Дикая магия

В палатке повисла тяжёлая тишина. Только дождь стучал по брезенту — ровно, монотонно, словно кто-то невидимый отбивал дробь на старом барабане. Воздух был влажным и спёртым, пахло мокрой тканью, сырой землёй и усталостью — той особенной, когда сил уже нет даже на злость. И вдруг тихо зашуршала бумага. Гренория первой заметила это. Она сидела на корточках рядом с Гермионой, её рука всё ещё лежала на плече подруги. Она повернула голову — медленно, будто не веря своим ушам. Свет магической лампы падал на стол, и на нём, прямо на карте Англии, лежала тетрадь. Старая, потёртая, в тёмной кожаной обложке, которая тускло поблёскивала в полумраке. Всё лето она оставалась закрытой и молчаливой — Гренория уже начала забывать о её существовании. Теперь она сама раскрылась. Страницы шелестели, переворачиваясь одна за другой, и остановились на чистом листе. Перо рядом с ней поднялось — без чьей-либо помощи, будто его держала невидимая рука. Кончик коснулся бумаги, и чернила легли на страницу ровными, аккуратными строчками. Гренория выдохнула хрипло, провела рукой по лицу — устало, почти грубо. — Нет… — сказала она. — Ну ты не вовремя. Текст уже начал проявляться. Ровным, аккуратным почерком — тем самым, который она знала с детства. Мисс Спеллман. Иногда память возвращается не тогда, когда мы хотим, а тогда, когда она нужна. Я расскажу вам об одном разговоре. Вы не присутствовали при нём. Но он многое определил. Чернила остановились на секунду — будто Дамблдор собирался с мыслями. Потом продолжили. Это произошло в конце вашего второго курса. В тот день я находился в своём кабинете в Хогвартсе. Взрыва в столовой Колдотворца я не видел — о нём мне сообщили письмом. Но письмо я прочёл уже после того, как произошёл разговор. Дверь в кабинет распахнулась без стука. Виктория вошла быстро и тихо. В её руке было письмо с печатью школы. Она бросила его на мой стол. — Читай. Я спросил, что случилось. Она ответила: — Ты прекрасно знаешь, что. Я взял письмо. В нём описывался взрыв в столовой. Разрушенные столы. Ученики, отброшенные ударной волной. И одно короткое заключение преподавателей. «Вероятно, проявление дикой магии». Когда я поднял глаза, Виктория уже смотрела на меня. Без истерики. Только усталость и холод. — Вот и всё, — сказала она. — Всё-таки произошло. Я сказал ей, что это не конец. Она усмехнулась. — Конечно, не конец. Это начало. Того самого начала, которого моя мать боялась всю жизнь. Она произнесла это спокойно. — Ты помнишь, чего она боялась? Я ответил, что помню. — Конечно помнишь, — сказала Виктория. — Потому что именно ты её до этого довёл. Она начала медленно ходить по кабинету. — Вся моя жизнь прошла рядом с твоей фамилией, — сказала она. — И рядом с твоими тайнами. Она остановилась у окна. — Ты знаешь, сколько раз мне приходилось объяснять людям, что я не она? Я не ответил. — Что я не сумасшедшая девочка из истории семьи Дамблдоров. Что я не трагедия, не слух, не проклятие. Она повернулась. — Мне пришлось доказывать, что фамилия Дамблдор на мне — не ошибка. Она посмотрела на письмо на столе. — А теперь моя дочь взрывает столовую. Тишина в кабинете затянулась. Потом она сказала: — Дар твоей сестры. — Она никогда не называла Ариану по имени. — Я говорил тебе, что это не проклятие, — ответил я. — Правда? — сказала Виктория. Она подошла к столу. — Тогда почему моя мать умерла от страха перед ним? Этого я не мог отрицать. Джейн действительно боялась этого всю жизнь. — Она знала, что это может перейти дальше, — продолжила Виктория. — Она боялась, что это появится у меня. Она усмехнулась. — Но нет. У меня его нет. Она постучала пальцем по письму. — Он появился у моей дочери. Я сказал ей, что дикая магия — это сила, которую можно контролировать. Что страх делает её опаснее. Что Гренория может научиться управлять этим. Она смотрела на меня долго. Потом сказала: — Я больше не могу. Я спросил, что она имеет в виду. — Я больше не могу смотреть на неё и не видеть твою семью. Это было сказано спокойно. — Всю жизнь мне приходилось жить рядом с твоими ошибками. С твоими тайнами. С твоей сестрой. Она посмотрела прямо на меня. — Ты убил мою мать. Это не было обвинением, произнесённым в гневе. Это был факт. — Она умерла из-за всего этого, — сказала Виктория. — Из-за страха, который принёс в нашу жизнь твой дом. Она подняла письмо. — А теперь всё повторяется. Ты ещё и дочь у меня забрал и убьёшь своей семейной магией. Я сказал ей, что она ошибается. Она покачала головой. — Нет. И затем сказала слова, которые я запомнил очень хорошо. — Забери её. Я не понял. Она пояснила: — Я отдаю её тебе. В кабинете стало тихо. — Ты Дамблдор, — сказала Виктория. — Это твоя кровь. Твоя история. Твои проклятия. — Теперь она твоя ответственность. Я сказал, что она её мать. Она ответила: — Была. Она взяла пальто. Перед тем как уйти, она остановилась у двери. — И не смей никогда меня больше называть дочерью. Она сказала это так же спокойно, как всё остальное. — Я давно говорила тебе, что ты мне не отец. И ушла. С тех пор Виктория всегда называла меня только Дамблдором. Чернила остановились. Последняя строчка замерла, и в палатке стало так тихо, что снова стал слышен дождь — ровный, унылый, бесконечный. Гренория смотрела на страницу. Её лицо оставалось неподвижным — белым, как пергамент, только пальцы, сжатые на коленях, побелели. Потом она резко вдохнула — шумно, рвано — и почти выкрикнула: — Да зачем сейчас?! Голос прорвался, сорвался, ударил по брезенту. Гермиона вздрогнула в кресле, подняла голову, и её глаза, красные от слёз, расширились. — Мы все на нервах! — продолжила Гренория, и в голосе у неё впервые за всё утро прорвалась настоящая злость — горячая, неуправляемая, как пламя, которое она так долго сдерживала. — Рон только что ушёл, Гермиона ревёт, мы вообще не знаем, что делать дальше, а ты… Она оборвала фразу. Слова Дамблдора всё ещё темнели на бумаге, и она смотрела на них, на эти ровные, аккуратные строчки, которые когда-то, наверное, писались с любовью, а теперь казались холодными и чужими. — …а ты решил именно сейчас рассказывать это? — закончила она тихо, но с такой злостью, что воздух вокруг неё на секунду задрожал. На секунду стало совершенно тихо. Даже дождь, казалось, замер. И вдруг резкий порыв ветра рванулся по палатке. Брезент надулся, заскрипел, и тетрадь сорвалась со стола. Она пролетела через палатку — страницы её зашелестели, как крылья испуганной птицы — и с глухим хлопком ударилась о пол у входа, вылетев почти под дождь. Гренория резко отвернулась от стола. Она стояла, тяжело дыша, плечи вздымались и опускались. Руки дрожали — мелко, часто, как натянутые струны. Воздух вокруг неё снова вздрогнул — лёгкое движение, словно сама палатка вздохнула вместе с ней. Она закрыла глаза. Веки её дрожали, она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Сделала вдох. Ещё один. — Спокойно… — пробормотала она сквозь зубы. — Спокойно… Она пыталась взять себя в руки — заставить магию улечься, заставить мысли перестать метаться. Гермиона тихо плакала в кресле, уткнувшись в колени, её плечи тряслись. Гарри несколько секунд смотрел на Гренорию. На её бледное лицо, на сжатые кулаки, на то, как она дышит — слишком глубоко, слишком медленно. Потом вздохнул и подошёл к входу палатки. Тетрадь лежала на мокром полу, и несколько капель дождя уже попали на обложку, заставив чернила чуть расплыться. Он поднял её. Обложка была холодной и влажной, под пальцами чувствовалась шершавая кожа. Гарри открыл страницу и пробежал глазами текст — строчки, которые уже начали бледнеть, но всё ещё читались. — Он просто вспоминает, — сказал он. Гренория не повернулась. Она стояла спиной, и её голос прозвучал глухо: — Очень вовремя. Гарри помолчал ещё секунду. Он был всё ещё злой — на Рона, на весь этот разговор, на ситуацию, в которой они оказались, на тетрадь, которая выбрала именно этот момент, чтобы вывалить на них очередную семейную тайну. Но всё же сказал: — Он не говорит, что это была твоя вина. Гренория горько фыркнула. — Спасибо. Очень утешительно. Гарри перевернул страницу. Бумага была влажной, и он боялся, что она порвётся. Но строчки держались. — Нет, правда. Он посмотрел на неё. На её спину, на напряжённые плечи, на то, как она стоит — прямая, неподвижная. — Он говорит, что ты тогда была ребёнком. И что твоя мать просто испугалась. Гренория всё ещё стояла спиной. Дышала тяжело, и Гарри видел, как дрожат её пальцы, сжатые в кулаки. Она провела рукой по лицу — медленно, устало — и выдохнула. — Знаешь, что самое раздражающее? — сказала она. — Он прав. Она повернулась. Глаза у неё были тёмные и злые, но в них уже гас тот дикий, неуправляемый огонь, который был минуту назад. — Но это всё равно не повод писать это сейчас. Особенно о людях, которых я уже вычеркнула из своей жизни. Гарри коротко кивнул — резко, отрывисто. — С этим я согласен. Он закрыл тетрадь — кожаный переплёт скрипнул — и положил обратно на стол. Она легла на карту Англии, и её потёртая обложка тускло блеснула в свете лампы. — И… на всякий случай, — добавил он, глядя на Гренорию — без жалости, с усталой уверенностью. — Если бы ты правда была такой опасной, как Рон сказал… Гарри чуть пожал плечами — устало, почти небрежно. — Мы бы не путешествовали вместе. Гренория смотрела на него несколько секунд — сложно, без удивления и благодарности. Потом отвела глаза и опустилась на стул, чувствуя, как ноги подкашиваются.

***

Проснувшись на следующее утро, Гарри не сразу вспомнил, что случилось вчера. Потом в нём шевельнулась детская надежда, что всё это ему приснилось, что Рон по-прежнему здесь и никуда не уходил. Но, повернув голову на подушке, он увидел пустую койку Рона. Она притягивала взгляд, как пустое место на семейной фотографии. Гарри соскочил со своей койки, стараясь не смотреть на Ронову постель. Гермиона уже возилась на кухне. Рядом с ней, у стола, стояла Гренория. Она резала ножом какой-то корень и складывала кусочки в маленькую жестяную кастрюлю. Двигалась спокойно, аккуратно — будто заставляла себя заниматься чем угодно, лишь бы не думать. Когда Гарри вошёл, Гермиона не пожелала ему доброго утра и поскорее отвернулась. Гренория только коротко посмотрела на него: — Чай скоро будет. Больше ничего. «Ушёл, — повторял про себя Гарри. — Ушёл». Умываясь и одеваясь, он думал об одном и том же, как будто можно было свыкнуться с этим. «Ушёл и не вернётся». В этом заключалась простая правда: стоит им покинуть стоянку, и защитные заклинания не позволят Рону их найти. Они позавтракали почти молча. У Гермионы глаза опухли и покраснели — похоже, она всю ночь не спала. Гренория тоже почти не ела — только сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела в огонь Когда собирали вещи, Гермиона копалась дольше обычного. Гарри понимал, почему она тянет время; несколько раз она вскидывала голову и прислушивалась — наверное, за шумом дождя ей мерещились шаги. Гренория тоже один раз резко подняла голову, будто услышала что-то между деревьями. Но между ветвей не мелькали рыжие лохмы. Гарри всякий раз оглядывался следом за ними — ведь он и сам невольно на что-то надеялся, — но каждый раз видел только поливаемый дождём лес, и внутри у него взрывался очередной заряд злости. В ушах звучали слова Рона: «Мы думали, ты знаешь, что делаешь!» — и Гарри с тяжёлым сердцем продолжал упаковывать вещи. Рядом с ними быстро прибывала мутная вода, река грозила выйти из берегов. Они и так на целый час против обычного задержали своё отбытие. Наконец Гермиона, в третий раз уложив заново расшитую бисером сумочку, не смогла больше выдумать никакого предлога оставаться на месте. Гренория закрыла последнюю банку с остатками вчерашнего компота и убрала её в сумку. — Пора, — сказала она. Они с Гарри и Гермионой взялись за руки и, переместившись, оказались на поросшем вереском склоне холма, где гулял на просторе ветер. Гермиона сразу выпустила руку Гарри и пошла прочь. Отошла на несколько шагов, села на большой камень и уткнулась лицом в колени, вздрагивая всем телом — Гарри знал, что она плачет. Гренория остановилась рядом. Она смотрела на Гермиону, но не подходила. Лицо её было спокойным, однако Гарри заметил, как она медленно сжимает пальцы — так, будто удерживает внутри что-то слишком сильное. — Иди к ней, — сказала она. — А ты? — Я поставлю защиту. Но Гарри стоял как прикованный. Внутри у него всё словно смерзлось; он снова видел перед собой презрительное лицо Рона. Он большими шагами двинулся по кругу, в центре которого убивалась Гермиона, — наводил защитные заклинания, какие обычно устанавливала она. Гренория шла следом, добавляя свои: воздух вокруг холма на мгновение подёрнулся тонкой серебристой дымкой, когда она произнесла ещё одно заклинание. Следующие несколько дней они вообще не говорили о Роне. Гарри твёрдо решил, что никогда в жизни не произнесёт больше его имени. Гермиона как будто понимала, что заговаривать об этом бесполезно, хотя по ночам, когда она думала, что он уснул, Гарри слышал, как она всхлипывает. Иногда рядом раздавались тихие шаги — это Гренория вставала среди ночи и выходила из палатки. Возвращалась она всегда молча и ложилась обратно, будто ничего не произошло. Сам Гарри завёл привычку вытаскивать потихоньку Карту Мародёров и рассматривать её при свете палочки. Гарри ждал, когда в коридорах Хогвартса снова появится точка с именем Рона — это будет доказательством, что он благополучно вернулся в уютный замок под защитой своего чистокровного происхождения. Однако Рон не появлялся на Карте. И скоро уже Гарри доставал её только ради того, чтобы смотреть на имя Джинни в спальне для девочек. Вдруг она почувствует сквозь сон силу его взгляда, вдруг каким-то образом догадается, что он думает о ней и надеется, что у неё всё хорошо. Днём они усердно пытались определить, где сейчас находится меч Гриффиндора. Гермиона раскладывала на камне книги и записи. Гарри ходил кругами, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из разговоров с Дамблдором. Гренория сидела чуть в стороне и слушала. Иногда она задавала короткие вопросы — такие, которые вдруг заставляли их снова возвращаться к какой-нибудь детали. — А он говорил, когда вскрыл перстень? — Где это было? — Кто тогда был рядом? Но чем больше они обсуждали, куда Дамблдор мог спрятать меч, тем безнадёжнее казались эти разговоры. Гарри, сколько ни ломал голову, не мог вспомнить, чтобы Дамблдор хоть раз упоминал о возможном тайнике. Бывали минуты, когда Гарри и сам не знал, на кого злится больше — на Рона или на Дамблдора. «Мы думали, ты знаешь, что делаешь… Думали, Дамблдор тебе объяснил, что нужно делать… Мы думали, у тебя есть настоящий план!» Невозможно было скрывать от самого себя: Рон был прав — Дамблдор оставил его буквально с пустыми руками. Ну, отыскали они один крестраж, так и тот уничтожить не могут, а остальные крестражи по-прежнему недоступны. Отчаяние грозило захлестнуть его с головой. Гарри поражался, как у него хватило самонадеянности потащить с собой друзей в это бессмысленное путешествие неведомо куда. Он ничего не знал, ни о чём не имел ни малейшего представления и каждую минуту мучительно ждал, что Гермиона тоже скажет: с неё хватит — и соберётся уходить. Но этого не происходило. Гермиона оставалась. И Гренория тоже. Однажды вечером, когда Гарри в очередной раз замолчал посреди рассуждений о мече, Гренория посмотрела на него и сказала спокойно: — Если бы у нас был план, Волан-де-Морт уже нашёл бы нас. Гарри поднял голову. — Что? Она пожала плечами. — Иногда отсутствие плана — единственное, что не может предсказать тот, кто привык контролировать всё. Она сказала это очень просто — и снова вернулась к своим заметкам, будто разговор был окончен.