Дикая магия

В этот момент из палатки вышла Гермиона — заплаканная, с двумя чашками чая в руках и ещё чем-то объёмным, зажатым под мышкой. Она подошла нерешительно, будто боялась, что Гарри на неё сорвётся. — Гарри… Гренория молча поднялась и посторонилась, давая ей место рядом с ним. — Спасибо, — буркнул Гарри, принимая чашку. — Можно с тобой поговорить? — Да, — ответил Гарри, чтобы не обижать её. — Помнишь, ты хотел узнать, что за человек был на фотографии? Так вот, у меня тут книга… Она робко положила ему на колени «Жизнь и обманы Альбуса Дамблдора» — новенький, идеально чистый экземпляр. — Как? Откуда? — Валялась в доме у Батильды… Из неё торчала вот эта записка. Гермиона прочла вслух несколько строк, набросанных ядовито-зелёными чернилами: — «Дорогая Батти, спасибо за помощь. Дарю экземпляр книги, надеюсь, тебе понравится. Ты всё мне открыла, хотя, быть может, не помнишь об этом. Рита». Я думаю, книгу принесли, когда настоящая Батильда была ещё жива, только, наверное, читать уже не могла. — Да, наверное. Гарри с каким-то злорадством посмотрел в лицо Дамблдора: теперь он узнает всё то, что Дамблдор не считал нужным ему рассказывать, а тот не сможет ему помешать. Гренория, стоявшая рядом, перевела взгляд на обложку. При виде знакомой фотографии лицо её потемнело, стало усталым. С Батильдой, с Годриковой Впадиной, с могилами Кендры и Арианы Дамблдор вдруг стал слишком живым, слишком человеческим — и от этого раздражал ещё сильнее. — Ты всё ещё сердишься на меня? — спросила Гермиона. Из глаз у неё снова текли слёзы; Гарри понял, что его злость, должно быть, отразилась на лице. — Нет, — сказал он. — Нет, Гермиона, я знаю, что это вышло нечаянно. Ты замечательная, ты нас вытащила оттуда живыми. Если бы не ты, я бы сейчас уже был мёртв. Она улыбнулась сквозь слёзы. Гарри постарался ответить на её улыбку, а потом уткнулся в книгу. Обложка плохо гнулась — очевидно, книгу ещё ни разу не открывали. Гренория поставила свою чашку на снег и опустилась рядом с ними снова, уже ближе, чем раньше. Они сидели втроём у входа в палатку, а над снежной долиной поднималось зимнее солнце, бросая на сугробы длинные голубые тени. Пропустив остальные фотографии, Гарри принялся листать ближайшие страницы — не мелькнёт ли ещё раз роковое имя. Скоро он отыскал его и начал жадно читать, но быстро запутался. Чтобы хоть как-то понять смысл, нужно было вернуться назад, и в итоге он оказался в начале главы под названием: «Общее благо». Они с Гермионой вместе стали читать. Гренория тоже придвинулась ближе. Она сначала просто слушала, скрестив руки на коленях, но уже через несколько строк замерла — так она выглядела, когда злилась по-настоящему и изо всех сил старалась этого не показать. «На пороге восемнадцатилетия Дамблдор покинул Хогвартс в расцвете славы. Староста школы, лучший ученик, лауреат Премии Варнавы Финкли за выдающиеся успехи в наведении заклятий, представитель британской молодежи в Визенгамоте, удостоенный Золотой медали за эпохальное выступление на Международной алхимической конференции в Каире, Дамблдор планировал для завершения образования предпринять кругосветное путешествие совместно с Элфиасом Дожем по прозвищу Вонючка, своим недалеким, но преданным приспешником в школьные годы. Молодые люди остановились в лондонском «Дырявом котле», намереваясь на следующее утро отправиться в Грецию, но внезапно Дамблдор получил с совиной почтой известие о смерти своей матери. Вонючка Дож, не пожелавший беседовать с автором этой книги, поделился с читающей публикой своей сентиментальной версией дальнейших событий. Он преподносит смерть Кендры как трагедию, а решение Дамблдора об отказе от путешествия как благородное самопожертвование. И действительно, Дамблдор сразу же вернулся в Годрикову Впадину якобы для того, чтобы заботиться о младших брате и сестре. Но какова на самом деле была его забота? — Он был просто больной на голову, этот Аберфорт, — вспоминает Энид Смик; её семья жила в то время на окраине Годриковой Впадины. — Никакого сладу с ним не было. Надо бы, конечно, его пожалеть, всё-таки сиротка, да только он вечно бросался в меня козьими какашками, а сам хохочет-заливается. По-моему, Альбус не шибко-то за него переживал, хотя я, почитай, и не видала их вместе. Чем же занимался Альбус, если не присматривал за буйным младшим братиком? Надо полагать, по большей части следил, чтобы сестра не вырвалась из-под надзора. Хотя прежняя тюремщица скончалась, в жизни несчастной Арианы Дамблдор не наступило перемены к лучшему. За пределами семьи почти никто не подозревал о её существовании, кроме разве что немногих доверчивых друзей вроде Вонючки Дожа, кто готов был проглотить историю о её «слабом здоровье». Гренория выдохнула сквозь нос — коротко, сухо. Гарри покосился на неё. Она смотрела в книгу не мигая, и в этом взгляде было уже не просто раздражение — что-то уязвлённое, почти болезненное. Ещё одним таким доверчивым другом семьи оказалась Батильда Бэгшот, автор широко известных научных трудов по истории магии, много лет прожившая в Годриковой Впадине. Разумеется, Кендра отвергла первые попытки Батильды наладить добрососедские отношения, однако несколько лет спустя писательница прислала сову Альбусу в Хогвартс, находясь под впечатлением от его статьи о межвидовых превращениях в журнале «Трансфигурация сегодня». Завязалась переписка, которая привела к более близкому знакомству со всей семьёй Дамблдоров. Ко времени своей смерти Кендра из всей деревни соглашалась поддерживать общение с одной только Батильдой. К несчастью, блестящий ум Батильды под конец жизни заметно притупился. «Огонь горит, но в котле пусто», — сказал мне о ней Айвор Диллонсби, или, если воспользоваться более приземлённым выражением Энид Смик, «совсем свихнулась бедная старушка». Тем не менее проверенные долгим опытом журналистские приёмы позволили мне извлечь крупицы реальных фактов, на основе которых и удалось воссоздать всю эту скандальную историю. Батильда, как и вся магическая общественность, объясняет преждевременную кончину Кендры неправильно сработавшим заклинанием — это же объяснение приводили позднее Альбус и Аберфорт. Кроме того, Батильда, как попугай, повторяет утверждения родных о слабом здоровье Арианы. И всё же я не зря потратила усилия, добывая сыворотку правды! Батильда Бэгшот — единственная, кому известна тщательно охраняемая тайна Альбуса Дамблдора, и сейчас об этом впервые узнает читающая публика. Мое открытие ставит под сомнение столь любимый поклонниками образ Альбуса Дамблдора — непримиримого противника Тёмных искусств, борца за права маглов и прекрасного семьянина. В то самое лето, когда Альбус вернулся в Годрикову Впадину главой осиротевшей семьи, к Батильде приехал погостить внучатый племянник — Геллерт Грин-де-Вальд. Имя Грин-де-Вальда пользуется заслуженной известностью: в списке самых опасных волшебников всех времен и народов он уступает только Сам-Знаешь-Кому, явившемуся поколение спустя, чтобы потеснить его с первого места. Впрочем, террор Грин-де-Вальда не затронул Британию, и потому подробности его прихода к власти здесь мало кому известны. Грин-де-Вальд получил образование в Дурмстранге — эта школа славится своей терпимостью в отношении Тёмных искусств. Он рано проявил блестящие способности, так же как и Дамблдор. Однако вместо того чтобы направить эти способности на получение премий и наград, Геллерт Грин-де-Вальд избрал для себя иные цели. Даже руководство Дурмстранга не могло смотреть сквозь пальцы на его рискованные эксперименты, и в шестнадцать лет Геллерт Грин-де-Вальд был исключен из школы и уехал. До недавнего времени было известно только, что Грин-де-Вальд «несколько месяцев провел за границей», но теперь мы можем объявить открыто: Геллерт отправился навестить двоюродную бабушку, проживавшую в Годриковой Впадине, и там, как это ни поразительно, у него возникла крепкая дружба не с кем иным, как с Альбусом Дамблдором. — По-моему, он был чудесным мальчиком, что бы там ни случилось после, — откровенничает Батильда. — Естественно, я познакомила его с бедным Альбусом, которому так не хватало общества сверстников. Мальчики сразу подружились. Что верно, то верно! Батильда показала мне сохранившееся у неё письмо, которое однажды глухой ночью Альбус Дамблдор прислал Геллерту Грин-де-Вальду. — Да, хоть они и проводили целые дни за разговорами — им было о чем порассуждать, они ведь оба такие умницы! — я частенько слышала по ночам, как сова стучится клювом к Геллерту в окошко, приносит записочку от Альбуса. Ему не терпелось поделиться новыми идеями. И что же это были за идеи? Они способны глубоко шокировать пламенных сторонников Альбуса Дамблдора. Вот перед вами мысли семнадцатилетнего героя, изложенные в письме к его новому лучшему другу (факсимиле письма можно увидеть на странице 463): «Геллерт! Твой тезис о том, что правление волшебников ПОЙДЕТ НА ПОЛЬЗУ САМИМ МАГЛАМ, на мой взгляд, является решающим. Действительно, нам дана огромная власть, и, действительно, власть эта дает нам право на господство, но она же налагает и огромную ответственность по отношению к тем, над кем мы будем властвовать. Это необходимо особо подчеркнуть, здесь краеугольный камень всех наших построений. В этом будет наш главный аргумент в спорах с противниками — а противники у нас, безусловно, появятся. Мы возьмем в свои руки власть РАДИ ОБЩЕГО БЛАГА, а отсюда следует, что в случае сопротивления мы должны применять силу только лишь в пределах самого необходимого и не больше. (Тут и была главная твоя ошибка в Дурмстранге! Но это и к лучшему, ведь если бы тебя не исключили, мы бы с тобой не встретились.) Альбус» Пусть это письмо удивит и ужаснет легионы поклонников, но оно ясно доказывает, что Альбус Дамблдор в свое время мечтал ниспровергнуть Международный статут о секретности и утвердить власть волшебников над маглами. Какой удар для всех, кто превозносил Дамблдора как великого защитника маглов и лиц магловского происхождения! Красивые речи о правах маглов становятся пустыми словами в свете новых разоблачительных данных. И в каком недостойном виде предстает сам Альбус Дамблдор, строящий планы мирового господства в то время, когда ему следовало бы оплакивать умершую мать и заботиться о судьбе сестры! Несомненно, найдутся желающие во что бы то ни стало помочь Дамблдору удержаться на треснувшем пьедестале. Они станут лепетать, что он, дескать, всё же не привел свои планы в исполнение — должно быть, он одумался, изменил взгляды… Однако истина куда непригляднее. Не прошло и двух месяцев, как великие друзья Дамблдор и Грин-де-Вальд расстались и не встречались вновь до своего легендарного поединка (подробнее об этом см. гл. 22). В чем причина внезапного разрыва? В самом ли деле Дамблдор одумался и объявил Грин-де-Вальду, что не желает более принимать участия в его замыслах? Увы, ничего подобного. — Полагаю, это случилось из-за смерти бедняжки Арианы, — говорит Батильда. — Ужасное несчастье потрясло нас всех. Геллерт был у них, когда это произошло, и прибежал ко мне просто-таки сам не свой. Сказал, что завтра же возвращается домой. Страшно расстроился. Я организовала для него портал, и больше мы с ним не виделись. Альбуса смерть Арианы совсем пришибла. Братья потеряли всех своих родных, остались одни на свете. Неудивительно, что порой они срывались. Аберфорт обвинял Альбуса, будто тот виноват в случившемся, — вы знаете, так бывает с людьми в тяжелые минуты. Да Аберфорт и всегда был с сумасшедшинкой, бедный мальчик. И всё-таки сломать нос родному брату прямо на похоронах — это уже выходит за всякие рамки! Кендра не пережила бы, если бы увидела, как её сыновья дерутся возле мертвого тела её дочери. Жаль, Геллерт не смог остаться на похороны… Хоть поддержал бы Альбуса… Кошмарная потасовка у гроба, о которой знают лишь немногие присутствовавшие на похоронах Арианы Дамблдор, вызывает ряд вопросов. Почему Аберфорт Дамблдор винил Альбуса в смерти сестры? Был ли это нервный срыв убитого горем молодого человека, как уверяет Батильда, или для его выходки имелись реальные основания? Грин-де-Вальд, исключенный из Дурмстранга за нападения на других учеников, едва не повлекшие за собой человеческие жертвы, бежит из страны всего через несколько часов после гибели девушки, причем Альбус (возможно, под действием стыда или страха) в дальнейшем уклоняется от встречи с ним до тех пор, пока его не вынуждает к этому давление магической общественности. Насколько известно, ни Дамблдор, ни Грин-де-Вальд никогда не упоминали о своей недолгой юношеской дружбе, однако нет сомнений, что Дамблдор пять лет всеми способами избегал прямого столкновения с Геллертом Грин-де-Вальдом, несмотря на продолжавшиеся все это время исчезновения, несчастные случаи и прочие бедствия. Что ему мешало — остатки прежних дружеских чувств или страх разоблачения? Быть может, Альбус Дамблдор скрепя сердце отправился на битву с человеком, которым в юности восхищался? И как всё-таки умерла таинственная Ариана? Пострадала случайно в ходе некоего Тёмного ритуала? Узнала нечто такое, чего ей знать не полагалось, о планах захвата власти, которые строили двое друзей? Неужто Ариана Дамблдор оказалась первой жертвой, погибшей «ради общего блага»? Здесь заканчивалась глава. Но ниже, отделённый жирной чертой и явно добавленный уже после основного расследования, начинался ещё один небольшой раздел. Гермиона, заметив это, снова раскрыла книгу шире. Гарри и Гренория одновременно наклонились ближе, и снег хрустнул под их коленями. «Дополнительные замечания автора» Разумеется, одно имя в этой истории постоянно ускользало от меня — имя женщины, родившейся с фамилией Дамблдор, но впоследствии носившей фамилию Спеллман. Речь идет о Виктории Спеллман, дочери Альбуса Дамблдора. При всей любви общества к громким родословным и семейным скандалам, миссис Спеллман долгие годы оставалась поразительно недоступной для прессы. Мне всё же удалось добиться краткой беседы с ней, и даже этого хватило, чтобы понять: в вопросах, касающихся её великого отца, она сочетает холодность с почти пугающей язвительностью. Я задала ей вопросы о её матери, Джейн, о том, каково это — жить с сознанием, что твоим отцом является самый знаменитый волшебник Британии, и что именно ей рассказывали в детстве о трагедии Арианы. Миссис Спеллман не пожелала ответить ни на один из них прямо. «Я не хочу и не буду обсуждать историю человека, — заявила она, — который умер сам, а до этого последовательно разрушал мою семью». Когда я заметила, что подобные слова кажутся слишком суровыми по отношению к общепризнанному герою магического мира, она лишь ответила: «Тогда считайте, что вам повезло знать его только по портретам и памятным речам». На мой вопрос о покойной Джейн она сказала еще меньше. Однако выражение её лица при имени матери позволило мне сделать вывод, что миссис Спеллман до сих пор связывает многие свои несчастья с наследием дома Дамблдоров. О собственной жизни рядом с таким прославленным отцом она высказалась ещё загадочнее: «Когда один человек всю жизнь собирает чужие судьбы, как шахматные фигуры, его семья обычно платит за это первой». Особенно примечательно, что, говоря о потере, миссис Спеллман однажды произнесла фразу, которую можно истолковать лишь как намек на собственную дочь. Больше она ничего не пояснила. Я много лет пыталась добиться встречи с внучкой Дамблдора. Пока Альбус Дамблдор был жив, это всякий раз оказывалось невозможным — двери оказывались закрыты, письма без ответа, собеседники внезапно меняли решения. После его смерти девушка и вовсе исчезла. В кругу знакомых мне лишь намекали, что юная наследница семьи Дамблдоров была «слишком хрупка для внимания публики». В переводе с языка семейных тайн это обычно означает: ей есть что скрывать. Гренория даже не сразу поняла, что перестала дышать. Лицо у неё стало неподвижным — таким, что Гарри на секунду испугался куда сильнее, чем за себя. Она не выхватила книгу. Не закричала. Не ударила по странице рукой. Это было бы проще. Вместо этого она сидела совершенно тихо и смотрела на чёрные строчки, будто чужой человек только что влез ей под кожу грязными руками. Гарри увидел, как сжались её пальцы — медленно, с силой, будто она удерживала себя от чего-то. Гермиона тоже повернулась к ней, и в её глазах появилось беспокойство. Гренория выдохнула — ровно, почти беззвучно. — Ненавижу, — сказала она. Голос прозвучал спокойно, и от этого стало только хуже. — Что именно? — осторожно спросила Гермиона. Гренория подняла глаза от книги. — Вот это, — сказала она. — Когда человек берёт чужую жизнь… и начинает перебирать её пальцами, как бельё в чужом шкафу. Она снова перевела взгляд на страницу. — Да, я злилась на него. Да, дневник был полон вещей, которые я не хотела знать. Да, он обижал меня даже после смерти. Но это… Она качнула головой. — Это уже не про правду. Это про то, как залезть поглубже и вытащить оттуда что-нибудь кровавое. Гарри молчал. Гренория смотрела на абзац о Виктории, и в её лице не было уже почти ничего детского. Только усталость и холодная, взрослая злость. — Она спрашивала про Джейн, — сказала Гренория, будто самой себе. — Про мамину жизнь. Про то, каково это — быть рядом с таким отцом. Про меня. Она горько усмехнулась. — Конечно. Что ещё нужно, кроме мёртвой сестры, сломанной дочери и исчезнувшей внучки. Гермиона осторожно протянула руку, но не дотронулась — только положила ладонь рядом, на край книги. — Гренория… Та моргнула — медленно, будто выходя из оцепенения. — Я знаю, что он не был простым, — сказала она. — Я знаю, что он врал. Знаю, что половину вещей он делал так, будто все вокруг должны просто выдержать его великие решения. Но это всё равно был… мой дед. Последние слова она произнесла с раздражением — будто сама на себя злилась за то, что сказала это вслух. — И мне не нравится, что какая-то Рита Скитер роется в нём, в Виктории, в Джейн, в Ариане… во всех нас сразу. Гарри сказал: — Мне тоже. Гренория посмотрела на него. — Для тебя это новое, — сказала она. — А я уже знала, что он другой. Что он сложный, неприятный, иногда жестокий. Но одно дело — злиться на человека самому. И совсем другое — смотреть, как кто-то чужой выворачивает его наизнанку ради удовольствия. Гарри кивнул. Он понял. Не до конца, не так, как она — но понял. Гермиона осторожно закрыла книгу, не захлопнув, а прикрыв, словно накрывала чем-то тонким и хрупким то, что не следовало больше разглядывать. Но Гарри всё ещё видел строчки перед глазами. А Гренория сидела рядом — бледная, злая и молчаливая — и выглядела так, будто ей хочется одновременно бросить книгу в снег и прижать её к себе, лишь бы никто больше не трогал то, что там написано. Здесь заканчивалась глава. Гарри поднял голову. Гермиона дочитала страницу раньше него. Она выдернула книгу из рук Гарри, явно испуганная выражением его лица, и захлопнула не глядя, словно прятала что-то непристойное. Гренория сидела рядом, очень прямо, и всё это время не шевелилась. Только пальцы у неё сжались на краю плаща. — Гарри… Он молча покачал головой. У него как будто сломалась какая-то внутренняя опора. Точно так же было, когда ушёл Рон. Он верил Дамблдору, считал его воплощением добра и мудрости, а теперь всё это рассыпалось прахом. Сколько ещё можно потерять? Рон, Дамблдор, волшебная палочка с пером феникса… — Гарри! — Гермиона словно подслушала его мысли. — Гарри, что я тебе скажу. Конечно, это… не очень приятное чтение… — Да уж, не то слово. — Но ты не забывай, Гарри, это всё пишет Рита Скитер. — Ты ведь прочла его письмо к Грин-де-Вальду? — Я… Да, прочла. — Она запнулась, с несчастным видом баюкая чашку чая в замёрзших ладонях. — Наверное, это хуже всего. Батильда считала, что у них были одни только разговоры, но «Ради общего блага»? — это же был лозунг Грин-де-Вальда, которым он оправдывал все свои зверства. А тут… Получается, Дамблдор и навёл его на мысль. Говорят, даже над входом в Нурменгард была надпись: «Ради общего блага». — Что это — Нурменгард? — Тюрьма, которую Грин-де-Вальд построил для своих противников, а в конце концов сам в неё сел, когда Дамблдор его победил. И всё равно ужасно думать, что идеи Дамблдора помогли Грин-де-Вальду прийти к власти. С другой стороны, даже Рита Скитер признаёт, что они были знакомы не больше нескольких месяцев, причём оба тогда были совсем молодые и… — Я так и знал, что ты это скажешь, — бросил Гарри. Он старался не срывать на ней злость, но трудно было справиться с голосом. — Так и знал, что ты скажешь: «Они были совсем молодые». Им было столько, сколько нам сейчас! Мы с тобой рискуем жизнью, сражаясь против Тёмных искусств, а он в нашем возрасте обнимался со своим лучшим другом и строил планы, как бы захватить власть над маглами! Гренория выдохнула — резко, коротко. Они оба обернулись к ней. Она сидела очень бледная, и на лице у неё было такое выражение, будто она только сейчас по-настоящему осознала то, что прочла. — Это не просто «как бы захватить власть», — сказала она. — Это… то же самое. Почти то же самое, что делает сейчас Сам-знаешь-кто. Она подняла взгляд на Гарри, и в её глазах была настоящая, неприкрытая горечь. — Узнать, что мой дед когда-то всерьёз разделял идеи, от которых сейчас сходит с ума весь мир… — она запнулась, словно слова стали поперёк горла, — это, наверное, худшее, что я вообще могла услышать о нём. Над холмом пронёсся резкий ветер, тронул полы палатки, ледяной воздух скользнул по лицам, и Гарри почувствовал, как холод пробирается под куртку. Гарри больше не было сил сдерживаться, он вскочил и заходил кругами, чтобы хоть немного успокоиться. — Я его идеи не защищаю, — сказала Гермиона. — Всякое там «право на господство» — всё это просто чушь, та же самая «Магия — сила». Но, Гарри, у него только что умерла мать, он был так одинок… — Одинок? Он не был одинок! У него был брат, а ещё сестра… — Не сквиб, — резко сказала Гренория. Гарри и Гермиона оба посмотрели на неё. Она говорила уже твёрже, почти холодно. — Не сквиб. Не называй её так. Гарри нахмурился. — Откуда ты… — Потому что это не похоже на сквиба, — перебила она. — И потому что… — она запнулась, — потому что я слишком хорошо знаю, как выглядит другое. Гермиона медленно кивнула. Она поняла первой. — Ты думаешь… — Да, — сказала Гренория. — Думаю, у Арианы было то же, что у меня. Не в точности, может быть. Но та же дикая магия. Та же опасность, если её не контролировать. На секунду стало совсем тихо. Даже ветер, казалось, замер. Даже Гарри перестал ходить. — Вот этому я верю, — твёрдо сказала Гермиона. — Не знаю, что с ней было, но я не думаю, что она была сквибом. Дамблдор, каким мы его знали, никогда бы не допустил… — Дамблдор, каким мы его знали, не рвался к господству над маглами! — заорал Гарри, так что несколько чёрных дроздов сорвались с деревьев и с криками закружились в пасмурном небе над вершиной холма. Гермиона тоже вскочила: — Он изменился, Гарри, я тебе говорю! Просто изменился, и всё! Может, в семнадцать лет он и верил в эту ерунду, но вся остальная его жизнь была посвящена борьбе против Тёмных искусств! Именно он, и никто другой, остановил Грин-де-Вальда, он всегда голосовал за защиту маглов, за права волшебников из семей маглов, он с самого начала сражался с Сами-Знаешь-Кем и погиб в бою! Книга Риты Скитер лежала на земле между ними, и Дамблдор на обложке печально улыбался обоим. Гренория вдруг посмотрела на фотографию — и лицо её изменилось. — Кажется… — сказала она очень тихо. — Кажется, я поняла, кто это был. Гарри резко повернулся к ней. — Кто? Она смотрела не на него, а на обложку, словно видела сейчас не старого Дамблдора, а того, молодого, смеющегося, рядом с золотистым мужчиной с фотографии из книги. — Тот мужчина, — сказала она. — Которого он любил. Гермиона замерла. Гарри тоже. Гренория подняла руку и провела ладонью по лицу, будто ей вдруг стало трудно дышать. — Я… — она криво усмехнулась, но в усмешке не было ничего живого. — Я, кажется, сейчас хочу помыться. — Что? — не поняла Гермиона. Гренория посмотрела на неё. — Смыть с себя эту грязь, — сказала она. — Мой дед и его любовник сидели и планировали, как будут переделывать мир. Как будто люди — это мебель. Слова прозвучали резко, почти грубо, и тем сильнее был слышен в них шок. Гермиона выдохнула её имя: — Гренория… Но та только покачала головой. — Нет. Не надо. Не сейчас. Гарри стоял, глядя то на неё, то на книгу, и ему казалось, что всё рушится одновременно — не просто Дамблдор как герой, а вообще сама идея, что в этом человеке было что-то цельное и надёжное. — Гарри, прости, но, по-моему, ты злишься, потому что Дамблдор сам тебе об этом не рассказал! — сказала Гермиона. — Может, и так! — рявкнул Гарри и обхватил голову руками, то ли чтобы сдержать свою ярость, то ли защищаясь от обрушившегося на него разочарования. — Подумай сама, чего он от меня всё время требовал, Гермиона! Рискни жизнью, Гарри! И ещё разок! И опять, и снова! И не жди никаких объяснений, ты должен слепо мне верить. Поверь, я знаю, что делаю, поверь, хоть я тебе не доверяю! Ни разу он не сказал всей правды! Ни одного раза Голос Гарри сорвался. Они стояли друг против друга посреди белой пустоты, и Гарри казалось, что они ничтожны, словно букашки, под этим бесконечным небом. — Он любил тебя, — прошептала Гермиона. — Любил, я знаю. Гарри уронил руки. — Не знаю, Гермиона, кого он любил, только не меня. Это не любовь, если он бросил меня в такой жуткой каше. Чёрт, да он с Геллертом Грин-де-Вальдом был откровеннее, чем со мной! Гренория на секунду закрыла глаза. Когда она снова их открыла, лицо у неё было усталым и совсем взрослым. — Это самое мерзкое, да? — сказала она. — Не то, что он был плохим. Не то, что он ошибался. А то, что он, оказывается, был способен на такую откровенность… просто не с теми людьми. Ни Гарри, ни Гермиона ничего не ответили. Гарри подобрал упавшую в снег волшебную палочку Гермионы и снова сел у входа в палатку. — Спасибо за чай. Я додежурю свою смену, а вы идите в тепло. Гермиона поняла, что её прогоняют. Она подобрала книгу и ушла в палатку, но, проходя, легко провела рукой по его макушке. Гренория задержалась на секунду дольше. Она стояла, глядя на Гарри сверху вниз, всё ещё бледная после прочитанного. Потом сказала: — Гарри… я всё ещё его внучка. И даже мне сейчас хочется его придушить. Он невольно фыркнул — коротко, без радости, но всё же. Гренория опустилась рядом с ним на корточки, и снег хрустнул под её коленями. — Так что, — сказала она, — ты не сходишь с ума. Всё это правда ужасно. Она не стала говорить больше. Просто на секунду сжала его плечо и ушла в палатку следом за Гермионой. А Гарри остался сидеть у входа, с чужой палочкой в руке, ненавидя себя за то, что ему всё ещё хочется, чтобы слова Гермионы были правдой — чтобы Дамблдору в самом деле было на него не совсем наплевать.