Дикая магия

Вечером, когда Гермиона легла спать, Гарри вытащил из расшитой бисером сумочки свой рюкзак, а из рюкзака — альбом с фотографиями, подаренный ему Хагридом много лет назад. Гренория заметила это. Она ничего не сказала. Просто села у окна и сделала вид, что проверяет защитные чары. Он уже несколько месяцев не смотрел на старые фотографии, с которых улыбались и махали ему папа и мама. Больше у Гарри ничего от них не осталось. Гарри был бы рад назавтра же помчаться в Годрикову Впадину, однако Гермиона решила иначе. Она не сомневалась, что Волан-де-Морт рассчитывает на возвращение Гарри к месту гибели его родителей, и настаивала на тщательной маскировке. Целую неделю они отрабатывали трансгрессию с мантией-невидимкой. Гренория следила за точностью перемещений и несколько раз заставляла их повторять всё заново, пока они не начали появляться бесшумно. Они тайком добыли волосы у троих ничего не подозревающих маглов, совершавших рождественские покупки. И только тогда Гермиона согласилась отправиться в путь. Чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, Гарри открыл глаза. Они стояли посреди заснеженной дороги — втроём. Гарри всё ещё держал Гермиону за руку, а с другой стороны рядом стояла Гренория, кутаясь в чужой тёмный плащ. Оборотное зелье изменило их всех: трое незнакомых взрослых людей оказались посреди тихой деревенской улицы. Над ними темнело зимнее небо, в котором начинали мерцать первые звёзды. По сторонам узенькой улочки стояли домики, украшенные к Рождеству. Чуть впереди золотистый свет уличных фонарей указывал центральную площадь деревушки. — Сколько снега… — прошептала Гермиона. — Как же мы не подумали? Столько старались, наводили маскировку, а теперь за нами останутся следы! Придётся заметать. Я этим займусь, ты иди первым. — А я? — спросила Гренория. — Ты прикрываешь, — быстро ответила Гермиона. Гренория кивнула и оглядела улицу. Даже под действием оборотного зелья в ней всё равно чувствовалась привычная настороженность. Гарри совсем не улыбалось вступать в деревню на манер лошади из пантомимы, стараясь не высунуться из-под мантии и одновременно уничтожая следы. — Давай снимем мантию, — предложил он. Гермиона испуганно посмотрела на него. — Гарри! — Да ладно тебе, мы всё равно на себя непохожи, и кто нас тут вообще увидит? Никого же нет! Гренория сказала: — Если кто-то увидит — ведём себя как обычные люди. Не пялимся и не бежим. Гермиона колебалась секунду, потом кивнула. Гарри затолкал мантию за пазуху, и они пошли вперёд. Вечер опускался на Годрикову Впадину медленно, как густые чернила, расплывающиеся по странице старой книги. Уличные фонари зажигались один за другим, и их тёплый янтарный свет ложился на снежные шапки крыш, на ветви деревьев, припорошённые инеем, на фигуры спешащих прохожих. Из распахнутой двери паба вырывались клубы пара и обрывки разговоров — кто-то смеялся, кто-то пел, и этот живой, тёплый шум так не вязался с холодом, который сжимал грудь Гарри. — Гарри, а ведь сегодня сочельник! — сказала Гермиона, и её голос дрогнул — то ли от холода, то ли от того, что она понимала, куда они идут. — Разве? — Гарри смотрел на церковь, на её стрельчатые окна, за которыми горели свечи, и ему казалось, что он видит это впервые. Давно потеряв счёт времени, он не knew ни числа, ни дня недели — только бесконечную череду лесов, палаток и ночных дежурств. — Точно, сочельник, — сказала Гермиона, глядя на церковь. Её лицо в свете фонаря было бледным. — Они… они, наверное, там, да? Твои мама и папа… Вон кладбище, за церковью. Гренория перевела взгляд туда же, где за оградой чернели силуэты надгробий. Снег искрился в лунном свете, и кладбище казалось не мрачным, а торжественным — словно сама земля замерла в ожидании. Она заметила, как Гарри замер — его дыхание стало прерывистым, плечи напряглись, и он смотрел в сторону церкви так, будто там была не просто ограда, а граница. Страх висел в воздухе тяжёлый, липкий, как снег, который медленно оседал на их волосы и плечи. Гермиона, видно, почувствовала это — она схватила его за руку, сжала холодные пальцы и потянула вперёд, не давая ему отступить. Гренория пошла следом, немного в стороне, продолжая оглядываться. Её взгляд скользил по тёмным окнам домов, по силуэтам за шторами, по фигурам, которые мелькали в свете фонарей. Всё было спокойно — слишком спокойно для войны, — но она не позволяла себе расслабиться. Посреди площади Гермиона вдруг остановилась, резко дёрнув Гарри назад. — Гарри, смотри! Она показывала на обелиск — старый, почерневший от времени, стоявший в центре площади, словно памятник чему-то, что давно забыли. Стоило им приблизиться, как он преобразился. Камень будто ожил, и вместо стелы перед ними возникла скульптура — не холодный гранит, а живые, дышащие фигуры. Трое людей. Взлохмаченный мужчина в очках, с улыбкой, которую Гарри знал только по фотографиям. Женщина с длинными волосами, такими же, как у него самого. И младенец у неё на руках — маленький, круглолицый, без шрама на лбу. На головах у всех троих лежал снег, и Гарри вдруг подумал, что они не замёрзли — они просто спали, и снег укрывал их, как одеяло. Гарри подошёл вплотную. Он протянул руку, но не посмел коснуться — боялся, что камень рассыплется, а вместе с ним исчезнет и этот миг. Гренория остановилась чуть дальше, засунув руки в карманы куртки. Она смотрела на статую молча, и в её глазах отражался свет фонарей. Счастливая семья. Малыш без шрама на лбу. Она вдруг подумала о том, что у неё никогда не было такой фотографии — ни одной, где все они улыбались бы вместе. Гарри долго вглядывался в лица родителей. Его пальцы дрожали, но он не плакал — только смотрел, запоминая каждую черту. — Пошли, — буркнул он наконец и отвернулся первым. Они снова повернули к церкви. Переходя через дорогу, Гарри оглянулся через плечо — статуи снова превратились в обелиск, и только снег на его вершине напоминал о том, что они только что видели. Ближе к церкви пение слышалось громче — голоса поднимались вверх, к звёздам, и Гарри почувствовал, как горло сдавило спазмом. Ему так ярко вспомнился Хогвартс: Пивз, распевающий похабные песенки на мотив хоралов, прячась в пустых доспехах, двенадцать рождественских елей в Большом зале, Дамблдор в шляпе с цветами, которую он достал из хлопушки, Рон в свитере ручной вязки. Всё это было так далеко — и так близко. Гренория тоже замедлила шаг. Она не была здесь раньше, не знала этих улиц, этого кладбища. Но в этот момент всё равно почувствовала, что для Гарри это место — рана, которая никогда не заживёт до конца. На кладбище вела узкая калитка. Гермиона как можно тише отворила её — железо жалобно скрипнуло, и Гренория поморщилась. — Быстрее, — сказала она, пропуская их вперёд. Они протиснулись внутрь, и кладбище приняло их в свою тишину — холодную, полную теней и снега. По обе стороны дорожки лежали сугробы нетронутого снега, и каждый шаг оставлял глубокие тёмные следы. Гарри, Гермиона и Гренория обошли церковь кругом, стараясь держаться в тени под ярко освещёнными окнами, и их фигуры скользили по стенам, как тени. За церковью тянулись ряды надгробий, укрытых голубоватым снегом, в крапинках алых, золотых и зелёных искр от витражей. Свет из окон падал на могилы, делая их похожими на спящих великанов, и Гарри казалось, что за каждым камнем кто-то стоит, наблюдает, ждёт. Гарри подошёл к ближайшей могиле, стискивая волшебную палочку в кармане куртки. Дерево было тёплым, и он чувствовал его пульс. — Смотри, здесь какой-то Аббот — может быть, дальний родственник Ханны! — Тише ты! — шикнула Гермиона, оглядываясь. Гренория шла чуть позади, оглядывая кладбище. Снег скрипел под ногами, и звук казался громким в тишине, нарушаемой только пением из церкви. Они побрели дальше среди могил, увязая в снегу, нагибаясь, чтобы рассмотреть надписи на старых камнях, всматриваясь в темноту. Тени плясали на снегу, и Гренория несколько раз останавливалась, прислушиваясь, но вокруг было пусто — только ветер гулял между камнями, поднимая снежную пыль. — Гарри, сюда! Гермиона отстала от него на два ряда; проваливаясь в снег, Гарри вернулся к ней. Гренория пошла следом, её дыхание облачками пара таяло в холодном воздухе. Сердце у Гарри тяжело бухало в груди — так сильно, что он боялся, его услышат в церкви. — Они? — Нет, но ты посмотри! Она показывала на тёмный надгробный камень, который выделялся среди других — старый, массивный, с едва различимыми буквами. Гарри наклонился и разглядел на мёрзлом, в пятнах лишайника граните надпись: «Кендра Дамблдор» даты рождения и смерти, а чуть пониже: «и её дочь Ариана». Ещё на камне было выбито изречение из Библии: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Гренория замерла. Она подошла ближе и провела рукой по краю камня, стряхивая снег. Гранит был холодным, шершавым, и она чувствовала каждую трещину. — Значит… — сказала она, и голос её дрогнул, — это правда. Гарри поднял голову. — Что? Она кивнула на надпись, и в её глазах отразился свет из церкви. — Дамблдоры действительно жили здесь. Гарри невольно подумал, что у них обоих с Дамблдором глубокие корни на этом кладбище — и, возможно, это единственное, что их связывало, кроме войны. Он ещё раз прочёл надпись: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». — А он точно не говорил… — начала Гермиона. — Нет, — резко ответил Гарри, и его голос стал глухим. — Давай искать дальше. Он отвернулся, не в силах больше смотреть на камень. Гренория ещё секунду смотрела на надгробие. Ариана. Она знала это имя. И знала — почему. Тот же дар. Та же опасность. Она выдохнула, и пар облачком растаял в воздухе. Потом подняла руку. Лёгкий ветер прошёлся по кладбищу — мягкий, почти незаметный, но снег с камня Кендры и Арианы осторожно слетел в сторону, открывая надпись полностью. Гренория посмотрела на буквы. Справилась. Наш дар не смертелен. Она не сказала этого вслух. Но на секунду показалось, будто она говорит это Ариане — той, кто не справилась, кто осталась здесь навсегда. Гермиона осторожно коснулась её локтя. Пальцы были холодными, но прикосновение — мягким. — Гренория… Она коротко кивнула и выпрямилась. — Идём. Почти сразу Гермиона снова позвала из темноты: — Сюда! Ой… нет, прости. Мне показалось, что тут написано «Поттер». Она смахнула снег с камня, присмотрелась. Её пальцы дрожали — от холода и волнения. — Гарри, подойди-ка на минуточку. Он подошёл, раздражённый, но в глазах уже горел лихорадочный огонь. — Что? — Гляди! Могила была старая — камень выцвел, края обломались, буквы местами стёрлись. Гермиона указала на символ, выбитый чуть ниже имени. — Гарри, это тот знак из книги! Гренория тоже наклонилась. Треугольник, круг, линия. Знак, который она видела у отца Полумны, который был на книге, которую оставил Дамблдор, — и который теперь был здесь, на кладбище. — Треугольник… — сказала она, и голос её стал напряжённым. Гарри вгляделся. — Ну да… может быть… Гермиона зажгла огонёк на конце палочки и осветила имя. — Тут написано Иг… Игнотус, кажется. — Я пойду поищу родителей, ладно? — сказал Гарри не без яда и двинулся дальше, оставляя следы в снегу. Гренория ещё секунду смотрела на знак, чувствуя, как он гипнотизирует, затягивает, обещает ответы, которые они так долго искали. Потом сказала: — Гермиона… это важно. — Я знаю. То и дело Гарри попадались знакомые фамилии вроде Аббот, и он на секунду задерживался, но тут же шёл дальше. Гренория шла уже рядом, и их плечи почти касались. Иногда рядом оказывались несколько поколений одной семьи — и она думала о том, как коротка человеческая жизнь и как много от неё остаётся. И вдруг она остановилась. — Подожди. Гермиона и Гарри подошли, и Гренория указала на надгробие. Оно было старым — наверное, даже старше, чем могила Игнотуса, — но надпись всё ещё читалась. Фамилия. Спеллман. Гренория замерла. Её пальцы, лежавшие на палочке, сжались. — Это… — тихо сказала она, и в голосе слышалось удивление, смешанное с чем-то ещё. — Папина линия. Она не знала этих людей. Никогда не слышала их имён. Не знала, кем они были, как жили, как умерли. Но всё равно опустилась на колено — снег тут же промочил джинсы, холод обжёг кожу — и стряхнула снег с камня. Гермиона сказала мягко: — Значит… это твоя семья тоже. Гренория кивнула. Она вытащила из кармана небольшую бумажную упаковку — потрёпанную, завязанную бечёвкой. — Что это? — спросил Гарри. — Конфеты. Она положила несколько на могилу — яркие фантики блеснули в свете палочки. Гермиона удивлённо посмотрела на неё. — Зачем? Гренория легко пожала плечами. — В России на могилах оставляют цветы… и сладости. Она положила ещё одну конфету на камень Кендры и Арианы — белый фантик на сером граните, как маленький огонёк в темноте. И ещё одну — на могилу Спеллманов. — Пусть будет. Ни одного из людей, лежащих здесь, она не знала. Но всё равно это было её место. Часть её истории. В этот момент из темноты снова раздался голос Гермионы: — Гарри… они здесь. Совсем рядом. Гарри понял по интонации, что на этот раз там его папа и мама. Он пошёл на голос — медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Гренория и Гермиона пошли рядом. Могила оказалась всего через два ряда от Кендры и Арианы. Надгробие было из белого мрамора и словно светилось в темноте — чистый, нетронутый камень, на котором не было ни лишайника, ни трещин. Снег лежал на нём ровным слоем. Гарри прочёл: Джеймс Поттер 27 марта 1960 — 31 октября 1981 Лили Поттер 30 января 1960 — 31 октября 1981 «Последний же враг истребится — смерть». Гарри произнёс слова вслух, и они прозвучали в тишине, как заклинание. — «Последний же враг истребится — смерть»… Это ведь лозунг Пожирателей смерти! Почему он здесь? — Тут совсем не тот смысл, что у Пожирателей смерти, Гарри, — сказала Гермиона. — Имеется в виду… жизнь после смерти. Но Гарри уже не слушал. Слёзы потекли сами — горячие, солёные, они застилали глаза, и он не вытирал их. Гермиона взяла его за руку — её пальцы были холодными, но сжимали его ладонь так, будто боялись, что он исчезнет. Гренория молча стояла рядом. Она смотрела на могилу, на имена, на даты, и думала о том, как мало остаётся от человека — камень, даты, несколько слов. Потом она тоже достала конфеты и положила несколько на мраморную плиту — они яркими пятнами легли на белый снег. Гарри удивлённо посмотрел на неё, и благодарность с удивлением блеснули в его глазах. Она сказала: — У нас так принято. Потом Гермиона взмахнула палочкой, и перед ними расцвёл венок рождественских роз — красных, белых, зелёных. Гарри положил его на могилу, и цветы замерцали в свете звёзд. Через несколько секунд он выпрямился. Его лицо было мокрым, но он уже не плакал — только смотрел на камни, и его губы беззвучно шевелились. Гренория осторожно положила руку ему на плечо — легонько, почти невесомо, и он не отстранился. Гермиона обняла его за талию, прижалась щекой к плечу, и они стояли так, три тени на снегу, три живых среди мёртвых. Потом они пошли обратно через кладбище — мимо Кендры и Арианы, мимо старых камней Спеллманов, мимо тёмной церкви к узкой калитке. Снег скрипел под ногами, и в темноте им казалось, что за ними кто-то идёт — но это были только их собственные тени. — Гарри, стой! Голос Гермионы прозвучал резко, и Гарри замер, не успев сделать и шага. — В чем дело? Они только что поравнялись с могилой неведомого Аббота, и Гермиона смотрела на неё так, будто увидела привидение. Гренория тоже остановилась, и в воздухе повисло напряжение — как перед грозой. Гренория всё это время шла чуть позади и теперь внезапно подняла руку — не хватая никого, а просто заставляя их замереть. — Там кто-то есть, — сказала она. — Кто-то на нас смотрит. Вон там, где кусты. Они застыли, держась друг за друга и вглядываясь в плотную черноту. Гарри ничего не мог разглядеть. — Ты уверена? — Я видела, там что-то шевелилось. Гренория уже высвободила руку с палочкой. Гермиона тоже напряглась. — Мы же вроде маглы, — напомнил ей Гарри — Ага, маглы, которые только что положили конфеты на могилы и шатаются по кладбищу в сочельник, — шепнула Гренория. — Гарри, там точно кто-то есть. Гарри вспомнил «Историю магии» — считается, что на кладбище обитают привидения. Но тут он услышал шорох и увидел, как с потревоженной ветки куста осыпается снег. Призраки не могут передвигать снег. — Кошка, — решил Гарри, подождав ещё пару секунд. — Или птица. Будь там Пожиратель смерти, мы были бы уже мертвы. Всё равно пошли отсюда и давай наденем мантию-невидимку. Гренория ещё секунду смотрела в темноту, но спорить не стала. Прежде чем уйти, она на мгновение обернулась. Белый мрамор могилы Поттеров мерцал в темноте, а чуть дальше темнели Кендра и Ариана, старые Спеллманы и другие имена, к которым она не успела привыкнуть. «Когда всё закончится… я вернусь сюда ещё раз. С Северусом», — подумала она. Ни Гарри, ни Гермиона не расслышали этих слов. Только она сама. Уходя с кладбища, они постоянно оглядывались. Гарри чувствовал себя совсем не так оптимистично, как старался показать, и был очень рад наконец добраться до калитки и ступить на скользкую мостовую. Они опять накинули на себя мантию. В пабе толпилось ещё больше народа, чем раньше; там дружно распевали тот же самый хорал, который звучал в церкви. Гарри подумал было, не укрыться ли им в пабе, но не успел ничего сказать, как Гермиона прошептала: — Сюда. И потянула его в тёмную улочку, ведущую к окраине деревни в направлении, противоположном тому, откуда они прибыли. Гренория шла с другой стороны, полускрытая той же мантией, и всё время оглядывалась через плечо. Уже было видно, где кончаются дома и дорога выходит на открытое место. Гарри с Гермионой прибавили шагу. В окнах домов сверкали разноцветные огни, на занавесках виднелись силуэты рождественских ёлок. — Как нам найти дом Батильды? — спросила Гермиона. Она чуть-чуть дрожала и всё время оглядывалась через плечо. — Гарри, ты как думаешь? Гарри! Она дёрнула его за рукав, но Гарри не слушал. Он не мог отвести взгляда от тёмной массы в самом конце ряда домов. Вдруг он рванулся вперёд, волоча за собой Гермиону; она то и дело поскальзывалась на льду. Гренория, выругавшись себе под нос, бросилась следом. — Гарри… — Смотри… Гермиона, смотри! — Я ничего не… Ой! Очевидно, заклятие Доверия умерло вместе с Джеймсом и Лили. Живая изгородь успела здорово разрастись за шестнадцать лет, прошедших с того дня, когда Хагрид забрал маленького Гарри из развалин, что лежали среди высокой травы. Большая часть коттеджа устояла, хоть и была сплошь оплетена плющом и покрыта снегом, но правую часть верхнего этажа снесло начисто; Гарри был уверен, что именно там ударило отражённое заклятие. Они стояли у калитки — теперь уже втроём — и смотрели, запрокинув головы, на разрушенный дом, который когда-то не отличался от соседних коттеджей. Гренория первая нарушила молчание. — Он… меньше, чем я думала, — сказала она. Не дом — рана. Так ей показалось. — Не понимаю, почему его не отстроили заново? — шепнула Гермиона. — Может, его нельзя отстроить? — ответил Гарри. — Может, это как раны, нанесённые тёмной магией, их ведь нельзя исцелить. Он высунул руку из-под мантии-невидимки и взялся за ржавую, запорошенную снегом калитку — не для того, чтобы открыть, а просто чтобы коснуться хоть части этого дома. — Ты же не пойдёшь внутрь? По-моему, это опасно, он может… Ой, Гарри, смотрите! Должно быть, прикосновение Гарри привело в действие чары. Над калиткой возникла вывеска, поднявшись из зарослей крапивы и сорной травы, словно странный быстрорастущий цветок. Золотые буквы на деревянной доске гласили: Здесь в ночь на 31 октября 1981 года были убиты Лили и Джеймс Поттер. Их сын Гарри стал единственным волшебником в мире, пережившим Убивающее заклятие. Этот дом, невидимый для маглов, был оставлен в неприкосновенности как памятник Поттерам и в напоминание о злой силе, разбившей их семью. Вокруг аккуратно выведенных строчек доска была сплошь исписана. Здесь приложили руку множество волшебников и волшебниц, приходивших почтить место, где избежал смерти Мальчик, Который Выжил. Кто-то просто расписался вечными чернилами, кто-то вырезал в дереве свои инициалы, многие оставили целые послания. Более свежие выделялись на фоне наслоений магических граффити, накопившихся за шестнадцать лет, а содержание было у всех примерно одно и то же. «Удачи тебе, Гарри, где бы ты ни был!» «Если ты читаешь это, Гарри, мы с тобой!» «Да здравствует Гарри Поттер!» — Свинство — портить вывеску! — возмутилась Гермиона. Но Гарри так и сиял. — Это же здорово! Мне нравится, что они так написали. Я… Он резко умолк. Морозный воздух обжигал лицо. Любой из коттеджей, мимо которых они проходили, мог оказаться тем самым, где когда-то жили Джеймс и Лили, а может быть, сейчас жила Батильда. Гарри разглядывал парадные двери, засыпанные снегом крыши и крылечки и пытался понять, помнит ли он их, зная в глубине души, что это невозможно — ему едва исполнился год, когда его забрали отсюда. Гренория шла чуть позади, иногда бросая быстрые взгляды по сторонам. Она видела, как Гарри смотрит на дома. И ничего не говорила. Вдруг улочка свернула влево, и перед ними открылась уютная деревенская площадь. Вся она была увешана гирляндами разноцветных фонариков. Посередине высился обелиск, его частично заслоняла покачивавшаяся на ветру рождественская ель. Рядом виднелись несколько магазинчиков, почта и паб; на дальней стороне площади драгоценными каменьями сияли цветные витражи в окнах маленькой церкви. Ноги скользили на утоптанном снегу.