Дикая магия

Немного позже, когда напряжение в палатке стало почти осязаемым — Гарри сидел, сжимая снитч так, что побелели костяшки, Гермиона застыла с открытой книгой, но не читала, а Рон беспокойно крутил ручку радиоприёмника, не включая его — Гренория поднялась. Она встала не резко, но как-то сразу, будто решение созрело само. Плащ она не надела — так и вышла в одной рубашке, хотя ночь была холодная. — Гарри… пойдём. Он сразу понял, о чём она. Кивнул, отложил снитч на край стола, потом передумал и сунул в карман. Они вышли из палатки, стараясь не шуметь. Рон проводил их взглядом, но ничего не сказал. Гермиона подняла голову, посмотрела, потом снова опустила в книгу. Ночь была холодной и тихой. Снег почти сошёл, но земля ещё не просохла — под ногами хлюпало и чавкало. Где-то вдалеке шелестела высокая трава — сухая, прошлогодняя, она шумела как бумага на ветру. Несколько минут они просто шли рядом. Не разговаривали. Гарри смотрел под ноги, переступал лужи. Наконец Гарри заговорил. Голос у него был хрипловатый — то ли от холода, то ли от того, что долго молчал. — Если у Дамблдора действительно была Бузинная палочка… где он мог её спрятать? Гренория задумалась. Не ответила сразу — шла, опустив голову, потом подняла. — Ты думаешь, он мог оставить её… где-то у меня? — спросила она. Гарри пожал плечами. Пожал и тут же засунул руки в карманы джинсов — ветер пробирал. — В поместье Блэков… или в твоём доме. Ты же говорила, что он бывал там. Гренория быстро покачала головой — даже волосы мотнулись. — Нет. Гарри посмотрел на неё. Она выдохнула белым паром в холодный воздух. Продолжила уже спокойнее, но голос всё равно был напряжённым: — Дом явно просматривали. И не один раз. После того как… всё случилось. Она не стала уточнять. Они оба знали, о чём речь. Гарри дёрнул плечом — то ли от холода, то ли от воспоминаний. — Если бы там была Бузинная палочка… её бы нашли. Некоторое время они шли молча. Гарри наступил в лужу — вода брызнула, он выругался тихо, по-мальчишески, но без злости. Потом Гренория сказала: — И знаешь, что меня беспокоит больше всего? — Что? — Гарри остановился. — Если Сам-Знаешь-Кто узнает, что палочка принадлежала моему деду… Она покачала головой. — Это плохо, Гарри. Она смотрела куда-то в сторону, на тёмное поле. — Очень плохо. Гарри нахмурился. Складка между бровями стала глубокая. — Он уже ищет её. — Да, — ответила Гренория. Она опустила глаза на свои руки. Пальцы у неё были бледные, замёрзшие — она сжала их в кулаки, потом разжала. — Но если он поймёт, через кого она могла перейти… он начнёт искать всех, кто связан с Дамблдором. И тогда мы станем для него куда более интересной добычей, чем сейчас. Гарри сжал в руке снитч — тот лежал в кармане, и он сжимал его через ткань. Металл холодный, крылья чуть царапали пальцы. — Всё равно… если палочка существует, нам нужно понять, где она. Гренория посмотрела на него долгим взглядом. Не отводила глаза несколько секунд — смотрела так, будто хотела убедиться, что он понимает, о чём говорит. — Гарри… Он поднял голову. Он поднял голову. Она сказала чуть слышно, осипшим голосом. — Иногда Дамблдор прятал вещи не там, где их трудно найти. А там, где никто не догадается искать. И снова пошла вперёд сквозь тёмное поле. Быстро, почти не глядя под ноги — один раз споткнулась о кочку, но удержалась. Они остановились у края поля. Ветер медленно гнал по траве тёмные волны, и от палатки их уже почти не было видно — только тусклый свет сквозь щель в пологе. Гарри всё ещё держал в руке снитч. Вытащил из кармана, покрутил, сунул обратно. — Гренория… Она покачала головой, не оборачиваясь. — Оставь меня ненадолго, ладно? Мне нужно подумать. Гарри не сразу ответил. Он смотрел на неё внимательно, будто пытаясь понять что-то ещё — как она стоит, как плечи опущены, как ветер треплет волосы. — Думаешь… — сказал он, — если у Дамблдора действительно была Бузинная палочка… он мог бы поставить тебя под удар? Гренория коротко и безрадостно усмехнулась. Усмешка вышла кривая, одними уголками губ. — Не знаю. Она отвела взгляд в сторону поля. — Я узнала столько грязи за последнее время… — её губы чуть скривились — почти брезгливо. — После того как выяснилось, что он со своим любовником… — она почти выплюнула слово «любовником», с силой, будто это было что-то кислое, — был так похож в своих идеях на Сам-Знаешь-Кого… Она покачала головой. Потом провела рукой по лицу — быстро, устало. — Я не хочу думать о нём ничего хорошего. Мне вообще иногда кажется, что я будто другого человека знала. — Тогда кого знал я… если ты была в этом куда глубже? Гренория ничего не ответила. Просто стояла, глядя в поле. Через несколько секунд она повторила мягче, почти просяще: — Гарри… оставь меня. Пожалуйста. Он поколебался. Переступил с ноги на ногу — кроссовки хлюпнули по мокрой траве. Потом кивнул. — Ладно. И ушёл обратно к палатке. Шёл не спеша, но спину держал прямо — только раз обернулся на полпути, но Гренория стояла к нему спиной, и он пошёл дальше. Гренория опустилась на траву у края поля. Села неудобно — ногу поджала, потом вытянула. Трава была холодная и мокрая, она сразу почувствовала сырость через джинсы. Машинально провела рукой по воздуху — привычное движение, отработанное до автоматизма. Вокруг неё сомкнулся защитный щит. Он чуть исказил воздух — как горячий день над асфальтом, но ночью это было почти незаметно. Привычное движение. Она сидела, глядя в темноту. Колени подтянула к груди, обхватила руками. Мысли путались. Столько всего. Она вспомнила тетрадь Дамблдора. Ту самую, с его записями. После того разговора… после всех этих историй о Гриндевальде… она просто убрала её и больше не открывала. Правильно ли это было? Она глубоко вздохнула с хрипотцой. Хуже уже не может быть… наверное. Но мысли тут же упрямо возвращались к другому. Если Волан-де-Морт действительно заинтересовался ею… Что это значит? Её пальцы сжались в траве. Схватили пучок прошлогодней сухой травы — она хрустнула, сломалась. Значит ли это, что мне путь заказан в Пожиратели? Сложно. Очень сложно. Если он считает её полезной — он будет искать её. Если считает опасной — тем более. Она закрыла глаза на секунду. Веки были тяжёлые — не от сна, от усталости. Что бы Северус на это сказал… Мысль о нём пришла почти автоматически. Она даже не удивилась, в этом году мысли всегда возвращались к нему. Гренория потянулась к сумке. Та валялась рядом — она всегда брала её на прогулки, на всякий случай. Ремень перекрутился, она поправила. Она хотела просто отвлечься. Пальцы нащупали знакомый корешок. Книга. Она достала её — старый учебник зельеварения, потрёпанный, с выцветшей обложкой. Страницы пожелтели по краям, некоторые были исписаны аккуратным, колким почерком — мелким, с наклоном влево. Книга Принца-полукровки. Она открыла её наугад. Попалось описание зелья Живой смерти — на полях приписка: «перемешивать не по часовой стрелке, а против. Удвоить корень мандрагоры». Но когда вытаскивала книгу из сумки, пальцы зацепили что-то маленькое. Глухой стук — коробочка упала на дно, она нащупала её, вытащила. Небольшую коробочку. Деревянную, тёмную, потёртую по углам. Гренория замерла. Она открыла её. Крышка поддалась не сразу — заела, пришлось поддеть ногтем. Внутри лежал тонкий серебряный браслет. Простой, без украшений — только гладкий металл и маленькая гравировка с внутренней стороны. Она не смотрела на неё — и так знала, что там. На секунду она просто смотрела на него. Память всплыла мгновенно. Шестой курс. Её день рождения. Тогда они виделись почти каждый день — иногда в лаборатории, иногда в пустых классах, иногда просто в коридорах, где никто не обращал внимания. Он тогда протянул ей эту коробочку. Даже «с днём рождения» сказал. Она тогда даже не знала, что сказать. Гренория взяла браслет. Металл был холодный — она сжала его в кулаке, чтобы согреть. Она никогда его не носила. Слишком берегла. А потом… Потом всё стало слишком сложным. Она коротко и горько усмехнулась. — Глупо… Она надела браслет на запястье. Пряжка щёлкнула — металл сразу стал теплеть от тела. Она снова открыла книгу и начала читать, чтобы успокоить мысли. Водила пальцем по строчкам, но не вникала — просто смотрела на буквы. Но через минуту напряглась. А что, если кто-то выйдет из палатки? Гермиона сейчас дежурит. Она всегда в ночную смену читает при свете палочки — сидит у входа, книгу на коленях. Если она увидит… Если Рон… Если Гарри… Гренория закрыла книгу. Немного подумав, она снова полезла в сумку. На этот раз достала другую вещь. Тетрадь. Блокнот Дамблдора. Кожаная обложка, потёртая, с потускневшим тиснением. Она долго держала его в руках — вертела, взвешивала. Потом открыла. Страницы зашелестели — бумага была плотная, старая, пахла пылью и чем-то сладковатым. И Гренория сказала в темноту: — Ты серьёзно? Она провела пальцем по странице. Пусто. — Всем ты оставил что-то полезное. Ветер донёс из палатки приглушённый голос Рона — он с кем-то говорил, но слов не разобрать. — А мне… Её голос стал жёстче. Губы сжались. — Просто память о тебе. И грязь нашего рода? Гренория смотрела на пустую страницу. Сначала ничего не происходило. Только ветер шелестел травой вокруг щита. Трава билась о невидимую стену — сухая, шуршащая. Она уже почти закрыла блокнот, когда на бумаге проступили чернила. Буквы появлялись одна за другой — знакомым, неровным почерком. С нажимом, местами с кляксами, как будто кто-то писал торопливо, при слабом свете. Думаю, настало время объяснить, зачем я рассказывал тебе столько неприятных вещей. Гренория замерла. Чернила продолжали ложиться на страницу. Я долго думал, что же хочу оставить после себя. Хоть кому-то хотелось бы узнать меня настоящего. И в какой-то момент я понял, что этим человеком будешь ты. Я не знаю, когда именно ты читаешь эту запись. Но почти уверен — это происходит тогда, когда ты уже узнала обо мне слишком много того, что вызывает у тебя гнев, разочарование или даже презрение. Гренория выдохнула — не заметила, как её пальцы сильнее сжали края блокнота. Чернила продолжали течь. Я никогда не говорил, что являюсь хорошим человеком. Я совершал ошибки. Я делал вещи, которые сегодня предпочёл бы забыть. Иногда — из гордости. Иногда — из страха. Иногда — из слепой уверенности, что знаю, как правильно. Но при всём этом у меня всегда оставалось одно — семья. Строки на секунду остановились. Когда я потерял жену и дочь, мне казалось, что жизнь уже закончилась. Но потом родилась ты. Гренория опустила взгляд. И я, глупый старик, подумал, что жизнь дала мне возможность начать всё сначала. А затем очень быстро понял важную вещь. Нельзя начинать жизнь сначала много раз. Можно только учиться строить её из того, что уже есть. Прошлое невозможно перечеркнуть. Ни своё. Ни чужое. Но иногда — если два человека действительно хотят этого — можно построить что-то поверх него. Чернила продолжали появляться. Я знаю, что ты злишься на Викторию. За то, что она оставила тебя со мной. И я не стану оправдывать её. У каждого из нас свои слабости и свои страхи. Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Твои школьные годы были одним из самых счастливых периодов моей жизни. Гренория провела пальцем по странице. Чернила текли дальше. Твои каникулы в доме. Твоя учёба. Твоя привычка читать ночью, когда ты думала, что я этого не замечаю. Я видел, как ты растёшь. Видел, как ты становишься сильнее. Видел твою первую влюблённость. И даже твою очень серьёзную убеждённость, что мистер Паркер — самое интересное существо на земле. На губах Гренории дрогнула слабая улыбка. Но глаза уже начинали щипать. Есть ещё одна вещь, о которой я никогда не говорил тебе достаточно ясно. Твой дар. Что бы ни говорили люди вокруг — я никогда не считал его проклятием. Да, в нашем роду были маги с дикой магией. Но дар сам по себе никогда не делает человека плохим. Это лишь сила. А сила становится светлой или тёмной только через руки того, кто ею пользуется. Когда ты была маленькой, ты ненавидела этот дар. Теперь же… Если я правильно тебя знаю, ты используешь его чаще, чем волшебную палочку. Гренория фыркнула сквозь слёзы. И должен признаться — это меня немного забавляет. Хотя я уверен, что ты всё ещё остаёшься весьма талантливой волшебницей. Строки остановились. Потом продолжились. Я зна, что путь твоей жизни будет сложным. И мне больно думать, что ты можешь считать его проклятием. Но поверь старому человеку: иногда именно самые трудные пути приводят нас к тем людям, которые меняют нас сильнее всего. Есть рядом с тобой один человек. Я не стану писать его имя. Ты и так знаешь, о ком я говорю. Гренория замерла. Он уже начал меняться. Хотя сам, вероятно, в это не верит. Если ты выбрала идти рядом с ним — значит, в нём уже есть нечто, что способно измениться. Но не жди, что он станет другим человеком. Некоторые люди остаются суровыми и сложными до самого конца своей жизни. И всё же… даже такие люди способны любить. Чернила немного расплылись. Иногда именно они любят сильнее остальных. Гренория быстро моргнула. Слёзы уже скатывались по щекам. Строки появились ещё раз. Возможно, в этом мы с ним немного похожи. Последние слова возникали медленно. Если однажды ты почувствуешь, что осталась одна… Вспомни одну вещь. Я никогда не считал тебя ошибкой. И никогда не сожалел, что именно ты выросла рядом со мной. Чернила остановились. Потом появилась последняя строка. Даже со всеми нашими ошибками… Ты, сама того не зная, стала тем, ради чего я ещё хотел оставаться рядом с этим миром. Гренория долго смотрела на страницу. Слёзы падали на бумагу. Она закрыла блокнот. Руки дрожали. И впервые за долгое время она прошептала в темноту: — Я скучаю по тебе… дедушка. Гренория закрыла блокнот и ещё несколько минут сидела неподвижно. Ветер колыхал траву — не порывами, а ровно, как будто кто-то медленно водил рукой по полю. Слёзы уже почти высохли — на щеках остались только мокрые дорожки, которые стягивали кожу, когда она шевелила лицом. Но внутри всё ещё было тяжело — так, будто что-то сдвинулось в ней и ещё не нашло своего места. Она поднялась. Сначала оперлась на руки, потом выпрямилась. Сумка сползла с плеча, она поймала её, перекинула обратно. Щит исчез бесшумно. Ветер сразу коснулся лица, волосы полезли в глаза. Гренория спрятала блокнот и книгу обратно в сумку. Книга не хотела лезть ровно — уголок застрял за пряжку, пришлось запихнуть сильнее. Потом застегнула клапан и пошла к палатке. У входа сидела Гермиона. Она сидела на сложенном спальнике, поджав ногу, и читала при свете палочки — палочка лежала на коленях, свет падал на страницы жёлтым пятном. Услышав шаги, она сразу подняла голову. — Гренория… Гермиона нахмурилась, внимательно посмотрев на её лицо. Свет от палочки упал снизу, и тени залегли странно — нос, скулы, глаза провалились. — Ты плакала? Девушка машинально провела рукой по щеке. Пальцы нащупали сухую, чуть липкую кожу. — Немного. Голос у неё был хриплый, будто она долго молчала или спала. Гермиона сразу поднялась. Спальник съехал на землю, она не заметила. Подошла ближе, заглянула в лицо. — Блокнот опять написал что-то… обидное? Гренория покачала головой. — Нет. Она помедлила секунду. Пальцы сами потянулись к сумке, расстегнули клапан, нащупали блокнот. Потом достала его. — Наоборот. Она открыла его и протянула Гермионе. Кожаная обложка скрипнула, страницы чуть выгнулись. Гермиона наклонилась к страницам. Свет от палочки упал на бумагу, но почти весь текст исчез. Бумага была почти пустой, будто слова никогда и не существовали. Только в одном месте — ближе к середине страницы — осталось несколько строк. Чернила были бледные, будто выцветшие, хотя появились только что. Гермиона прочитала. Она водила пальцем под строчками, губы шевелились без звука: Если однажды ты почувствуешь, что осталась одна… Вспомни одну вещь. Я никогда не считал тебя ошибкой. И никогда не сожалел, что именно ты выросла рядом со мной. Даже со всеми нашими ошибками… Ты, сама того не зная, стала тем, ради чего я ещё хотел оставаться рядом с этим миром. Гермиона замолчала. Она закрыла блокнот. Пальцы задержались на обложке на секунду — погладили потёртый уголок. — Это… — сказала она. Голос у неё был мягкий, чуть дрожащий. — Это очень похоже на него. Гренория кивнула. — Я знаю. В этот момент из палатки выглянул Рон. Он уже лёг, наверное, потому что волосы у него торчали в разные стороны, а рубашка была мятая. Он высунулся по пояс, опираясь рукой о полог. — Вы чего тут… Он остановился, увидев их лица. Взгляд скользнул с Гермионы на Гренорию, задержался на покрасневших глазах, на бледных щеках. — Ой. Он сказал это тихо, почти испуганно. И замер, не зная, куда деть руки. Через секунду появился и Гарри. Он вылез следом за Роном, пригнувшись — низкий вход. В одной руке у него был снитч, другой он поправлял очки. Он посмотрел на Гренорию и сразу всё понял. Не спросил — просто увидел и кивнул. — Блокнот? Гермиона кивнула: — Он написал ей… кое-что. Гренория попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Губы дрогнули, но улыбка не сложилась — так, уголки чуть приподнялись и опустились. Рон неловко переминался с ноги на ногу. Кроссовки скрипели по мокрой траве. Он то засовывал руки в карманы, то вынимал. Несколько секунд стояла тишина. Слышно было только, как ветер хлопает пологом палатки. Потом он вдруг сказал: — Слушай… давай-ка мы немного отойдём от палатки. Все посмотрели на него. Гарри приподнял брови. Гермиона моргнула. — Почему? — спросила она. Голос у неё был удивлённый. Рон пожал плечами и дёрнул плечом снова, будто зябко. — Ну… мало ли. Вдруг у Гренории сейчас снова эмоции, и наш единственный дом внезапно превратится в аккуратную воронку посреди поля. Он оглядел палатку. Окинул взглядом — полог, колышки, верёвки, чуть покосившийся конёк. — А я, между прочим, только начал привыкать к этой роскошной недвижимости. Гренория моргнула. И вдруг фыркнула. Не засмеялась — просто выдохнула носом, и из этого выдоха получился короткий, почти детский звук. Рон сразу оживился. Выпрямился, даже грудь колесом. — Вот! Уже лучше. Он махнул рукой в сторону поля. Махнул широко, небрежно — как будто приглашал на прогулку. — Пошли, прогуляемся. А то Гермиона потом будет читать нам лекцию о том, как правильно восстанавливать палатки в условиях войны. — Рон! — возмутилась Гермиона. Она даже руку подняла, будто собиралась его стукнуть. Но уголки её губ тоже дрогнули. Гренория вытерла щёки рукавом. Рукав был шерстяной, грубый, щеке стало тепло и немного больно. — Спасибо… — сказала она в сторону, не глядя ни на кого конкретно. Гарри слегка коснулся её плеча. Просто положил ладонь на секунду — ладонь была тёплая, чуть влажная. — Он бы хотел, чтобы ты не оставалась одна. Гренория глубоко вдохнула ночной воздух — холодный, пахнувший мокрой землёй и прошлогодней травой. — Похоже… он это и написал.