Дикая магия

А потом шрам Гарри словно взорвался, и он был Волан-де-Мортом, он промчался через зловонную спальню и вцепился в подоконник длинными белыми пальцами. У него на глазах лысенький мужичок и две женщины — одна щуплая, другая выше и темноволосая — перекувырнулись и растаяли в воздухе, и он закричал от ярости, и крик его смешался с визгом девчонки, отдаваясь далеко среди тёмных садов, перебивая колокола, славившие Рождество… Его крик был криком Гарри, его боль была болью Гарри… чтобы это случилось именно здесь, там же, где и прежде… в двух шагах от того, другого дома, где он вплотную приблизился к тому, чтобы знать, что значит смерть… смерть… такая чудовищная боль… вырван из собственного тела… но если у него нет тела, почему так ужасно болит голова… если он умер, отчего же ему так тошно, разве боль не кончается со смертью, разве она не уходит… Дождливая ветреная ночь. Двое детей, наряженных тыквами, семенят через площадь, витрины разукрашены бумажными пауками — пошлые ухищрения маглов, копирующих мир, в который они не верят… Он скользит над землёй, переполненный привычным ощущением силы, цели и правоты. Не гнев — это для слабых духом… торжество — о да… он долго надеялся и ждал этой минуты… — Красивый у вас костюм, мистер! Он видел, как улыбка сползает с лица мальчишки, стоило тому заглянуть под капюшон, как страх затуманивает размалёванное личико. Ребёнок бросился наутёк… Он нащупал волшебную палочку под мантией… Одно небрежное движение — и сопляк никогда уже не добежит к своей мамочке… но это лишнее, совершенно лишнее… Он скользил в другую улицу, где темнее, и вот наконец перед ним цель его путешествия. Заклинание Доверия разбито, хоть они об этом пока ещё не знают… Он движется почти бесшумно, только мёртвые листья шуршат на мостовой, заглядывает через тёмную живую изгородь… Шторы не задёрнуты, и ему прекрасно видно, как они сидят в своей маленькой гостиной. Черноволосый мужчина в очках пускает клубы разноцветного дыма из волшебной палочки, чтобы позабавить черноволосого малыша в синей пижамке. Малыш хохочет и ловит ручками дым… Открывается дверь, и входит женщина. Длинные тёмно-рыжие волосы падают ей на лицо. Ему не слышно, что она говорит. Отец подхватывает сына на руки и передаёт матери, бросает волшебную палочку на диван, зевает и потягивается… Калитка чуть скрипнула, когда он её открывал, но Джеймс Поттер не услышал. Белая рука выхватила из-под плаща волшебную палочку, направила её на дверь, и та послушно открылась. Когда он уже шагнул через порог, в прихожую выскочил Джеймс. Всё было до того просто, чересчур просто, этот глупец даже не успел подобрать свою волшебную палочку… — Лили, хватай Гарри и беги! Беги! Быстрее! Я задержу его… Задержать его с пустыми руками! Он смеялся, произнося заклинание… — Авада Кедавра! Зелёная вспышка наполнила тесный коридорчик, осветила детскую коляску у стены, превратила столбики перил в сверкающие молнии… Джеймс Поттер рухнул, совсем как марионетка, у которой перерезали ниточки… Он слышал её крики на верхнем этаже. Она в ловушке, но если будет разумно себя вести, опасаться ей нечего… Он поднимался по лестнице, посмеиваясь про себя над её слабыми попытками загородить дверь… У неё тоже не было при себе волшебной палочки… Как они глупы, доверчивые дураки, разве можно полагаться на верность друзей, разве можно хоть на мгновение выпускать оружие из рук… Он распахнул дверь, одним движением волшебной палочки отодвинув в сторону стул и наспех наваленные коробки… Она стояла посередине комнаты, держа ребёнка на руках. Увидев его, она опустила малыша в кроватку и заслонила собой, раскинув руки, как будто это могло помочь, как будто она надеялась, что, если ребёнка не будет видно, её выберут вместо него… — Только не Гарри, пожалуйста, не надо! — Отойди прочь, глупая девчонка… Прочь… — Пожалуйста, только не Гарри… Убейте лучше меня, меня… — В последний раз предупреждаю… — Пожалуйста, только не Гарри, пощадите… Только не Гарри! Только не Гарри! Пожалуйста, я сделаю всё, что угодно… — Отойди… Отойди, девчонка… Он мог бы просто отшвырнуть её с дороги, однако счёл благоразумным покончить со всей семейкой разом… Вспыхнул зелёный свет, и она упала точно так же, как и её муж. За всё это время ребёнок ни разу не запищал. Он уже умел стоять, ухватившись за прутья кроватки, и с весёлым любопытством смотрел в лицо чужаку — может быть, думал, что это его отец прячется под плащом и сейчас покажет ещё красивые огоньки, а мама со смехом выглянет откуда-нибудь из-за шкафа… Он тщательно прицелился, наведя волшебную палочку мальчишке прямо в лицо; он хотел увидеть, как это произойдёт, своими глазами наблюдать уничтожение необъяснимой угрозы. Ребёнок заплакал — похоже, понял, что перед ним не Джеймс. Плач был неприятен, ещё в приюте он не переносил детского нытья. — Авада Кедавра! И тогда он был сокрушён. Он был ничто, ничего не осталось, кроме боли и ужаса, он должен был скрыться, спрятаться, только не здесь, в руинах разрушенного дома, где надрывался от плача испуганный ребёнок, а далеко, очень далеко отсюда… — Нет, — простонал он. Змея шуршала по грязному, замусоренному полу, и он убил мальчишку, и всё же он сам был этим мальчишкой… — Нет… А теперь он стоит у разбитого окна в доме старой Батильды, захваченный воспоминаниями о своей великой потере, и у ног его скользит по битому стеклу и фарфору огромная змея… Он смотрит вниз и видит… нечто невероятное… — Нет… — Гарри, всё хорошо, всё в порядке! Он наклоняется и поднимает разбитую фотографию. Вот он, вор, неведомый воришка, которого он столько времени ищет… — Нет… Я уронил её… Уронил… — Гарри, всё хорошо. Очнись, Гарри! Это он — Гарри. Гарри, не Волан-де-Морт. А то, что здесь шуршит, — не змея. Он открыл глаза. — Гарри, — прошептала Гермиона. — Ты как… нормально? — Да, — соврал он. Он был в палатке, лежал на нижней койке под грудой одеял. По тишине и особому холодному блеклому свету, падавшему сквозь матерчатую крышу, чувствовалось, что скоро рассвет. Гарри был весь в поту, даже простыни и одеяла намокли. Рядом сидела Гермиона с губкой в руке, а чуть дальше, у входа в палатку, с палочкой наготове стояла Гренория. Под глазами у неё залегли тени, лицо осунулось от усталости, но она всё ещё не сняла пальто — будто так и не позволила себе сесть с тех пор, как они вернулись. — Мы удрали, — сказала Гермиона. — Да, — добавила Гренория, не оборачиваясь от входа. — И чудом. — Пришлось задействовать заклинание Левитации, чтобы уложить тебя на койку, — сказала Гермиона. — Я никак не могла тебя втащить. Ты был… Ну, в общем, ты был немного не того… — И тебя всё время трясло, — сказала Гренория. — Как будто ты всё ещё там. Под её карими глазами залегли фиолетовые тени. В руке у Гермионы Гарри заметил губку — она обтирала ему лицо. — Плохо тебе было, — заключила она. — Совсем плохо. — Давно мы оттуда смотались? — Несколько часов прошло. Уже почти утро. — А я, значит, был… без сознания, что ли? — Да не то чтобы, — замялась Гермиона. — Ты кричал, и стонал, и… и вообще, — закончила она таким тоном, что Гарри стало совсем не по себе. Что он тут вытворял? Выкрикивал заклятия, как Волан-де-Морт? Плакал, как младенец? — Я еле сняла с тебя крестраж, — сказала Гермиона, явно стремясь переменить тему. — Он прямо-таки прилип к твоей груди. Там даже отметина осталась. Ты прости, мне пришлось применить заклинание ножниц, иначе не получалось его оторвать. — И змея тебя укусила, — сказала Гренория, наконец обернувшись. — Гермиона промыла рану и обработала бадьяном. Я держала защиту снаружи. Гарри только теперь заметил, насколько она устала. — Ты вообще спала? — спросил он. Гренория коротко покачала головой. — Нет. Кто-то должен был дежурить, пока Гермиона возилась с тобой. Гермиона добавила: — Она всю ночь не менялась. Сказала, что я и так едва на ногах стою. Гренория пожала плечами, будто это было пустяком. Но Гарри видел: она держится только силой воли. Гарри стащил промокшую от пота футболку, бросил её на пол и осмотрел себя. Чуть повыше сердца виднелся багровый овальный ожог от медальона. На запястье он разглядел подживающие ранки от змеиных зубов. — А куда ты положила крестраж? — К себе в сумку. Пусть он лучше пока там полежит. Гарри откинулся на подушки и посмотрел в её осунувшееся, посеревшее лицо. Гренория стояла чуть в стороне, у стола, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем. Вид у неё был не лучше: под глазами легли тени, лицо побледнело, а на пальцах всё ещё темнела сажа — след ночного огня. — Не надо было нам лезть в Годрикову Впадину. Это всё я виноват, Гермиона, прости. — Ты не виноват; я тоже хотела там побывать. Я вправду думала, что Дамблдор там оставил для тебя меч. — Угу… Видно, мы ошиблись. Гренория покачала головой. — Не совсем. Они оба посмотрели на неё. — Мы хотя бы поняли, что нас там ждали, — сказала она. — Это тоже информация. Потом она опустила взгляд. — И я должна была понять раньше. — Что? — спросил Гарри. Гренория поставила кружку на стол. — Что Батильда мертва. Дом был слишком… пустой. Не старый. Не больной. Мёртвый. Она на секунду сжала пальцы. — Я поняла это слишком поздно. Голос у неё оставался ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Если бы я догадалась раньше, тебя бы не укусили. — Гренория, — сказал Гарри, — это не твоя вина. Она только отвела взгляд, явно не собираясь спорить, но и не веря ему до конца. — Что там было, Гарри? — спросила Гермиона. — Что произошло, когда она отвела тебя наверх? Змея пряталась на втором этаже? Выскочила, убила её и напала на тебя, да? — Нет, — ответил Гарри. — Она и была змеёй… Вернее, змея была ею… С самого начала. — Ч-что? Гарри закрыл глаза. Он всё ещё чувствовал запах Батильдиного дома, от этого всё случившееся казалось ужасно ярким и реальным. — Наверное, Батильда уже довольно давно умерла. А змея… была у неё внутри. Её оставил в Годриковой Впадине Сам-Знаешь-Кто, чтобы караулила. Ты была права: он знал, что я туда вернусь. Гермиона побледнела ещё сильнее. — Змея была внутри Батильды? — Люпин говорил, что мы столкнёмся с магией, которую и представить себе не могли, — пробормотал Гарри. — Она не хотела разговаривать при тебе, потому что говорила-то она на змеином языке, всё время говорила на змеином, а я и не заметил, я же её понимал. Как только мы поднялись наверх, змея известила Сам-Знаешь-Кого, я всё слышал мысленно, я почувствовал, как он обрадовался и велел меня схватить… а потом… Гарри вспомнил, как змея выползала из шеи Батильды. Не обязательно Гермионе знать все подробности. — …она преобразилась, обернулась змеёй и бросилась на меня. — Он посмотрел на следы от зубов. — Ей не было приказано убить меня, только задержать, пока не явится Сам-Знаешь-Кто. Если бы только он сумел уничтожить змею, всё было бы не напрасно… С тоской на сердце он сел и откинул одеяла. — Нет, Гарри, тебе же, наверное, надо отдыхать! — Это тебе надо выспаться. Не обижайся, но вид у тебя кошмарный. А я уже в норме, могу подежурить. Где моя волшебная палочка? Гермиона молча смотрела на него. — Где моя палочка, Гермиона? Она закусила губы, глаза её наполнились слезами. — Гарри… — Где моя волшебная палочка? Она наклонилась, подняла что-то с пола и показала ему. Палочка из остролиста переломилась надвое, только стержень от пера феникса удерживал обе половинки вместе. Гарри взял палочку в руки, словно это было живое раненое существо. Он не мог собраться с мыслями, всё терялось в тумане страха и неуверенности. Гарри протянул палочку Гермионе: — Почини её! Пожалуйста! — Гарри, вряд ли я… когда она вот так сломалась… — Пожалуйста, хоть попробуй, Гермиона! — Р… репаро! Отломанная половина приросла на место. Гарри взмахнул палочкой. — Люмос! Вылетели несколько искорок и сразу потухли. Гарри прицелился в Гермиону: — Экспеллиармус! Волшебная палочка Гермионы, слабо дёрнувшись, осталась у неё в руке. Палочка Гарри не выдержала ничтожного магического усилия и снова переломилась пополам. Гарри смотрел на неё с ужасом. У него не укладывалось в голове то, что было перед глазами. Волшебная палочка столько с ним пережила… — Гарри, — прошептала Гермиона еле слышно, — прости, пожалуйста… Боюсь, что это я её… Понимаешь, когда мы убегали, змея кинулась на нас, я швырнула в неё Взрывающим заклятием, а оно отскочило и… и, наверное, зацепило… — Ты же не нарочно, — машинально ответил Гарри. Он чувствовал себя совершенно опустошённым, раздавленным. — Ничего… что-нибудь придумаем. — Гарри, вряд ли её можно починить, — со слезами проговорила Гермиона. — Помнишь… помнишь, у Рона сломалась волшебная палочка? Когда вы разбились на машине? Её так и не смогли исправить, в конце концов пришлось покупать новую. Гарри вспомнил Олливандера в плену у Волан-де-Морта, вспомнил убитого Грегоровича. Где же он возьмёт новую волшебную палочку? — Ладно, — сказал он фальшиво-бодрым голосом. — Пока что буду одалживать твою. На время дежурства. — Нет, — сразу сказала Гренория. Она подошла к койке, уже снимая с пояса свою палочку. — Возьми мою. Гарри поднял на неё взгляд. — А ты? Гренория без колебаний вложила палочку ему в руку. — Пока походишь с ней. — Гренория, тебе тоже нужна палочка. Она качнула головой. — У меня есть чем защищаться и без неё. С этими словами она полезла в сумку, порылась и достала тонкое кольцо — простое, серебристое, с тусклым камнем. Гренория надела его на палец — она давно не надевала кольцо, с колдотворца, маги Британии же используют только палочки, последний раз когда она носила это кольцо, это была миссия по спасению Поттера. Но сейчас нет другого выбора — теперь придётся надевать кольцо каждый раз, когда она выходит из палатки. Но кольцо Гарри она уж точно не смогла бы отдать. — Придётся снова вспоминать русскую школу и её систему магии, но ничего, не зря же два года училась. Гермиона устало моргнула, глядя на неё. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила Гренория. — Но выбора всё равно нет. Потом посмотрела на Гарри и добавила уже мягче: — Так что с палочкой ты. И я с чем-то. Значит, всё ещё не так плохо. Гарри опустил глаза на её палочку у себя в руке. Чужая. Лёгкая. Не его. Но тёплая от её пальцев. — Спасибо, — сказал он. Гренория пожала плечами, будто это был пустяк. — Просто не сломай и эту. Она у меня первая и, надеюсь, будет единственная.

***

Всходило солнце, над головой раскинулось огромное выцветшее небо во всей своей чистоте и беспредельности, равнодушное к Гарри и его страданиям. Он сел у входа в палатку и глубоко вдохнул умытый воздух. Просто быть живым, смотреть, как солнце поднимается над блистающими снежными холмами, — это же величайшее сокровище на земле, но Гарри сейчас был неспособен его оценить. Всё в нём онемело от сознания страшной беды — потери волшебной палочки. Перед ним лежала укутанная снегом долина, в сверкающей тишине разносился далёкий колокольный звон. Чуть поодаль, у самого края защитных чар, стояла Гренория. На плечи она набросила плащ, волосы были небрежно собраны, и в утреннем бледном свете лицо её побледнело. Она не мешала Гарри его молчанию, только иногда проводила ладонью по холодному воздуху, будто на ощупь проверяя, держатся ли чары. За эту ночь она так и не легла. Гарри, сам того не замечая, впился пальцами в собственные руки, как будто старался победить физическую боль. Он несчитанное множество раз проливал свою кровь, однажды лишился всех костей в правой руке, и нынешнее путешествие оставило шрамы у него на груди и на запястье вдобавок к тем, что уже были на руке и на лбу, но никогда ещё он не чувствовал себя настолько беспомощным, голым и беззащитным, как теперь, словно у него отобрали большую часть магической силы. Он совершенно точно знал, что ответила бы Гермиона, расскажи он ей об этом: волшебная палочка может не больше того, что умеет сам волшебник. Только она ошибается, она ведь не видела, как волшебная палочка Гарри сама собой повернулась, точно стрелка компаса, и выстрелила во врага струёй золотого огня. Теперь его больше не защищает родство двух волшебных палочек. Раньше он сам не понимал, как сильно полагался на эту защиту. Гарри вытащил из кармана половинки волшебной палочки и, не глядя, сунул их в мешочек Хагрида, висевший у него на шее. Мешочек был уже битком набит разными бесполезными обломками. Гарри нащупал сквозь ишачью кожу свой старый снитч и чуть было не поддался искушению выбросить его вон. Упрямо хранящий свою тайну, бесполезный, никчёмный, как и всё, что оставил ему Дамблдор… Злость на Дамблдора вдруг нахлынула на Гарри потоком раскалённой лавы, обжигая всё внутри, сметая все прочие чувства. Они с отчаяния уговорили самих себя, будто в Годриковой Впадине найдутся ответы на все вопросы, вообразили, будто обязаны явиться туда по некоему тайному плану Дамблдора, но не было на самом деле ни карты, ни плана. Дамблдор предоставил им тыкаться вслепую в темноте, в одиночку сражаться с неведомыми и небывалыми ужасами, ничего не объяснил, никогда ничего не давал бескорыстно. Меча как не было, так и нет, а теперь ещё нет и волшебной палочки. И фотографию вора Гарри уронил, по ней Волан-де-Морт без труда выяснит, кто это такой… Теперь Волан-де-Морт знает всё, что ему нужно… — Ты сейчас опять на него злишься, — сказала Гренория. Гарри поднял голову. Она уже стояла ближе. Не совсем рядом, но достаточно, чтобы он понял: она давно за ним наблюдает и слишком хорошо читает это выражение лица — то самое, которое появляется, когда мысли начинают ходить по кругу, а ответов нет. Снег продолжал медленно падать, и несколько снежинок застряли в её волосах, не тая. В свете луны, пробивавшейся сквозь рваные облака, её лицо было бледным, и только глаза горели ровным, холодным огнём. — На Дамблдора? — резко спросил он. Она кивнула и опустилась на снег у входа, не заботясь о холоде. Снег тут же намок под ней, но она не обратила на это внимания — только подтянула колени к груди и обхватила их руками. Её дыхание облачками пара таяло в морозном воздухе, и Гарри noticed, как она вздрагивает — не от холода, а от чего-то другого. — Иногда мне кажется, — сказала она после паузы, и голос её был усталым, — что он умел только одно по-настоящему хорошо. — Что? Гренория усмехнулась устало. — Расставлять людей по разным миссиям. Так, чтобы каждый думал, будто понимает хотя бы половину. Она говорила тихо, почти шёпотом. Гарри мрачно посмотрел на неё. В её профиле, освещённом луной, чувствовалось что-то дамблдоровское — спокойная отстранённость, взгляд, уходящий дальше, чем у других. — А потом? — А потом, — сказала она, и в её голосе появилась горечь, — он почему-то никогда не объяснял, как из этого выбираться. И что делать, если всё пошло не так. Они оба замолчали. Снег скрипел под её пальцами, когда она машинально водила ими по белому покрывалу. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова. Потом Гарри сказал: — Похоже, ты это давно знала. Гренория легко пожала плечами, но Гарри заметил, как напряглись её плечи. — Для вас это всё сейчас новое. А я… — она опустила взгляд, и в этом движении было что-то, чего он не понял, — всегда знала, что он другой. Не тот, каким хочет казаться. Гарри невольно вспомнил тетрадь. Записи. Все эти страницы, которые он прочёл — про её мать, про семью, про его тайны, про те признания, которые Дамблдор так и не сделал никому живому, кроме бумаги. Он смотрел на снег, на свои руки, сжатые в кулаки, и думал о том, сколько ещё тайн хранит этот старый волшебник, который даже после смерти продолжал управлять их жизнями. — Раньше я не понимал, — сказал Гарри медленно, — почему ты так на него злилась. Почему почти перестала с ним разговаривать на шестом курсе. Гренория повернула к нему лицо. В её глазах блеснуло узнавание. И вдруг она устало усмехнулась — по-настоящему. — Ну вот, вроде говорить перестала, — сказала она с сухой насмешкой, — а он мне всё равно дневник подкинул. Гарри невольно фыркнул. В этом звуке было что-то живое, что напоминало ему о том, что они ещё могут смеяться, даже когда всё вокруг рушится. — Да. — И, честно говоря, — продолжила она, и её голос стал тише, — в этом дневнике столько обидного и неприятного, что лучше бы я это вживую слушала. Гарри даже не сразу понял, что улыбается. Улыбка была кривой, почти болезненной, но она была — и Гренория заметила это. Её взгляд на секунду смягчился. — Так что нет, я не удивлена. Он всегда был… сложнее, чем хотел показывать. Она помолчала. — И хуже. И лучше. Гарри посмотрел в снег. Белое покрывало лежало нетронутым, и ему казалось, что под ним скрывается что-то важное — то, что он должен был увидеть, но не мог. Он провёл рукой по лицу, стирая холодные капли — то ли снег, то ли то, чего он не хотел показывать. — Каким он был? — спросил он вдруг. — Как дедушка, я имею в виду. Гренория молчала, и по тому, как долго длилась эта тишина, Гарри понял — вопрос оказался тяжелее, чем он думал. Она смотрела куда-то вдаль, на тёмную полосу леса, не двигаясь. — Таким же, как директором. И наставником. — Это как? — Загадочным, — ответила она. — Невыносимо умным. Иногда добрым ровно до того момента, как ты начинал думать, что понял его. А потом — раз, и оказывалось, что нет. Она коротко улыбнулась себе под нос. В улыбке было что-то тёплое, что Гарри не видел у неё давно. — Только есть заставлял больше. Гарри рассмеялся — негромко, удивлённо, с облегчением. — Что? — Ну правда, — сказала она, и её голос стал почти нормальным. — Если бы судить о любви по количеству еды, он меня обожал. Гарри покачал головой. В его голове вдруг возник образ Дамблдора, который подкладывает ей добавку, и это было так нелепо, что он снова чуть не рассмеялся. Гренория тоже замолчала. Она смотрела вперёд, в белую долину, где снег искрился в лунном свете, лицо её оставалось спокойным. Потом сказала, словно невзначай: — Поверь, в этом мире сейчас не один ты ходишь с выполнением его миссий. Гарри повернулся к ней. Его брови сошлись к переносице, он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Что ты имеешь в виду? Она пожала плечами — легко, как минуту назад, и Гарри показалось, что она ускользает от ответа, как это делал Дамблдор. — То и имею. Он нахмурился. — Это не ответ. — Знаю, — сказала она с ленивой усмешкой, точной копией дамблдоровской. — Очень в его стиле, да? Гарри фыркнул уже почти против воли. Гренория чуть улыбнулась. Потом он снова опустил голову, глядя на снег между своими ботинками. — Я ничего не знаю, — сказал он, и в его голосе слышалось отчаяние. — Ни про меч. Ни про Батильду. Ни про него. Такое чувство, будто он нарочно всё оставил наполовину недосказанным. — Потому что так и было, — ответила Гренория. Она повернулась к нему чуть ближе, её плечо почти коснулось его плеча. Ткань куртки была холодной, но Гарри почувствовал тепло — может быть, от её дыхания, а может быть, от того, что они были здесь, вместе. — Но это не значит, что он вообще ничего не оставил. Гарри смотрел на неё мрачно и устало. Под глазами у него залегли тени, и в этом свете он казался старше — намного старше, чем был на самом деле. — Ты сейчас его защищаешь? Гренория покачала головой. — Нет. Я просто давно с этим живу. Потом добавила уже мягче, с тихой уверенностью: — И ты не обязан сегодня всё понять. Он ничего не ответил. Только смотрел в снег, на свои руки, на её тень, которая вытянулась по белому покрывалу, и думал о том, что, может быть, она права. Может быть, не нужно понимать всё сразу. Может быть, достаточно просто быть здесь, в эту минуту, и дышать холодным воздухом, который пахнет снегом и соснами, и чувствовать, что ты не один.