Дикая магия

К ним приближалась, ковыляя, тепло укутанная фигура. Она выделялась чётким силуэтом в отсветах фонарей с центральной площади деревни — чёрное пятно на белом снегу, движущееся медленно, как сомнамбула. Похоже было, что это женщина, хотя судить было трудно: плотные слои одежды скрывали очертания тела, и только шаркающая походка и сгорбленная спина говорили о глубокой старости. Она двигалась медленно — возможно, боялась поскользнуться на утоптанном снегу, но Гарри показалось, что дело было не в этом. Было что-то неестественное в её движениях, будто каждое из них требовало от неё неимоверных усилий. Снег скрипел под её ногами — мерно, однообразно, как тиканье старых часов. Гарри, Гермиона и Гренория молча стояли под мантией-невидимкой, наблюдая, как она подходит ближе. Гарри ждал, что старуха свернёт к какому-нибудь коттеджу, однако в глубине души инстинктивно чувствовал, что она этого не сделает. Что-то в её траектории было слишком прямым, слишком целенаправленным. Старуха остановилась в нескольких шагах от них и застыла столбом посреди дороги. Ветер стих, и в наступившей тишине Гарри услышал, как бьётся его собственное сердце. Снежинки медленно опускались на плечи старухи, но она не стряхивала их — стояла неподвижно, как изваяние. Гренория едва заметно потянулась к палочке под мантией. Древесина была тёплой в её руке, и она чувствовала, как магия пульсирует в кончиках пальцев, готовая вырваться. Гермиона могла бы и не щипать Гарри за руку, он и так понимал, что старуха вряд ли из маглов. Её взгляд — если это был взгляд — был устремлён прямо на то место, где стоял дом, невидимый для всех, кроме волшебников. Пусть даже она волшебница, всё равно довольно странно выходить из дому морозной зимней ночью только ради того, чтобы полюбоваться на развалины. Между тем видеть их она не могла, по всем законам нормальной магии. И всё же у всех троих было одно и то же тревожное чувство: она точно знает, где они. Не дом — их. Чувство было иррациональным, но от этого только сильнее. Гренория ощутила это почти физически — как бывает, когда на тебя смотрят сквозь темноту и расстояние, не нуждаясь ни в свете, ни в зрении. По спине пробежал холодок, и она заставила себя не отводить взгляд. Только эта мысль мелькнула у Гарри в мозгу, старуха подняла руку в перчатке и поманила его. Жест был медленным, торжественным, властным — она знала, что он подчинится Гермиона теснее прижалась к нему под мантией. Её пальцы, сжимавшие его руку, дрожали. Гренория шепнула с другой стороны, и её голос стал напряжённым: — Она нас чувствует. — Откуда она знает? — спросила Гермиона. Гарри покачал головой. Старуха поманила снова, с удвоенной энергией, и этот жест уже не казался старческим — в нём чувствовалась властная, почти приказная сила. Гренория чувствовала, как внутри поднимается холодная настороженность. Всё в этой женщине было неправильным — слишком медленные движения, слишком уверенная неподвижность, слишком точный взгляд туда, где под мантией стояли они трое. Она вдруг подумала о том, что старуха не дышит — или дышит так редко, что это невозможно заметить. И запах… запах, который доносился от неё, был не просто запахом старости и немытого тряпья. В нём чувствовалось что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, как от долго лежавшего мяса. Но Гарри, кажется, уже что-то понял. Наконец он заговорил — Гермиона даже подпрыгнула от неожиданности. — Вы Батильда? Закутанная фигура кивнула. Движение было медленным, почти неуловимым, и снова поманила пальцем. Гренория почувствовала, как всё внутри неприятно сжалось. Ей хотелось крикнуть: «Не ходи!» — но слова застряли в горле. И всё же она не сказала нет. Потому что Гарри уже сделал выбор. Гарри и Гермиона переглянулись под мантией. Гарри вопросительно поднял брови, Гермиона тревожно кивнула. Но прежде чем они успели сделать шаг, Гренория сказала: — Подождите. Она стояла чуть сбоку, внимательно наблюдая за старухой. В её взгляде не было ни любопытства, ни жалости — только холодная настороженность. Она пыталась разглядеть лицо под капюшоном, но тень скрывала черты, и только бельма глаз поблёскивали в свете фонарей — мутные, белые, ничего не выражающие. — Мне это не нравится, — шепнула она. — Совсем. Старуха снова поманила — нетерпеливо, почти зло. Гарри всё-таки шагнул вперёд. Гренория долго выдохнула, будто смиряясь с тем, что остановить его не получится, и напряжение на секунду вышло из груди вместе с дыханием. — Ладно, — пробормотала она. — Тогда я иду первой. И пошла следом. Они сделали шаг, и старуха тут же заковыляла прочь туда, откуда они пришли. Миновав несколько домов, она свернула в калитку. Гарри, Гермиона и Гренория прошли следом через сад — почти такой же заросший, как тот, на который они только что смотрели у дома Поттеров. Кусты здесь были старыми, неухоженными, их ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Снег лежал неровно, кое-где виднелись чёрные пятна земли. Гренория сразу замедлила шаг. Её взгляд прошёлся по тёмным окнам — ни одного огонька, ни одной свечи. По крыше — кое-где недостаёт черепицы. По веткам — голым, зловещим. По калитке — ржавой, скрипучей. Тишина давила. Даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь. Повозившись с ключом — он никак не попадал в замок, — старуха открыла дверь и отступила, пропуская их вперёд. От неё скверно пахло, а может, от дома. Запах был густым, сладковато-гнилостным, и Гарри сморщил нос, боком протискиваясь в дверь и стягивая мантию-невидимку. Гренория вошла следом, но прежде чем переступить порог, ещё раз внимательно осмотрела сад. Тёмные кусты. Старые деревья. Слишком много теней. Ей показалось, что в одной из них кто-то стоит, но когда она прищурилась, тень была пуста. Она закрыла за собой дверь и сразу повернулась, осматривая комнату. Оказавшись рядом со старухой, Гарри заметил, какая она низенькая; согнутая от старости, она была ему по грудь. Старуха закрыла дверь — синеватые костяшки пальцев резко выделялись на фоне осыпающейся краски — и уставилась Гарри в лицо. Гренория стояла чуть в стороне. Она не смотрела на старуху. Она смотрела на дом. Глаза её медленно скользили по потолку — там, в углах, висела паутина, толстая, серая, как войлок. По лестнице — ступени были тёмными, продавленными. По углам комнаты — везде пыль, грязь, запустение. Слишком грязно. Слишком заброшено. Но при этом — слишком тихо. Ни мышей, ни сверчков. Ни одного звука живого существа. Глаза старухи, затянутые бельмами, прятались в складках полупрозрачной кожи, лицо было всё в красных прожилках сосудов и старческих пигментных пятнах. Непонятно, могла ли она что-нибудь вообще видеть. Гренория сказала Гарри, почти не двигая губами: — Она нас чувствует. Старуха размотала побитую молью чёрную шаль, открыв реденькие белые волосы. Запах старости, пыли и немытого тряпья стал ещё сильнее. Гарри с трудом сдерживал рвотный рефлекс. — Батильда? — повторил Гарри. Она опять кивнула. Гарри вдруг почувствовал, как ожил медальон у него на груди — он стал холодным, почти ледяным, и Гарри показалось, что он бьётся, как сердце. Холод расползался по груди, заставляя кожу покрываться мурашками. Гренория сразу заметила это. Она резко перевела взгляд на крестраж, и её глаза расширились. — Гарри… — сказала она, и её голос дрожал от тревоги. Но он уже пошёл за старухой. Батильда, волоча ноги, прошла мимо них, толкнув по дороге Гермиону, как будто не видела её, и скрылась в комнате — надо полагать, гостиной. Гермиона пошатнулась, и Гренория поддержала её за локоть. — Гарри, что-то я сомневаюсь, — зашептала Гермиона. — Смотри, какая она мелкая. Если что, мы с ней уж как-нибудь справимся, — ответил Гарри. — Слушай, я тебе не говорил, она немного не в себе. Мюриэль сказала, что она выжила из ума. Гренория сказала: — Она не сумасшедшая. Они посмотрели на неё. В свете свечей, которые старуха начала зажигать, её лицо было бледным, почти прозрачным, и только глаза горели холодным, напряжённым огнём. — Тогда что? — шёпотом спросила Гермиона. Гренория не ответила. Она смотрела на лестницу, на тёмный пролёт, где ступени уходили вверх, в ещё более густую тьму. И чувствовала, как медальон на груди Гарри пульсирует, как живой. — Иди сюда! — позвала Батильда из-за дверей. Её голос звучал глухо, как из могилы. Гермиона дернулась и схватила Гарри за руку. — Всё нормально, — сказал он. — Нет, — сказала Гренория. — Не нормально. Но Гарри уже вошёл. Им ничего не оставалось, кроме как идти за ним. Батильда ковыляла по комнате, зажигая свечи — одну за другой, и их жёлтые, дрожащие огоньки отбрасывали на стены огромные, пляшущие тени. Но всё равно здесь было очень темно — и безумно грязно. Под ногами скрипел толстый слой пыли, а нос Гарри различил, кроме запаха затхлости и плесени, нечто гораздо худшее, вроде протухшего мяса. Гренория сразу напряглась. Она медленно обошла комнату взглядом: грязные чашки, покрытые зелёной плесенью; пыль, лежащая слоями на всех поверхностях; книги с выцветшими корешками; фотографии в потускневших рамках. И ни одного следа жизни — ни еды, ни воды, ни одежды, ни свежих следов. — Давайте я, — предложил Гарри, отбирая у Батильды спички. Батильда молча смотрела, как он зажигает свечи. Её лицо было неподвижным, как маска, и только бельма глаз, казалось, следили за каждым его движением. Гренория тем временем подошла к окну. Провела пальцем по подоконнику — толстый слой пыли, серой, маслянистой. Она поднесла палец к глазам и посмотрела. Пыль была старой — она не поднималась от движения, а лежала плотно, въевшись в дерево. — Сюда давно никто не заходил, — пробормотала она. — Может, она просто… — начала Гермиона. — Нет, — перебила Гренория, и в этом коротком слове прозвучала такая уверенность, что Гермиона замолчала. Последнюю свечу Гарри обнаружил на комоде с фотографиями. — Тергео! — прошептал он. Пыль исчезла, и сразу стало видно, что с полдюжины рамок пусты. Гренория заметила это мгновенно. Её взгляд стал острым. — Гарри, — сказала она. — Смотри. — Что? — Фотографии вынули. Гарри уже заметил один снимок. Он схватил фотографию — рамка чуть не выпала из рук, — и из неё на него смотрел весёлый вор с золотыми волосами. Гренория тоже наклонилась, и её тень упала на снимок. — Это он, — сказала она. — Кто? — Тот, кого ты видел у Грегоровича. Гарри окликнул: — Мисс Бэгшот! Батильда стояла посреди комнаты и смотрела, как Гермиона разводит огонь в камине. Дрова были сырыми, и огонь не хотел разгораться — только дымил, наполняя комнату едким, удушливым запахом. Пламя, когда оно наконец появилось, было холодным — Гренория знала это чувство: огонь, который не греет. Магический огонь. Или огонь, который зажгли не для жизни, а для видимости. — Кто это? — спросил Гарри. Гренория всё это время наблюдала за старухой. Не за лицом — за движениями. Слишком медленные. Слишком точные. Она двигалась так, будто каждое движение было отрепетировано, будто она не жила здесь, а просто играла роль. Крестраж у Гарри на груди снова дрогнул, и Гренория почувствовала холод внизу живота — липкий, тошнотворный. — Гарри… — сказала она, и в её голосе послышалась мольба. Но он уже продолжал расспрашивать старуху. — Вы знаете, кто это? Как его зовут? Старуха тупо смотрела на него. Её губы шевелились, но звука не было. — Гарри, что ты делаешь? — спросила Гермиона. — Тут на фотографии тот самый вор… Гренория сказала: — Она не будет отвечать. Гарри посмотрел на неё. — Почему? — Потому что это не то, что она хотела показать. Старуха вдруг подступила ближе. Гренория мгновенно напряглась, и её рука сжала палочку. Батильда указала на дверь — палец был жёлтым, с длинным, изогнутым ногтем. — Вы хотите, чтобы мы ушли? — спросил Гарри. Она покачала головой. И снова указала. Сначала на него. Потом на себя. Потом — на потолок. Жесты были медленными, почти торжественными, и в них чувствовалась уверенность, будто она делала это уже много раз. Гарри понял. — Гермиона, по-моему, она хочет, чтобы я поднялся с ней наверх. — Ладно, пошли, — сказала Гермиона. — Нет, — резко сказала Гренория. Они повернулись к ней. Она стояла у лестницы, глядя на старуху. Её голос был тихим, но твёрдым. — Если он идёт — я иду тоже. Но стоило Гермионе двинуться с места, Батильда на удивление энергично затрясла головой и снова указала на себя и на Гарри. — Она хочет, чтобы я пошёл с ней один. — Почему это? — резко спросила Гермиона. Её голос звонко разнёсся по освещённой свечами комнате. Старуха качнула головой от громкого звука, и Гренория заметила, как дёрнулось её плечо — неестественно, как у куклы. Гренория не сводила с неё глаз. — Потому что она не хочет, чтобы мы были рядом, — сказала она. Гарри посмотрел на неё. — Может, Дамблдор не велел ей давать меч никому, кроме меня? — Ты думаешь, она на самом деле знает, кто ты? — спросила Гермиона. — Да, — ответил Гарри, глядя сверху вниз в обращённые к нему белые глаза. — Думаю, знает. Гермиона колебалась. Её пальцы теребили край мантии, и она смотрела на лестницу, на тёмный пролёт, на старуху, которая ждала, не двигаясь, как изваяние. Гренория шагнула к ней ближе и сказала: — Мы останемся здесь. Быстро посмотрим дом. Если что-то будет не так, я поднимусь сразу. Старуха, словно услышав, нетерпеливо дёрнула плечом. — Ну хорошо, только возвращайся поскорее, Гарри. — Ведите, — сказал Гарри Батильде. Она как будто поняла — во всяком случае, заковыляла к двери, волоча ноги по скрипучим половицам. Гарри оглянулся и ободряюще улыбнулся Гермионе, хоть и не был уверен, что она это видела. Его улыбка вышла натянутой, почти болезненной — он и сам не верил в то, что всё будет хорошо. Гермиона стояла, обхватив себя руками, посреди озарённого свечами запустения, и её тень металась по стенам, как испуганная птица. Гренория уже отошла к комоду и рассматривала пустые рамки, книжный шкаф и грязные блюдца на столиках. Её пальцы, бледные в свете свечей, не касались ничего — только скользили в воздухе, будто она читала невидимые письмена, оставленные временем. Выходя из комнаты, Гарри незаметно сунул за пазуху фотографию незнакомого вора в серебряной рамке. Металл был холодным, и Гарри почувствовал, как он прижался к груди рядом с медальоном, добавляя ещё один холодный комок к тому, который уже пульсировал на его сердце. Как только шаги на лестнице затихли — тяжёлые, неровные, с долгими паузами между скрипами, — Гермиона резко обернулась к Гренории. Её лицо было бледным, почти белым, и в глазах застыл липкий страх. — Мне это совсем не нравится, — прошептала она, и голос её дрожал. — Мне тоже, — ответила Гренория. Она медленно прошла по комнате, не прикасаясь ни к чему. Её взгляд скользнул по полу — доски были тёмными, продавленными, в щелях застряла вековая грязь. По слою пыли — серой, маслянистой, лежащей ровно, как саван. По застоявшемуся воздуху — тяжёлому, спёртому, в котором нечем было дышать. По раме окна — дерево рассохлось, стекло покрылось паутиной трещин. По затхлым шторам — когда-то бордовым, а теперь бурым, с выцветшими разводами. По очагу, в котором даже огонь казался чужим — он горел ровно, без треска, и его свет не согревал, а только отбрасывал длинные, чёрные тени. — Здесь что-то не так, — сказала она уверенно, без тени вопроса. — Очевидно, — нервно ответила Гермиона. — Тут всё не так. — Нет. Не просто грязно. Не просто пусто. Гренория остановилась у буфета — старого, массивного, с резными ножками, которые когда-то, наверное, были красивыми. Дотронулась до ручки, но не открыла. Её пальцы замерли на потемневшей бронзе. — Здесь не живут, Гермиона. — Но Батильда же… — Нет. Она посмотрела на лестницу, туда, где только что скрылись Гарри и старуха. Ступени уходили вверх, во тьму, и Гренория чувствовала, как оттуда тянет холодом — не сквозняком, а чем-то более древним, более зловещим. — Здесь слишком давно никто не живёт, чтобы двигаться так… осмысленно. Гермиона нахмурилась. — Ты хочешь сказать, кто-то ею управляет? Гренория не ответила сразу. Она подошла к столу, на котором стояла чашка — единственная, не убранная в буфет. Легонько коснулась её края. Пыль была толстой, и под пальцами чувствовалась шершавая, сухая грязь. Холод. Ни следа недавнего тепла. Она поднесла чашку к носу — внутри было сухо, и пахло от неё только плесенью и запустением. Потом — к занавеске. Гренория осторожно отодвинула край тяжёлой, пыльной ткани. За окном была ночь — такая же тёмная, как внутри. Снег перестал падать, и луна спряталась за тучами. В саду было пусто — только кусты, голос деревья и ни одного живого существа. Потом — к очагу. Она протянула руки к огню, но не почувствовала тепла. Пламя было холодным. — Человеческий дом шумит, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Даже старый. Даже пустой. В нём всегда есть звуки — мыши скребутся, ветер гудит в трубе, половицы скрипят сами по себе. А здесь всё… мёртвое. Гермиона вздрогнула. Она огляделась, будто впервые увидела эту комнату — грязную, заброшенную, пропитанную запахом тления. Её пальцы вцепились в край стола, и костяшки побелели. Наверху что-то глухо стукнуло. Обе одновременно вскинули головы. Звук был тяжёлым, глухим — будто уронили что-то большое, мягкое. Или будто кто-то упал. — Гарри, — выдохнула Гермиона, и в её голосе слышался страх, который она уже не пыталась скрыть. Гренория уже шла к лестнице, но вдруг застыла. Её нога замерла на первой ступеньке, и она не сделала ни шага дальше. Сверху не донеслось ни голоса, ни обычного скрипа пола под шагами. Только тяжёлое, низкое шуршание — не похожее ни на одежду, ни на старческие ноги. Это было что-то другое — что-то, что волочилось по полу, что двигалось медленно, но неумолимо. Шуршание было сухим, как змеиная кожа по камню, как листья по асфальту. И в ту же секунду Гренория поняла. Слишком тихий дом. Слишком пустые рамки. Слишком мёртвый запах. Слишком белые глаза. И это шуршание. Всё сложилось в одну картину, холодную и страшную. Гренория резко побледнела. Кровь отлила от её лица, и оно стало белым, как мел. Её пальцы сжались на перилах, и она почувствовала, как холодное, липкое дерево впивается в ладони. — Гермиона, — сказала она очень чётко, и каждое слово падало в тишину, как камень, — старуха давно умерла. Я не знаю, кто в её теле. И в тот же миг сверху раздался страшный грохот — что-то тяжёлое рухнуло на пол, и дом, казалось, вздрогнул до самого фундамента. Гермиона рванулась к лестнице первой, перепрыгивая через ступеньки. Гренория за ней, и её палочка уже была в руке, и магия пульсировала в кончиках пальцев, готовая вырваться. Они бежали вверх, во тьму, навстречу неизвестности, и каждая секунда казалась вечностью. Они взлетели наверх почти одновременно — слишком быстро, чтобы думать, слишком поздно, чтобы бояться Гарри на мгновение отвёл глаза, отыскивая взглядом украшенную рубинами рукоять меча. Старуха сделала какое-то стремительное движение, Гарри уловил это краем глаза, испуганно обернулся и застыл от ужаса: дряхлое тело осело на пол, а из ворота платья, где только что была шея старухи, выползала громадная змея. Змея ударила в ту секунду, когда он взмахнул волшебной палочкой. Палочка выскочила из ужаленной руки, крутясь, взлетела к самому потолку и погасла. Сильный удар хвостом в солнечное сплетение вышиб из Гарри весь воздух из лёгких, он повалился на туалетный столик, прямо в кучу грязных тряпок… Он откатился и грохнулся на пол, едва увернувшись от огромного хвоста, который обрушился на столик в том месте, где секунду назад был Гарри. Его осыпало дождём осколков. С первого этажа донеслись голоса — уже не только Гермионы. — Гарри! — Гарри! Он не мог им ответить — не хватало воздуха. Тяжёлая гладкая масса навалилась на него и придавила. Гарри чувствовал, как змея скользит по нему, мощная, мускулистая… — Нет! — выдохнул он. — Да, — прошелестел голос. — Да… держжжу… я тебя держжжуу… — Акцио… Акцио, волшебная палочка! Ничего не получалось, а он не мог освободить руки, которыми отталкивал змею, обернувшуюся кольцом вокруг него, выжимавшую из него дух с такой силой, что крестраж вдавился в тело, — кружок льда, пульсирующий собственной отдельной жизнью так близко к обезумевшему от страха сердцу, а разум затопила волна холодного белого света. Все мысли куда-то пропали, дыхание прервалось, в потоках ослепительного света потонули чьи-то далёкие шаги и весь мир… Металлическое сердце стучало у него на груди, он летел, летел на крыльях своего триумфа, не нуждаясь ни в метле, ни в фестралах… Гарри вдруг очнулся в кисло пахнущей тьме. Нагайна отпустила его. Он вскочил и увидел силуэт змеи на фоне освещённой лестничной площадки. Змея метнулась вперёд. Гермиона с криком отскочила; отражённое заклятие ударило в занавешенное окно, и стекло разлетелось вдребезги. В комнату хлынул морозный воздух. Гарри пригнулся, уклоняясь от нового ливня осколков, под ногу ему попало что-то вроде карандаша… волшебная палочка! Гарри схватил её, но змея уже вползала в комнату, молотя своим страшным хвостом. Гермиона выкрикнула ещё одно заклинание, красная вспышка ударила в косяк, разнеся кусок дерева в щепу. И в этот момент Гренория вытянула руку. Огонь вспыхнул у неё прямо с ладони — короткий, яростный, слишком живой для обычного заклинания. Вспышка была ослепительной, и на секунду комната залилась оранжевым светом, будто в ней зажглось маленькое солнце. Пламя ударило змею в бок. Послышался резкий, шипящий вопль, запахло палёной чешуей — густой, удушающий запах, который смешался с запахом тления и стал ещё отвратительнее. Нагайна взметнулась вверх, извиваясь от ярости. На секунду весь её огромный корпус засветился в бешеном рыжем отблеске, будто сама комната вспыхнула. — Назад! — крикнула Гренория. Гарри взмахнул палочкой, и шрам пронзило болью такой силы, какой не было уже несколько лет. — Он близко! Гермиона, Гренория, он сейчас будет здесь! Одновременно с его криком змея, бешено шипя, плюхнулась на пол. Обрушились какие-то полки, на Гарри посыпались осколки фарфора, он перепрыгнул через кровать и схватил Гермиону. Гренория уже тащила их к окну, не давая ни одному из них остановиться. Змея вновь подняла голову, но Гарри знал, что близится нечто похуже змеи. Может быть, он уже у дверей; голова готова была лопнуть от боли… Змея метнулась вперёд в то самое мгновение, когда Гарри бросился к двери, таща за собой Гермиону. Гермиона крикнула на змею: — Вспыхни! Заклятие разнесло в пыль зеркальную створку платяного шкафа и заметалось по комнате, отскакивая от стен и потолка; Гарри опалило тыльную сторону руки. Осколок стекла рассёк ему щёку, когда он, волоча за собой Гермиону, прыгнул с кровати на туалетный столик. Гренория уже была у окна. Она ударила ладонью в раму, остатки стекла вылетели наружу, и ледяной воздух хлынул в комнату, ударив в лицо, обжигая лёгкие после спёртого воздуха дома. — Прыгайте! — крикнула она. И они втроём, почти сцепившись, вывалились в чёрную пустоту. Ветер завыл в ушах, снег ударил в лицо — холодный, мокрый, ослепляющий — и на секунду Гренория потеряла Гарри и Гермиону из виду. Вопль Гермионы зазвенел в ночи, они перекувыркнулись в воздухе, падая, и Гренория почувствовала, как сердце ухнуло вниз, а магия внутри сжалась в тугой комок, готовый разорваться.