Дикая магия

Гарри словно опять провалился в свой старый кошмар: опять он стоит на коленях возле мёртвого тела Дамблдора у подножия самой высокой башни Хогвартса — холодный камень под коленями, ветер, рвущий мантию, запах крови и магии; но на самом деле перед ним на траве лежало крошечное тельце, пронзённое серебряным кинжалом Беллатрисы. Он всё повторял: — Добби… Добби… — хотя и знал, что домовик уже ушёл туда, где его нельзя позвать. Голос у Гарри был хриплый, сдавленный — он даже не узнавал его. Через минуту или две Гарри понял, что всё-таки прибыл куда хотел, потому что рядом оказались Билл и Флер, Дин и Полумна. Они толпились вокруг него — он видел только их ноги, ступни в обуви и босиком, мелькающие в траве, — а он стоял на коленях над телом домового эльфа. Трава была мокрая, холод пробирался сквозь джинсы, но Гарри не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди. — Гермиона? — вдруг сказал Гарри. Голос сорвался, он откашлялся. Билл ответил. Голос у него был ровный, но в нём слышалась усталость: — Рон отвёл её в дом. С ней всё будет хорошо. Гарри кивнул. Кивнул, хотя не был уверен, что поверил. Но спрашивать ещё раз не было сил. Он снова посмотрел на домовика. Добби лежал на боку, глаза открытые, стеклянные. В лунном свете они блестели, как две мокрые гальки. Гарри осторожно вытянул острый кинжал из его тела — лезвие вышло с тихим влажным звуком, и Гарри отбросил его в сторону, в траву, подальше, чтобы не видеть. Потом стащил куртку — руки тряслись, пуговицы не слушались, он просто стянул её через голову — и укутал ею Добби, как одеялом. Куртка была велика для домовика, она легла складками, скрыв и кинжальную рану, и застывшее лицо. Где-то близко билось о камни море. Гарри слушал, как оно шумит — ровно, бесконечно, — пока остальные переговаривались, обсуждали какие-то никому не нужные проблемы, что-то решали. Голоса доносились будто из-под воды: Билл говорил что-то про гоблина, Флер отвечала быстро и взволнованно, Дин переспрашивал. Дин унёс в дом раненого Крюкохвата — Гарри краем глаза видел, как Дин взвалил гоблина на плечо и пошёл к дому, ссутулившись под тяжестью. Флер побежала с ними — её светлые волосы мелькнули в темноте и исчезли за дверью. Билл завёл речь о том, что нужно бы похоронить домового. Гарри соглашался, толком не понимая, что говорит. Слова выходили сами собой — «да», «хорошо», «конечно», — а сам он всё смотрел на крошечное мёртвое тельце, укутанное в его куртку. Шрам дёргало болью. Не так сильно, как в Малфой-мэноре, — тупая, пульсирующая боль, которая то затихала, то снова накатывала. И какой-то частью сознания Гарри, словно в перевёрнутую подзорную трубу, видел, как Волан-де-Морт наказывает тех, кто остался в доме Малфоев. Вспышки зелёного света. Крики. Холодный, шипящий голос, от которого стыла кровь. Ярость Тёмного Лорда была ужасна, и всё-таки рядом с его горем она словно бы уменьшилась — отголоски далёкой грозы долетали до Гарри будто через огромный безмолвный океан. — Я хочу похоронить Добби как следует, — это были первые слова, которые Гарри произнёс в полном сознании. Он сказал их негромко, но твёрдо, чувствуя, как возвращается способность думать. — Без волшебства. У вас найдётся лопата? Тем временем Рон вышел из дома. Он появился на пороге — сначала рука, отодвинувшая дверь, потом плечо, потом весь он, освещённый тёплым светом из прихожей. Он остановился на крыльце на секунду, тяжело выдохнул — пар белым облачком вырвался в холодный воздух — и посмотрел на сад. Гарри всё ещё стоял на коленях рядом с Добби. Колени, наверное, уже онемели, но он не чувствовал. Рон спустился к нему. Ступеньки скрипнули под его весом — две, три, четыре. Он ступал осторожно, будто боялся нарушить тишину. Но сначала он оглянулся через плечо — резко, будто проверяя, что никто не слышит. Убедившись, что дверь закрыта и никого рядом нет, он подошёл ближе. — Гарри… — тихо сказал он. Гарри не ответил. Он продолжал смотреть на домовика — на край куртки, на маленькую босую ступню, выглядывающую из-под ткани. Рон сел рядом на траву. Сесть у него получилось неловко — сначала опёрся на руку, потом плюхнулся, поджал ногу. Помолчал. Слышно было только дыхание и шум моря внизу. Потом сказал. Голос у него был тихий, хрипловатый: — Слушай… я должен тебе сказать. Гарри медленно поднял голову. Лицо у него было бледное, под глазами залегли тени, очки сидели криво. Он смотрел на Рона и ждал. — Гренория… Рон замялся. Почесал затылок, потом убрал руку, потом снова провёл по волосам. — Она жива. Гарри на секунду просто смотрел на него. Моргнул один раз, второй. Внутри что-то расслабилось — не до конца, но чуть-чуть, как узел, который начал распускаться. — Ранена, — продолжил Рон. Он говорил быстро, словно боялся, что если остановится, то не договорит. — Кинжал в бок…и в плечо, но не смертельно. Билл вытащил его. Она потеряла много крови, но Флер сказала, что всё будет нормально. Гарри снова опустил взгляд на Добби. Пальцами погладил край куртки — машинально, не думая. Рон тихо добавил. Голос стал ещё тише, почти шёпот: — Если бы не она… Он сглотнул. Гарри увидел, как дёрнулся кадык у него на шее. — Гермиону бы не вытащили. Гарри ничего не ответил. Просто сидел, глядя в одну точку. Рон провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, сильно, так, что кожа покраснела. Глаза у него были красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз, которые он сдерживал. — Она обрушила половину поместья, Гарри. И держала Малфоя почти всё время. Он усмехнулся нервно — усмешка вышла короткая, кривая, без радости. — Честно… я думал, дом сейчас развалится. Он посмотрел на Гарри. Взгляд у него был серьёзный, благодарный. — Так что… да. Он тихо сказал: — Спасибо ей. Гарри закрыл глаза на секунду. Веки были тяжёлые, горячие — как будто песок насыпали. Он открыл их, посмотрел на Добби, потом на Рона. — Она где? — спросил он. Голос сел, пришлось откашляться. — В доме, — сказал Рон. — Флер перевязывает её. Она в сознании. Он помолчал. — Держится. Как всегда. Гарри кивнул. Кивнул и снова посмотрел на маленькое тело под курткой. Ветер донёс запах моря — соли, водорослей, мокрых камней. — Я потом зайду, — сказал Гарри тихо. — Сначала… я должен здесь закончить. Рон посмотрел на него, потом на Добби. Потом просто кивнул и положил руку Гарри на плечо — на секунду, не сжимая. — Но всё равно не ответил. Прошло немного времени. Прошло совсем немного времени, и вот уже он рыл могилу там, где указал ему Билл — на краю сада, среди кустов. Земля была мёрзлая, твёрдая, лопата то и дело натыкалась на камни и корни, и Гарри копал с каким-то остервенением, наслаждаясь тяжёлой физической работой, упиваясь её немагичностью. Каждая капля пота, стекавшая по лицу, щипавшая глаза, и каждая мозоль на ладонях — лопаточное древко натирало кожу, и Гарри чувствовал, как на пальцах вздуваются пузыри, — словно были подарком домовику, который их всех спас. Шрам горел — боль была тупая, пульсирующая, как застарелая рана перед дождём, — но теперь она подчинялась Гарри. Он чувствовал её как бы со стороны: где-то там, вдалеке, бушует буря, а он стоит под крышей и смотрит на неё через окно. Он наконец научился контролировать эту связь, научился закрывать свой разум от Волан-де-Морта, чего так добивался Дамблдор, заставляя его ходить на занятия к Снейпу. Точно так же как Волан-де-Морт не смог вселиться в Гарри, когда он был переполнен горем после смерти Сириуса, так и теперь его мысли не могли проникнуть в сознание Гарри, пока он горевал о Добби. Похоже, горе способно отогнать Волан-де-Морта… Хотя Дамблдор, наверное, сказал бы — любовь. Гарри рыл и рыл, всё глубже вгрызаясь в мёрзлую землю. Лопата со скрежетом входила в грунт, выворачивая комья, Гарри отбрасывал их в сторону, с каждым разом всё сильнее. Он топил горе в поту, отказываясь обращать внимание на боль в шраме. Плечи ныли, спина болела, но он не останавливался. В темноте, где слышны были только шум моря — ровный, бесконечный гул внизу — и собственное хриплое дыхание, к нему понемногу возвращалось всё то, что произошло в доме Малфоев. Картинки всплывали одна за другой: люстра, падающая на пол, кинжал, вонзающийся в грудь Добби, крики Беллатрисы, лицо Гренории, бледное, с плотно сжатыми губами. Гарри вспоминал, что там говорилось, и мало-помалу на него снизошло понимание… Равномерные взмахи лопаты попадали в такт его мыслям. Дары… Крестражи… Дары… Крестражи… Но теперь его уже не жгла та странная, неистовая жажда. Горе и страх прогнали её прочь. Гарри пришёл в чувство, как будто от пощёчины — резко, отрезвляюще. Он всё глубже погружался в свежевырытую могилу. Стены ямы поднимались всё выше, и теперь, чтобы выкинуть землю, приходилось заносить лопату над головой. Гарри знал, где побывал сегодня Волан-де-Морт и кого он убил в самой высокой камере Нурменгарда; знал, почему он это сделал… Он вспоминал Хвоста, погибшего из-за одного малюсенького проблеска милосердия… Дамблдор и это предвидел. Сколько ещё предвидел Дамблдор? Гарри потерял счёт времени. Руки работали на автомате — поднять, вонзить, наступить на лопату ногой, вывернуть, отбросить. Поднять, вонзить, наступить, вывернуть, отбросить. Он знал только, что вокруг чуть-чуть посветлело — небо на востоке начало сереть, звёзды поблекли, — когда к нему подошли Рон и Дин. Гарри услышал их шаги — хруст гравия, шорох травы — и поднял голову. Они стояли на краю ямы, глядя на него сверху вниз. — Как Гермиона? — спросил Гарри. Голос у него сел, он откашлялся и сплюнул в сторону — горько, с привкусом крови. — Лучше, — сказал Рон. — Флер за ней ухаживает. Он помолчал. Потёр шею — на ней были красные пятна, то ли от усталости, то ли от нервов. Потом добавил: — И… Гренория тоже жива. Гарри на секунду замер. Лопата повисла в воздухе. Он посмотрел на Рона — прищурился, потому что глаза слезились от пота. — Она спит, — сказал Рон. — Флер её уложила. Он усмехнулся устало — усмешка вышла короткая, без радости. — И на этот раз заставила. Гарри ничего не сказал. Он только снова взялся за лопату — перехватил древко, упёрся ногой в штык. Рон и Дин молча спрыгнули к нему в яму. Рон приземлился на одно колено, чертыхнулся, встал. Дин спрыгнул ловчее, сразу на обе ноги. Каждый взял свою лопату. У Дина лопата была старая, с погнутым черенком, у Рона — широкая, тяжёлая. И все трое работали вместе, пока могила не показалась им достаточно глубокой — такой, чтобы ни зверь, ни время не потревожили маленькое тело. Гарри поуютнее закутал домовика в свою куртку. Куртка была грязная, в земле и пятнах крови, но он поправил её, завёрнутые края, чтобы закрыть Добби целиком. Рон сел на край могилы, свесив ноги вниз, разулся — стащил кроссовки, стянул носки — и надел свои носки на босые ноги домового. Носки были шерстяные, серые, с заплаткой на пятке. Он надел их аккуратно, расправив пальцы. Дин отдал свою вязаную шапку — тёмно-синюю, с вытянутой макушкой, потёртую на сгибах. Он протянул её Гарри, и Гарри осторожно надел её на голову Добби, натянув на уши, напоминающие крылья летучей мыши. Шапка была велика — она съехала на глаза, и Гарри поправил её, чуть сдвинув назад. Он тихо сказал: — Надо закрыть ему глаза. Билл был в дорожном плаще — тёмно-синем, с медными пуговицами, расстёгнутом, под которым виднелась домашняя рубашка, — Флер — в длинном белом фартуке, из кармана которого торчал пузырёк — Гарри узнал «Костерост» по мутной жидкости и длинному горлышку. Гермиона куталась в одолженный у Флер халат — махровый, тёплый, явно великоватый ей, рукава были завернуты в несколько раз; она была очень бледная и нетвёрдо держалась на ногах, чуть покачиваясь, как тростинка на ветру. Когда она подошла, Рон сразу обнял её за плечи — обнял осторожно, словно боялся сломать, и притянул к себе, почти прижав к боку. Полумна, в куртке Флер — короткой, кожаной, ей явно великоватой, рукава свисали ниже пальцев, — тихо присела возле тела домовика. Она опустилась на колени прямо в траву, не обращая внимания на росу, и, нежно коснувшись его век, закрыла остекленевшие глаза. Движения у неё были мягкие, почти ласковые, как у матери, укладывающей ребёнка. — Вот, — тихо сказала она. Голос у неё был спокойный, ровный, без надрыва. — Теперь он как будто спит. Гарри осторожно опустил домовика в могилу. Добби был лёгкий — совсем лёгкий, Гарри почти не чувствовал тяжести, только тепло, которое уже начало уходить. Он устроил поудобнее руки и ноги, сложив их так, словно Добби просто отдыхает — одна рука на груди, другая вдоль тела, ноги выпрямлены. Потом вылез наверх — подтянулся на руках, упёрся коленом в край ямы, перевалился через край — и в последний раз посмотрел на маленькое тельце. Он не позволил себе плакать. В горле стоял комок — твёрдый, горячий, мешающий дышать, — но Гарри сглотнул, сжал челюсти и заставил себя смотреть. Ему вспомнились похороны Дамблдора — ряды золочёных стульев, министр магии в первом ряду с каменным лицом, перечисление заслуг Дамблдора, пышная гробница из белого мрамора, отполированного до блеска. Добби заслужил не меньший почёт. А его положили в наскоро вырытую яму среди кустов. Гарри оглядел могилу — неровные края, комья земли по бокам, корни, торчащие из стенок. И подумал, что Добби, наверное, было бы всё равно. Он никогда не любил помпезности. — По-моему, нужно что-нибудь сказать, — тихо сказала Полумна. Она всё ещё стояла на коленях, потом мягко поднялась, отряхнув колени — трава прилипла к ткани. — Я первая, хорошо? Под взглядами всех стоявших вокруг — Билл, Флер, Гермиона, Рон, Дин — она встала в изножье могилы, сложила руки перед собой, как на уроке, и сказала. Голос у неё был негромкий, но в тишине сада его было слышно отчётливо: — Спасибо тебе большое, Добби, за то, что ты спас меня из подвала. Ужасно несправедливо, что тебе пришлось умереть, когда ты такой хороший и храбрый. Я всегда буду помнить то, что ты сделал для меня. Надеюсь, что сейчас ты счастлив. Она выжидающе посмотрела на Рона. Её большие глаза блестели в свете начинающегося рассвета — не от слёз, а от какой-то внутренней ясности. Рон прокашлялся — кашель вышел громким, неестественным в этой тишине, — и хрипло сказал: — Да… спасибо, Добби… Он не добавил больше ничего. Просто стоял, прижимая к себе Гермиону, и смотрел в могилу. — Спасибо, — пробормотал Дин. Он кивнул, коротко, резко, будто домовик мог его услышать. Гарри проглотил комок в горле. Комок не проходил — стоял поперёк гортани, мешая говорить. — Прощай, Добби, — прошептал он. Шёпот вышел сиплый, почти беззвучный. Больше он ничего не сумел выдавить. Но ведь Полумна всё уже сказала за него. Билл взмахнул волшебной палочкой — движение было плавным, почти ленивым, но Гарри видел, как напряглись его пальцы. Кучка земли возле могилы поднялась в воздух — медленно, тяжело, как будто земля не хотела отпускать своё — и мягко опустилась обратно, образовав небольшой красноватый холмик. Земля была мокрая, она легла неровно, кое-где сползла, обнажив край куртки. — Ничего, если я немного тут постою? — тихо спросил Гарри. Он смотрел на холмик, не оборачиваясь. Они пробормотали что-то неразборчивое — Гарри не разобрал слов, только звуки: «да», «конечно», «сколько хочешь», — кто-то хлопнул Гарри по спине — Билл, наверное, тяжёлая ладонь легла на лопатку и тут же убралась, — и все медленно пошли к дому, оставив его одного возле могилы. Он огляделся. Сад начинал сереть — рассвет подкрадывался медленно, краски ещё не проявились, только тени стали мягче. Клумбы были выложены по краю гладкими белыми камнями, обточенными морем — вода сделала их круглыми, приятными на ощупь. Гарри выбрал один, побольше — он лежал с краю, чуть в стороне от остальных, — и уложил его там, где теперь была голова домовика. Камень был тяжёлый, холодный, со следами соли на боках. Потом сунул руку в карман за волшебной палочкой. Карман был глубокий, пальцы нащупали дерево — и ещё одно, и ещё. Он вытащил их. Их оказалось две. Он и забыл. Гарри не мог сказать, чьи это палочки, помнил только, что вырвал их у кого-то в доме Малфоев — у Драко, кажется, и у кого-то ещё, в той суматохе он не разбирал. Он выбрал ту, что покороче — она почему-то показалась симпатичнее на ощупь: гладкая, тёплая, с чуть выступающей рукоятью, — и направил её на камень. Следуя его шёпоту — Гарри говорил тихо, почти беззвучно, слова рождались сами собой, — на камне медленно проступили слова. Буквы выходили неровные, некоторые глубже, некоторые мельче, с нажимом и без — как будто палочка записывала не только слова, но и его усталость. Гарри знал, что Гермиона написала бы их куда аккуратнее. Ровным, каллиграфическим почерком, без единой помарки. Но ему хотелось сделать это самому. Так же, как он копал могилу. Когда он выпрямился — спина хрустнула, мышцы заныли, — на камне была вырезана надпись. Гарри прочитал её дважды, про себя и вслух, одними губами: Здесь лежит Добби, свободный домовик. Гарри ещё несколько секунд смотрел на неё. На неровные буквы, на то, как последнее слово чуть сползло вниз, не поместившись на камне. Потом сунул палочку обратно в карман, развернулся и пошёл к дому. Шрам чуть-чуть покалывало — не больно, скорее как напоминание, что связь никуда не делась. А голову переполняли мысли — те самые, что пришли, пока он копал могилу. Ужасные. И одновременно удивительно ясные. Когда Гарри вошёл в дом, все сидели в гостиной и слушали Билла. Комната была очень уютной — светлые стены, выбеленные известью, огонь ярко горел в камине, отбрасывая тёплые блики на лица. Гарри не хотел пачкать ковёр землёй — на его ботинках налипла грязь, джинсы были в пятнах, — поэтому остался стоять у двери, привалившись плечом к косяку. — Удачно, что Джинни приехала домой на каникулы, — говорил Билл. Он сидел на краю кресла, подавшись вперёд, локти на коленях. — Будь она в Хогвартсе, её могли схватить раньше, чем мы успеем к ней добраться. А так она тоже в безопасности. Он говорил спокойно, но было видно, что он устал: под глазами залегли тени, голос сел, он то и дело проводил рукой по лицу. Флер сидела рядом с Гермионой, держа её за руку. Её длинные пальцы обхватывали ладонь Гермионы — бледную, с синими прожилками. Гермиона всё ещё выглядела очень бледной. Белый халат делал её лицо ещё более бескровным, только веснушки выделялись тёмными точками. Она сидела, чуть ссутулившись, и, казалось, слушала вполуха. Рон сидел рядом с ней, всё ещё не отпуская её плеча. Его ладонь лежала на её плече — большая, красная, с обкусанными ногтями — и он время от времени поглаживал большим пальцем. Полумна тихо устроилась в кресле у окна. Она поджала под себя ноги, сложила руки на коленях и смотрела на огонь — её лицо было спокойным, отрешённым. Дин стоял возле камина, опершись рукой о каминную полку. Он смотрел на огонь, на языки пламени, которые лизали дрова. — А Гренория? — тихо спросил Гарри. Голос у него был хриплый, он откашлялся. Флер сразу подняла голову. Её светлые волосы блеснули в свете огня. — Она спит. Билл кивнул. Кивнул и потёр переносицу — усталый жест. — Мы вытащили кинжал. Повезло, что не задело ничего жизненно важного. Флер добавила — её французский акцент стал сильнее, когда она волновалась: — Она поте'яла beaucoup крови, но она сильная. Рон вздохнул. Вздохнул глубоко, шумно, и провёл рукой по волосам, оставляя их торчком. — Сильная — мягко сказано. Он посмотрел на Гарри. Глаза у него были красные, воспалённые, но в них горело что-то похожее на восхищение. — Ты бы видел, что она устроила в Малфой-мэноре. Дин усмехнулся устало. Усмешка вышла кривая, короткая. — Половина мебели летала. Полумна спокойно сказала. Голос у неё был ровный, как будто она говорила о погоде: — Её домовики нашли Добби. Все на секунду замолчали. Даже огонь, казалось, притих. Гарри поднял взгляд. Посмотрел на Полумну — она смотрела на него своими большими, немного навыкате глазами. — Они искали его по всей Британии, — тихо продолжила Полумна. — Финни пришёл на Гриммо. Брам — в Хогвартс. Остальные искали в других местах. Рон кивнул. Кивнул и потёр шею — на ней были красные пятна, следы от нервного расчёсывания. — Мы узнали об этом, пока Билл вытаскивал кинжал. Он провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, сильно, так, что кожа покраснела. — Представляешь… её домовики просто носились по всей стране, пока не нашли Добби. Дин тихо сказал. Голос у него был тихий, почти шёпот: — Если бы они его не нашли… Он не договорил. Просто замолчал, глядя в пол. Гермиона закрыла глаза. Её ресницы дрожали — она не спала, просто не хотела, чтобы видели её лицо. Флер тихо сжала её руку. Сильнее, чем раньше. Билл посмотрел на Гарри. Взгляд у него был прямой, без улыбки. — Она спасла вас. Он сказал это просто. Без лишних слов. Гарри ничего не ответил. Но он понял. Очень ясно. Если бы домовики Гренории не нашли Добби… Никто из них сейчас не сидел бы в этой комнате. Гарри услышал в своем голосе неожиданную властность, ту уверенность в своей цели, что пришла к нему, пока он копал могилу для Добби. На него смотрели недоуменные лица. — Я пойду умоюсь, — сказал Гарри Биллу, глядя на свои руки, измазанные землей и кровью Добби. — А потом мне надо поговорить с ними, срочно. Он вошел в маленькую кухоньку, к умывальнику у окна, выходящего на море. Над горизонтом разгорался рассвет, перламутроворозовый и золотистый. Гарри стал умываться, одновременно продолжая цепочку мыслей, начатую в темном саду. Гарри вытер руки, не замечая красоты за окном, не прислушиваясь к разговору в гостиной. Глядя на океан, он чувствовал, что как никогда близко подошел к самой сути происходящего. Шрам все еще покалывало, и Гарри знал, что Волан-де-Морт тоже приближается к цели. Гарри понимал — и в то же время не понимал. Чутье подсказывало одно, разум говорил совсем другое. Дамблдор в его воображении улыбался, сложив вместе кончики пальцев, как будто в молитве. Ты оставил Рону делюминатор… Ты понимал его… и дал ему возможность вернуться. Ты и Хвоста понимал… Ты знал, что в глубине души он всетаки жалеет… Если ты так хорошо их знал… Что ты знал обо мне, Дамблдор? Неужели так нужно — чтобы я знал о Дарах, но не искал их? Ты представлял себе, как это будет трудно? Потому всячески усложнял задачу? Чтобы я успел до этого додуматься? Гарри замер на месте, застывшим взглядом уставившись вдаль, где поднимался изза горизонта ослепительный золотой ободок. Потом взглянул на свои чистые руки и удивился, что все еще держит полотенце. Отложил его в сторону и снова вернулся в прихожую. Шрам вдруг резанула боль, и в голове промелькнул — стремительно, словно отражение стрекозы на поверхности пруда — силуэт хорошо знакомого здания.