тишина между ними стала другой — не напряжённой, а какой-то… принятой. Как будто они обе знали, что некоторые вещи не требуют объяснений. Огонь в камине почти погас, оставляя после себя только красные угли, которые дышали жаром. Гренория смотрела на них, и её лицо было спокойным — только глаза блестели в отражённом свете. Потом она вдруг усмехнулась. Усмешка вышла короткой, почти весёлой — такой, какой Гермиона не слышала у неё уже несколько дней. — Хотя знаешь… Она небрежно откинулась назад, опираясь на руки, — волосы рассыпались по плечам. — На свадьбе Флёр и Билла Пол вообще предложил мне при смене фамилии взять его. Гермиона удивлённо посмотрела на неё. Её глаза расширились, и она приоткрыла рот. — Правда? — Угу. Гренория фыркнула. Фырканье вышло почти весёлым. — Паркер. Она иронично покачала головой. — И знаешь… если эта тетрадь продолжит писать такие семейные откровения, я, возможно, серьёзно об этом подумаю. Гермиона тихо рассмеялась. Смех вырвался негромко, почти неслышно, и она прикрыла рот рукой. — Думаю, Рон будет немного шокирован, если ты вдруг станешь Гренорией Паркер. Гренория посмотрела на огонь. Угли догорали, и их свет становился мягче, теплее. — Поверь, это будет не самое странное, что произошло в моей жизни.