Дикая магия

По вечерам они почти не разговаривали. Гермиона вынимала из сумочки портрет Финеаса Найджелуса и устанавливала его на стуле, прислонив к спинке, как будто он мог заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода Рона. Несмотря на свои прежние громогласные уверения, что он никогда больше к ним не явится, Финеас Найджелус удостаивал их посещением каждые несколько дней с завязанными глазами — должно быть, не мог удержаться, рассчитывая хоть что-нибудь выведать. Гарри был ему даже рад: всё-таки какое-никакое общество, даром что ехидное и зловредное. Гренория в эти вечера чаще сидела чуть в стороне. Иногда она перебирала корешки и травы, иногда чинила порванные карманы на плащах или проверяла защитные чары вокруг лагеря. Она почти не участвовала в разговорах, но слушала внимательно. Они жадно ловили любые новости о том, что делается в Хогвартсе, хотя Финеас Найджелус был далеко не идеальным источником информации. Он искренне почитал Снейпа — первого директора-слизеринца со времён самого Финеаса, поэтому Гарри с Гермионой приходилось следить за собой; при всяком критическом отзыве о Снейпе или дерзком вопросе по его поводу Найджелус немедленно покидал картину. Каждый раз, когда Финеас рассказывал о новых правилах в школе, Гренория слушала молча. Снейп запретил ученикам собираться больше чем втроём. Если они собираются — значит, кто-то доносит. Он закрывает дыры. Снейп запретил Джинни ходить в Хогсмид. Значит, она слишком заметна. Он убирает её из поля зрения. Она не могла сказать этого вслух. Она обещала себе защищать его — но молча. Тем не менее кое-какие обрывки удавалось узнать. Снейп, как выяснилось, постоянно сталкивался с глухим сопротивлением части учеников. Из всего этого Гарри заключил, что Джинни, а с нею, возможно, и Полумна с Невиллом стараются возродить Отряд Дамблдора. Гренория при этом молча смотрела в огонь. Значит, они всё ещё держатся. Гарри отчаянно, до ноющей боли в животе захотелось увидеть Джинни, но заодно с ней снова вспомнился Рон, потом Дамблдор и сам Хогвартс, по которому Гарри тосковал почти так же сильно, как по своей бывшей подружке. Пока Финеас рассказывал о выкрутасах Снейпа, Гарри на секунду поддался безумию и подумал: не вернуться ли ему спокойно в школу, вместе со всеми сопротивляться Снейпову режиму, а тем временем у него будет еда, мягкая постель, и пускай другие всё решают за него — в ту минуту это казалось самым желанным на свете. Однако после он вспомнил, что объявлен Нежелательным лицом номер один, что за его голову назначена награда в десять тысяч галеонов и соваться сейчас в Хогвартс было бы так же неосторожно, как явиться снова прямиком в Министерство магии. Финеас Найджелус невольно подчёркивал опасность, то и дело ненавязчиво пытаясь выяснить, где сейчас находятся Гарри, Гермиона и Гренория. Каждый раз, как он это делал, Гермиона бесцеремонно заталкивала его в расшитую бисером сумочку, после чего Финеас неизменно пропадал на несколько дней. Ежемесячные встречи Гренории с информатором стали чем-то вроде тихого ритма их скитаний. Она исчезала ненадолго — на пятнадцать минут, иногда меньше. Гренория исчезла на несколько часов и вернулась уже к вечеру. Плащ её был влажным от тумана, который плотным, холодным покрывалом лежал на холмах — таких же серых и безмолвных, как сама встреча. Волосы растрепал ветер, и в них запутались мелкие капли, похожие на росу. Она сняла перчатки у входа в палатку — пальцы были ледяными, и она растёрла их, прежде чем откинуть полог. Стряхнула с плаща холодную влагу, и только потом прошла к столу. Свет магической лампы ударил в глаза, и она на секунду прищурилась. В палатке пахло травяным чаем и нагретым брезентом. Гарри поднял голову. Он сидел на раскладном стуле, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и под глазами у него залегли глубокие тени. — Всё нормально? — Да, — коротко ответила она, опускаясь на стул. Дерево скрипнуло под её весом, и она положила руки на стол, сплетя пальцы в замок. Гермиона тоже сразу посмотрела на неё. Она сидела на койке, поджав ноги, и в её руках была книга, которую она не читала — палец застыл между страниц, не переворачивая их. — Встреча была? Гренория коротко кивнула. — Да. Она некоторое время молчала, будто собирая мысли в ровную, спокойную линию. Её взгляд прошёлся по карте Англии, лежавшей на столе, по заметкам, сделанным торопливым почерком Гермионы, по пустой кружке Рона, которую так и не убрали. — Ничего срочного, — сказала она наконец. Голос был ровным, почти будничным. — Несколько старых мест, где раньше появлялся Волан-де-Морт. Но ничего такого, что можно проверить прямо сейчас. Гермиона вздохнула — долго, устало, провела рукой по лицу. — А про меч? Гренория покачала головой — медленно, едва заметно. — Только намёк. Ничего конкретного. — Какой? — сразу спросил Гарри. Он подался вперёд, и его глаза стали внимательными, острыми. Она на секунду задумалась, вспоминая. Ветер на холмах, его голос, приглушённый расстоянием, но всё равно отчётливый. — Что Дамблдор не прятал важные вещи в обычных тайниках. Он оставлял их там, где их нельзя найти случайно… но где их может найти тот, кому они действительно понадобятся. Гермиона нахмурилась. Складка между её бровями стала глубже, и она постучала пальцем по столу. — Это звучит как загадка. — Да, — сказала Гренория. На этом разговор закончился. Она взяла кружку с травяным чаем, который Гермиона поставила перед ней, и сделала маленький глоток. Чай был горьковатым, с мятным привкусом, и он согрел горло, которое всё ещё помнило холодный ветер холмов. Больше ничего она не рассказала. Не рассказала, как стояла у древнего друидского круга, где камни были такими старыми, что, казалось, помнили мир до магии. Как Северус появился из темноты — бесшумно, как тень, — и как на секунду ей показалось, что он сам был частью этих камней. Но когда ночью она лежала, глядя в темноту палатки, воспоминание о встрече возвращалось уже совсем иначе. В памяти всё было гораздо ярче. Холодный ветер на вершине холма, который пробирал до костей, несмотря на плотную мантию. Камни старого круга — тёмные, почти чёрные на фоне неба, покрытые мхом и лишайником, который за многие века стал частью их поверхности. Звёзды над головой были яркими, холодными, и они мерцали так близко, будто их можно было достать рукой. И фигура Северуса, стоящая у одного из валунов так неподвижно, будто он был частью этой тени. Его мантия сливалась с темнотой, и только лицо — бледное, с резкими чертами — выделялось на фоне ночи. Он всегда приходил раньше. Это была их негласная традиция — он ждал, она приходила. И каждый раз, когда она подходила ближе, он уже смотрел на неё. Когда она подошла, он сначала просто посмотрел на неё — быстро, внимательно, привычно проверяя, цела ли она. Его взгляд прошёлся по её лицу, по плечам, по рукам — и только потом он позволил себе расслабиться. Едва заметно. На долю секунды. И тогда она шагнула вперёд и обняла его. Это стало их тихой традицией — этот короткий миг, когда она прижималась к нему, чувствуя под щекой холодную ткань мантии, а он — её дрожь, её тепло, её присутствие. Он, конечно, сделал вид, что это совершенно излишне. Его руки на секунду замерли, будто он не знал, что с ними делать. Но не отстранился. Только выдохнул — так, что она почувствовала его дыхание на своих волосах. — Ты опоздала, Гренория. — На минуту. — На две. Она усмехнулась и отпустила его. Её пальцы скользнули по его рукаву, и она сделала шаг назад, не слишком далеко. Так, чтобы видеть его лицо в свете звёзд. Разговор начался сразу. Он говорил быстро — как всегда, когда понимал, что времени мало. Его голос был ровным, почти механическим, но она слышала в нём то, что другие не услышали бы: напряжение, усталость, скрытую тревогу. Несколько коротких предупреждений. Пара мест, связанных с Волан-де-Мортом. Ничего, что могло бы сразу помочь. Она слушала, запоминая каждое слово, и в голове складывалась карта — не та, что лежала на столе в палатке, а другая, тёмная, полная опасностей. Когда она сказала, что Рон ушёл, Северус слегка поднял бровь. Движение было едва заметным, но она его уловила. — Уизли, — произнёс он сухо, и в его голосе появилась та язвительная нотка, которая служила ему защитой. — Их семейство, кажется, считает драматические уходы формой самовыражения. Она коротко фыркнула — облегчённо, потому что он рядом, потому что он может шутить, потому что всё ещё держится. Потом сказала другое. — Я знаю, что ты ввёл правила Амбридж. Он посмотрел на неё резко. Его глаза стали острыми, внимательными, и она почувствовала, как воздух вокруг сгустился. — Откуда? Она не ответила. Только спокойно сказала, глядя ему прямо в глаза: — Я вижу, что ты делаешь. Он молчал. Ветер шумел в камнях, и этот звук заполнял паузу, делая её долгой. — Ты защищаешь учеников, — продолжила она. — И одновременно пытаешься выглядеть достаточно опасным, чтобы Пожиратели ничего не заподозрили. Он отвернулся. Его профиль стал жёстким, и она увидела, как напряглись его челюсти. — Гренория… иногда лучше не понимать слишком много. — Поздно. Потом она рассказала ему о тетради. О записи Дамблдора — о том разговоре, который произошёл много лет назад, когда её мать отказалась от неё. О том, как она прочитала эти строки и почувствовала, что земля уходит из-под ног. И о том, что сделала. Когда она сказала, что стёрла себе воспоминания о родителях, он замолчал. Совсем. Его лицо стало неподвижным, как маска, и только глаза — тёмные, глубокие — выдавали, что он слышит. Потом очень медленно вдохнул. — Разумеется. Она подняла подбородок. Ей хотелось, чтобы её голос звучал твёрдо, но она знала, что он видит её насквозь. — Это был самый безопасный способ. Он посмотрел на неё внимательно. Долго. Так долго, что она почувствовала, как под его взглядом становится не по себе. — Безопасный? — повторил он. — Гренория, стирание собственной памяти — грубый и опасный метод защиты. — Зато теперь их нельзя найти через меня. Он некоторое время смотрел на неё — сложно, без гнева и раздражения. Потом сказал: — Гриффиндор. И это прозвучало почти как признание. После этого она спросила о мече. О настоящем мече, который Дамблдор спрятал, подменив копией. Он долго молчал. Ветер шумел в камнях, и где-то далеко, внизу, слышался шум реки. Потом сказал медленно, будто подбирая каждое слово: — Альбус никогда не доверял обычным тайникам. Она нахмурилась. Он продолжил: — Если он прятал что-то действительно важное… он оставлял это там, где предмет будет защищён не заклинаниями… а обстоятельствами. Она не поняла. Её брови сошлись к переносице, она смотрела на него, ожидая объяснения. Он посмотрел на неё внимательнее. — Подумай, Гренория. Где можно спрятать вещь так, чтобы её никто не нашёл… но она всё-таки могла появиться, когда она действительно нужна? Она выдохнула — шумно, раздражённо, провела рукой по волосам. — Это загадка. — Альбус любил загадки. Он сделал паузу, и в этой паузе ей показалось, что он улыбнулся. Но, конечно, это была только игра света. — Иногда самый надёжный тайник — это место, куда человек приходит сам… когда у него больше нет выбора. Тогда она не поняла. Но эти слова застряли в голове, как заноза, и она возвращалась к ним снова и снова, перебирая в памяти каждый слог. В конце встречи они несколько секунд просто стояли рядом. Ветер стих, и стало тихо — так тихо, что она слышала, как бьётся её сердце. Гренория посмотрела на него. На его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он держится — прямой, неподвижный, как один из камней круга. — Северус. — Что. — Постарайся выжить. — Я не даю обещаний, которые не могу выполнить. Она подошла ближе. Теперь их разделяло всего несколько дюймов, и она чувствовала его холод, его напряжение, его дыхание. — Можно? Он закрыл глаза на секунду. Его веки дрогнули, и она увидела, как напряглись его плечи. — Быстро. Она поцеловала его — коротко, почти осторожно. Её губы коснулись его губ, и на одно мгновение мир перестал существовать. Не было войны, не было Пожирателей, не было крестражей. Был только он — холодный, усталый, но живой. Потом отступила. Следующая встреча была такой же мало продуктивной для ребят. Как бы они ни ломали голову над загадкой о мече, ничего не приходило на ум. Снейп же сказал, что большего он сказать не может, потому что меч будет только у того, кто достоин. Из важной информации Гренория только узнала, что теперь у министерства есть списки, по которым можно узнать происхождение любого мага. Теперь при любой возможности Пожиратели могли спросить любого об имени, и человек обязательно должен был ответить. Гренории не хватало этих коротких встреч. Каждый вечер после встречи девушка представляла себе, что будет после войны. Что если ей повезёт и она сможет быть с ним после всего ужаса. В один день даже представила, что когда-нибудь они смогут завести семью. Гренория видела: Северус не бросил заниматься спортом, так же как и она, но видно было, как лицо снова стало выглядеть болезненно, как круги под глазами проявились снова, будто не было всех этих прекрасных изменений за несколько лет. Каждый раз Гренория боялась, что когда-нибудь он не придёт на встречу. Подозревала, что и у него такие же мысли. Её грело, что наконец он перестал отталкивать её и принял её чувства. Но беспокоило, что он всё ещё не позволяет себе принять мысль, что у него может быть будущее. В окнах домов уже мигали огоньками рождественские ёлки, и наконец наступил вечер, когда Гарри снова отважился заговорить о единственном, на его взгляд, оставшемся направлении поисков. Они только что закончили необычно вкусный ужин: Гермиона в мантии-невидимке навестила ближайший супермаркет (причём добросовестно положила деньги в кассу), и Гарри надеялся, что она станет более сговорчивой, наевшись спагетти болоньезе и консервированных груш. Гренория сидела у небольшого столика у окна и медленно размешивала чай. Она почти не участвовала в разговоре, но внимательно слушала. Снаружи падал редкий снег, и огоньки в окнах соседних домов отражались в стекле, словно маленькие звёзды. Кроме того, Гарри предусмотрительно предложил на пару часов отдохнуть от крестража, который висел теперь на спинке кровати. — Гермиона? — М-м? Она устроилась в продавленном кресле со «Сказками барда Бидля» в руках. Гарри не мог себе представить, что ещё можно выжать из несчастной книжонки, не такой уж, кстати, и толстой, но Гермиона, как видно, всё пыталась что-то расшифровать — рядом с ней на ручке кресла лежал раскрытый «Словник чародея». Гренория краем глаза наблюдала за ней. Гермиона уже несколько дней почти не выпускала книгу из рук. Гарри кашлянул. Точно так же он чувствовал себя несколько лет назад, когда собирался с духом, чтобы спросить профессора Макгонагалл, можно ли ему пойти в Хогсмид, хотя Дурсли так и не согласились подписать для него разрешение. — Гермиона, я тут подумал… — Гарри, ты можешь мне помочь? Она явно его не слышала. Гермиона наклонилась вперёд и протянула ему книгу. — Посмотри вот на этот символ. Она ткнула пальцем в страницу. Вверху располагался, должно быть, заголовок очередной сказки (хотя у Гарри не было полной уверенности, поскольку он не умел читать руны), а над ним было изображено нечто вроде треугольного глаза, зрачок которого пересекала вертикальная черта. Гренория чуть повернула голову, разглядывая страницу поверх плеча Гермионы. Символ был странный — треугольник, пересечённый вертикальной линией, и круг, вписанный в центр. Что-то древнее, почти гипнотическое. — Гермиона, я же не изучал древние руны, — сказал Гарри, разглядывая знак. — Знаю, но это не руна, и в «Словнике» её нет. Я думала, это просто глаз нарисован, а теперь что-то сомневаюсь. Смотри: знак выполнен чернилами, кто-то его нарисовал в уже готовой книжке. Вспомни, ты никогда не видел его раньше? — Да нет… Нет, погоди-ка! — Гарри присмотрелся поближе, и его лицо вдруг стало напряжённым. — Это вроде тот самый символ, который был на шее у отца Полумны? Гренория сказала со своего места: — Да. Они оба посмотрели на неё. Гарри нахмурился, Гермиона приоткрыла рот. — Ты тоже заметила? — спросила Гермиона. — На свадьбе, — ответила она. — У Ксенофилиуса на шее. Я ещё подумала, что это похоже на тот знак, который я видела в одной старой книге о тёмных магах. — Вот и я то же самое подумала! — Значит, это знак Грин-де-Вальда. Гермиона уставилась на него, разинув рот. Её лицо побледнело, и она перевела взгляд с Гарри на загадочный символ и обратно. — Что?! — Мне Крам рассказывал… Гарри пересказал свой разговор с Виктором Крамом на свадьбе Билла и Флер. Он говорил быстро, но ровно, и в его голосе слышалась та тяжёлая уверенность, которая появлялась, когда он понимал, что нашёл ещё одну ниточку. Гермиона слушала, не перебивая, и её глаза становились всё больше. — Символ Грин-де-Вальда? Она переводила взгляд с Гарри на загадочный знак и обратно. — Не слышала, чтобы у Грин-де-Вальда был какой-то особый символ. Ни в одной книге об этом не упоминается. — Ну, я же говорю, Крам сказал, что такой же знак вырезан на стене в Дурмстранге и что оставил его там Грин-де-Вальд. Гермиона, нахмурившись, откинулась на спинку кресла. Кресло скрипнуло, и она сложила руки на груди. — Очень странно… Если это символ тёмной магии, что он делает в детской книге сказок? — Да, загадка, — согласился Гарри. Он провёл рукой по лицу и выдохнул. — Казалось бы, Скримджер должен был его заметить. Министр обязан разбираться во всяких тёмных делах. — Знаю… Может, он тоже подумал, что это просто глаз? У всех других сказок есть такие маленькие картиночки над заголовком. Она умолкла, сосредоточенно разглядывая непонятный знак. Её палец водил по странице, повторяя линии треугольника и круга. Гренория смотрела на страницу, но мысли её на секунду ушли в сторону. «Подумай, Гренория… где Альбус мог оставить вещь так, чтобы её не нашли… но тот, кому она действительно понадобится, смог её получить». Голос Северуса всплыл в памяти так же ясно, как будто он стоял рядом. Она слышала его интонации, его сухую, чуть насмешливую манеру говорить. Представила его лицо — бледное, с острыми скулами и тенями под глазами, которые становились всё глубже с каждым месяцем войны. Она выдохнула — и не заметила, что задерживала дыхание. Эта мысль всегда немного успокаивала её — как якорь среди шторма. Гарри сделал ещё одну попытку. Он повернулся к Гермионе и наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Гермиона! — М-м? Она подняла голову, всё ещё рассеянная, и моргнула. — Я тут подумал… Я хочу побывать в Годриковой Впадине. Гермиона посмотрела на него как-то отрешённо, наверное, всё ещё размышляя о таинственном символе из книги. Её пальцы всё ещё лежали на странице, и она машинально гладила край пергамента. — Да, — произнесла она. — Да, я тоже об этом думала. Я тоже так считаю. — Ты хоть слышала, что я сказал? — Конечно. Ты хочешь побывать в Годриковой Впадине. Я согласна с тобой. В смысле, я тоже не представляю, где ещё он может быть. Это рискованно, однако чем больше я думаю, тем более вероятным мне кажется, что он там. — Э-э… кто — он? — удивился Гарри. Его брови поднялись, и он на секунду замер. Гермиона посмотрела на него с не меньшим недоумением. Её лицо вытянулось. — Да меч, конечно! Дамблдор наверняка знал, что ты захочешь туда вернуться, и потом, всё-таки Годрик Гриффиндор там родился… Гренория резко выпрямилась. Её спина, до этого чуть согнутая, стала прямой, как струна, и она подала́сь вперёд. — Подожди. Они оба посмотрели на неё. Гермиона перестала дышать, а Гарри замер с открытым ртом. Она нахмурилась, вспоминая. Её пальцы постукивали по столу — медленно, задумчиво. — Информатор говорил… что Альбус прятал важные вещи там, где их нельзя найти случайно… но где человек сам может оказаться, когда ему больше некуда идти. Она медленно перевела взгляд на Гарри. В её глазах засветился холодный, ровный свет. — И он говорил, что у Дамблдора было очень мало мест, которые он считал… домом. Гермиона медленно заговорила, и в её голосе появилось понимание: — Годрикова Впадина. — Э-э… кто — он? — снова спросил Гарри. — Да меч, конечно! — сказала Гермиона, и её голос стал твёрже. — Дамблдор наверняка знал, что ты захочешь туда вернуться, и потом, всё-таки Годрик Гриффиндор там родился… — Правда? Гриффиндор родился в Годриковой Впадине? — Гарри, ты вообще хоть раз открывал «Историю магии»? — Э-ээ… — ответил он, улыбаясь, кажется, в первый раз за несколько месяцев; лицевые мышцы уже отвыкли от такого выражения. — Может, и открывал разок, когда покупал… но не больше того. — Ну, знаешь, мог бы и догадаться, раз деревня названа его именем, — отрезала Гермиона совсем прежним тоном. Гарри уже ждал, что она сейчас отправит его в библиотеку. — Вот подожди, в «Истории магии» об этом кое-что рассказывается… Она принялась копаться в бисерной сумочке и наконец извлекла оттуда старый школьный учебник — «Историю магии» Батильды Бэгшот — и отыскала нужную страницу. — «После принятия в 1689 году Статута о секретности волшебники перешли на скрытный образ жизни. Внутри существующих поселений естественным путём возникали маленькие магические сообщества. В небольших деревушках зачастую селились по нескольку волшебных семей, поддерживая и защищая друг друга. Широко известны такие поселения, как Тинворт в Корнуолле, Аппер-Фледжли в Йоркшире и Оттери-Сент-Кэчпоул на южном побережье Англии, где волшебники жили бок о бок с маглами, проявлявшими терпимость, или же подвергнутыми заклятию Конфундус. Среди таких полумагических поселений, вероятно, больше всего прославилась Годрикова Впадина в одном из юго-западных графств. Здесь родился великий волшебник Годрик Гриффиндор, и здесь же маг и кузнец Боумен Райт выковал первый золотой снитч. На местном кладбище можно увидеть множество старинных магических фамилий; несомненно, именно этим объясняется обилие рассказов о привидениях, уже много столетий обитающих поблизости от маленькой церквушки». Гренория слушала, опершись плечом о стол. Она не перебивала Гермиону, но взгляд её всё время возвращался к странице, будто она пыталась вытащить из текста что-то ещё. — Ты и твои родители не упомянуты, — сказала Гермиона, захлопывая книгу, — потому что профессор Бэгшот рассматривает только период до конца девятнадцатого века, но ты же видишь? Годрикова Впадина, Годрик Гриффиндор, меч Гриффиндора… Наверное, Дамблдор ожидал, что ты догадаешься? — Ага… Гарри неловко провёл рукой по волосам. Гренория заметила это и сказала: — Ты хотел туда пойти ещё до того, как мы начали говорить о мече. Гарри посмотрел на неё. Она не улыбалась, но говорила без упрёка — спокойно, ровно. — Да. Гермиона перевела взгляд с одного на другую. Гарри не хотелось признаваться, что, предлагая отправиться в Годрикову Впадину, он и думать не думал о мече. Его тянуло туда совсем другое: могилы родителей, дом, где он чудом спасся от смерти, и Батильда Бэгшот. В конце концов он спросил: — Помнишь, что говорила Мюриэль? — Кто? — спросила Гермиона. — Ну, эта… — Гарри запнулся, ему не хотелось упоминать Рона. — Двоюродная бабушка Джинни. Которая сказала, что у тебя костлявые лодыжки. — А-а, — отозвалась Гермиона. Момент был щекотливый. Гарри знал, что она почуяла отзвук имени Рона, и торопливо продолжил: — Мюриэль сказала, что Батильда Бэгшот и сейчас ещё живёт в Годриковой Впадине. — Батильда Бэгшот… — пробормотала Гермиона, водя пальцем по рельефно исполненному имени Батильды на обложке «Истории магии». — Ага, мог и отдать! — сказал Гарри, когда Гермиона закончила рассуждать. — Ну что, двинем в Годрикову Впадину? — Да, только нужно всё как следует продумать. Гермиона расправила плечи. Было видно, что перспектива снова действовать по плану воодушевила её не меньше, чем Гарри. — Первым делом нужно потренироваться, чтобы трансгрессировать вместе под мантией-невидимкой, и, пожалуй, стоило бы отработать Дезиллюминационное заклинание, или уж не мелочиться и сразу воспользоваться оборотным зельем, как ты считаешь? Тогда нужно раздобыть чьи-нибудь волосы. Знаешь, Гарри, наверное, так мы и сделаем, вернее будет… — И нам нужно продумать путь отхода, — спокойно добавила Гренория. Они оба посмотрели на неё. — Если Сам- знаешь - кто действительно рассчитывает, что Гарри туда вернётся, — продолжила она, — значит, ловушки там могут быть. Гермиона кивнула. — Именно поэтому всё нужно сделать идеально. Гарри не перебивал, кивал головой и соглашался, но мысли его были далеко. Он испытывал душевный подъём, в первый раз с тех пор, как узнал, что меч, хранящийся в «Гринготтсе», — подделка. Гренория смотрела на него и понимала, о чём он думает. Скоро он вернётся домой. Туда, где когда-то жила его семья.