Дикая магия

Раздался громкий стук в парадную дверь. Все головы повернулись туда. Из кухни прибежала испуганная Флер. Билл вскочил на ноги, направив палочку на дверь. Гарри, Рон, Гермиона и Гренория сделали то же самое. Крюкохват тихонько нырнул под стол. — Кто там? — крикнул Билл. Он уже тянулся к палочке, лежавшей на столе, пальцы сомкнулись на рукояти. — Я, Римус Люпин! — донеслось из-за двери под завывания ветра. Ветер выл так, что стены коттеджа мелко дрожали, и стёкла в окнах позвякивали. У Гарри сжалось сердце: что ещё случилось? Он резко выпрямился на стуле, чуть не опрокинув кружку. — Я оборотень, женат на Нимфадоре Тонкс, адрес коттеджа «Ракушка» назвал мне ты, Хранитель Тайны, и пригласил приходить в экстренных случаях! — Люпин! — Билл подбежал к двери и рывком распахнул её. Дверь ударилась о стену, с грохотом отскочила. Римус Люпин ввалился в прихожую — весь белый, в дорожном плаще, седые волосы растрёпаны ветром. Плащ его был мокрый, на плечах блестели капли, сапоги в грязи. Он выпрямился, оглядел комнату, проверяя, кто здесь есть, и громко крикнул — голос у него был хриплый, но счастливый, почти молодой: — У нас мальчик! Мы назвали его Тедом, в честь Дориного отца! Гермиона восторженно завизжала. Она вскочила со стула, прижала ладони к щекам, глаза у неё засияли. — Что?! Тонкс! У вас родился ребёнок? — Да, да, родился! — заорал Люпин. Он стоял в прихожей, сжимая в руках край плаща, и улыбался так широко, что на щеках появились ямочки. Комната мгновенно ожила. Рон вскочил, смеясь — он смеялся громко, раскатисто, запрокинув голову. Гарри широко улыбнулся — улыбка у него была удивлённая, детская, он даже не пытался её скрыть. Билл хлопнул Люпина по плечу — хлопнул так, что тот качнулся вперёд. Даже Флер выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце. — Поздравляю! — крикнул Рон. — Как Тонкс? — быстро спросила Гермиона. Она уже подошла к Люпину, заглядывая ему в лицо. — Устала, но счастлива, — сказал Люпин, сияя так, как Гарри никогда раньше не видел. Его лицо, обычно измождённое, с глубокими тенями под глазами, сейчас было спокойным, почти светлым. — И малыш здоров. Все заговорили сразу. Голоса накладывались друг на друга, смешивались в весёлый гул. Рон что-то кричал про пелёнки, Билл спрашивал про вес, Флер восторженно ахала по-французски. Гренория сначала просто смотрела на Люпина. На его лицо. Она никогда раньше не видела его таким — спокойным, почти светлым. Как будто вся тяжесть последних лет на мгновение исчезла. Морщины разгладились, глаза блестели, и даже седые волосы казались не печальными, а серебряными. И вдруг внутри у неё болезненно сжалось. Люпин был ровесником Северуса Снейпа. У него теперь была семья. Жена. Ребёнок. Гренория опустила взгляд в тарелку. В тарелке остывала каша, которую она так и не доела. Ложка лежала рядом. Северус мог бы жить так же. Эта мысль пришла неожиданно и отозвалась тяжёлым чувством под рёбрами — там, где ещё ныла рана. Он мог бы иметь дом. Мог бы иметь ребёнка. Мог бы жить обычной жизнью — не прятаться за масками, не играть двойную игру, не жить под взглядом Тёмного Лорда. Но вместо этого он сейчас находился в Хогвартсе, среди Пожирателей смерти, один. И в ближайшие дни она собиралась сделать то, что может ещё сильнее втянуть его в опасность. Гренория знала, что другого выхода нет. План требовал этого. Крюкохват объяснил, что без маскировки высокопоставленного Пожирателя им не пройти охрану. А кто из Пожирателей вызывает больше всего страха и уважения у гоблинов? Северус Снейп, правая рука Волан-де-Морта. Но мысль о том, что ей придётся использовать его лицо, его имя, его волосы… не отпускала. Она чувствовала себя так, будто предаёт его. Гренория сжала пальцы под столом — сжала так, что ногти впились в ладонь, — чтобы никто не заметил дрожи. «Прости меня, Северус», — мелькнула у неё короткая мысль. Потому что, как бы она ни убеждала себя, что делает это ради войны, ради общего дела — где-то глубоко внутри ей всё равно было тяжело. Очень тяжело. Все принялись ахать, восхищаться и радоваться. Гермиона и Флер почти одновременно вскрикнули: — Поздравляем! Рон сказал: — Ух ты, ребёнок! — как будто в жизни не слыхал о такой штуке. Он даже головой покачал, не веря. — Да, да! Мальчик! — повторял Римус Люпин, словно оглушённый собственным счастьем. Он обошёл вокруг стола — шаги у него были лёгкие, почти танцующие — и крепко обнял Гарри, точно и не было той сцены в подвальном этаже дома на площади Гриммо. — Будешь крёстным отцом? — спросил он, выпустив Гарри из объятий. Руки у него дрожали — от волнения, от счастья. — Я? — поперхнулся Гарри. Он даже попятился на шаг, наткнулся на стул. — Ты, конечно, кто же ещё? Дора тоже так считает. — Я… ага… ух ты… Гарри был сражён, ошарашен и дико счастлив. Его лицо раскраснелось, очки съехали на нос, он поправил их дрожащими пальцами. Билл принёс бутылку вина — тёмное стекло блеснуло в свете камина, — и Флер стала уговаривать Люпина посидеть с ними. Она говорила быстро, жестикулируя, её французский акцент стал сильнее от волнения. — Я ненадолго, мне нужно домой, — сияя, говорил Люпин. Он будто помолодел на несколько лет. — Спасибо! Спасибо, Билл. Билл разлил вино — красное, густое, оно плескалось в бокалах. Все встали и подняли бокалы. Стекло звенело, отражая свет камина. Люпин сказал тост: — За Тедди Римуса Люпина, будущего великого волшебника! — На кого он похож? — спросила Флер. Она наклонила голову, её светлые волосы упали на плечо. — По-моему, на Дору, но она говорит, что на меня. Почти лысенький. Родился он с чёрными волосиками, но я клянусь, через час они уже были рыжими! К моему возвращению, наверное, станет блондином. Андромеда говорит, что у Тонкс волосы начали менять цвет с первого дня жизни. Он осушил бокал — залпом, одним глотком, и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ну хорошо, ещё только один, — добавил он, когда Билл подошёл налить ему ещё. Билл откупорил ещё одну бутылку — пробка вылетела с хлопком. Известие Люпина заставило всех на время забыть, что они живут в осаде. Новая жизнь — слишком сильная новость. Гренория слушала разговоры молча, наблюдая за Люпином. В его лице было столько света и счастья, что она невольно улыбнулась. Улыбка вышла слабая, грустная — но настоящая. Тем временем Люпин, уже собираясь уходить, застегнул плащ на верхнюю пуговицу, поправил воротник — и вдруг остановился. Замер на полпути к двери, повернулся и оглядел комнату. Взгляд его скользнул по лицам — по Гарри, по Рону, по Гермионе, по Гренории. — Кстати… — сказал он, немного смущённо. Он потёр шею — жест, который Гренория помнила ещё с уроков защиты от тёмных искусств. — Я хотел ещё кое-что спросить. Он посмотрел на Гарри, потом на девушку. — Мы с Дорой долго говорили… и решили, что Тедди нужен не только крёстный отец, но и крёстная мать. Все притихли. Даже огонь в камине будто пригас. Люпин осторожно продолжил. Голос у него стал мягче, почти робким: — Гарри, с тобой всё ясно… но мы подумали… — он взглянул на Гренорию. — Человек с таким разумом и преданностью близким… может стать хорошей крёстной. Гренория растерялась. Она редко терялась. Обычно она знала, что сказать, как поступить, куда направить палочку. Но сейчас её пальцы замерли на краю стола, и она не могла вымолвить ни слова. На секунду в голове мелькнула очень простая мысль: Я редко видела тепло и ласку… и не знаю, смогу ли дать их. Она посмотрела на Гарри. Он стоял рядом, счастливый, взъерошенный, с бокалом в руке. Он точно сможет. В этом она не сомневалась. Гренория медленно выдохнула. Выдохнула и сказала спокойно: — Если вы считаете, что такой расчётливый и холодный человек, как я, сможет… то хорошо. Наступила короткая тишина. А потом сразу заговорили все. — Холодная?! — возмутилась Гермиона. Она даже руками всплеснула. — Да ты самая тёплая из всех, кого я знаю! — Да ты шутишь! — фыркнул Рон. Он покачал головой и усмехнулся — но усмешка была добрая, без насмешки. — После всего, что ты для нас сделала? — добавил Билл. Он стоял с бутылкой вина в руке и смотрел на неё с уважением. — В этом не было ни капли холода, — тихо сказала Гермиона. Она подошла к Гренории и положила руку ей на плечо. — Только забота о близких. Люпин тем временем шагнул ближе к ней. Шагнул и остановился в полуметре. — И ещё… — сказал он тихо. Голос у него был серьёзный, почти торжественный. — Прости за наш последний конфликт. Гренория подняла взгляд. — Ты тогда помогла мне переосмыслить многое. И если бы не тот разговор… возможно, я бы сейчас не держал на руках своего сына. Он мягко улыбнулся. Улыбка была грустная и светлая одновременно. — Спасибо. После этого он запахнул плащ — потуже затянул пояс, поправил воротник — и распрощался, обняв по очереди всех женщин и пожав руку мужчинам. Гермиону он обнял крепко, Флер — осторожно, боясь помять её платье. Мужчинам пожал руку: Биллу — долго и крепко, Рону — коротко, Гарри — с особой теплотой. Когда он дошёл до Гренории, он коротко и тепло обнял её тоже. Она почувствовала запах его плаща — дорожной пыли, мокрой шерсти и чего-то ещё, похожего на сушёные травы. Его руки легли ей на плечи — осторожно, не давя. — Береги себя, — тихо сказал он ей на ухо. — И вы, — ответила она. Он отстранился, кивнул всем — и вышел за дверь, в ветер и темноту. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. В комнате снова стало тихо. Только ветер выл за окнами и камин потрескивал. Гренория стояла у стола, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри медленно утихает то тяжёлое, что сжимало грудь. А потом, всё так же сияя, шагнул за порог и исчез в ночи. Ветер всё ещё гудел вокруг коттеджа, но внутри дома ещё долго стояло ощущение тёплой, почти невозможной радости. — Крёстный отец, Гарри! — воскликнул Билл, когда они вернулись на кухню, помогая убирать со стола. — Вот это честь! Поздравляю! — И крёстная мать, — добавил он, улыбнувшись и посмотрев на Гренорию. — Похоже, Тедди Люпину очень повезло. Гренория, которая собирала со стола тарелки, на секунду замерла. Она тихо кивнула, но ничего не сказала. Гарри поставил на стол пустые бокалы. Билл прикрыл дверь, отрезав весёлые голоса из гостиной — после ухода Римуса Люпина там всё ещё продолжали праздновать. — Вообще-то я хотел с тобой поговорить с глазу на глаз. Нелегко поймать момент, если в доме толпится столько народу. — Билл запнулся. — Гарри, вы планируете какие-то совместные дела с Крюкохватом. Это был не вопрос, а утверждение, и Гарри не стал ничего отрицать, просто молча смотрел на Билла и ждал, что будет дальше. Гренория осталась у раковины, тихо ополаскивая тарелки. Она не вмешивалась в разговор, но слушала внимательно. — Я хорошо знаю гоблинов, — сказал Билл. — Я работаю в банке «Гринготтс» с тех пор, как закончил Хогвартс. Если возможна дружба между волшебниками и гоблинами, то у меня есть друзья-гоблины — по крайней мере, есть знакомые гоблины, которые мне симпатичны. — Билл снова замялся. — Гарри, что тебе нужно от Крюкохвата и что ты пообещал ему взамен? — Этого я не могу тебе сказать, Билл, — ответил Гарри. — Извини. Флер попыталась протиснуться в дверь с остатками пустых бокалов в руках. — Подожди минутку, — сказал ей Билл. Она попятилась, и Билл плотно прикрыл дверь. — Тогда я вот что скажу, — продолжил он. — Если ты заключил с Крюкохватом сделку и особенно если речь идёт о сокровищах, будь предельно осторожен. У гоблинов свои понятия о собственности и оплате — совсем не такие, как у людей. Гарри стало не по себе, как будто внутри у него шевельнулась крошечная змея. — Это как? — Наши народы очень разные. У волшебников с гоблинами сложные отношения — да ты это и так знаешь из истории магии. За много веков, конечно, случалось всякое, и не только со стороны гоблинов. Я не говорю, что волшебников совсем не в чем упрекнуть, но многие гоблины — и не в последнюю очередь те, что работают в банке «Гринготтс», — считают, что по части золота и драгоценностей волшебникам нельзя доверять, потому что они не уважают гоблинское право собственности. — Я уважаю… — начал Гарри, но Билл покачал головой: — Ты не понимаешь, Гарри. Это невозможно понять, пока не поработаешь с гоблинами бок о бок. С точки зрения гоблина, истинный полноправный хозяин каждой вещи — тот, кто её создал, а не покупатель. Они считают, что любой предмет гоблинской работы по праву принадлежит им. Гренория тихо поставила тарелку на стол и, не оборачиваясь, сказала: — Поэтому они так смотрели на диадему. Билл кивнул. — Именно. — А если её купили… — начал Гарри. — С их точки зрения, человек, заплативший деньги, как бы взял эту вещь напрокат. Они не принимают идею передачи гоблинских изделий по наследству от волшебника к волшебнику. Видел, какими глазами Крюкохват смотрел на диадему? Наверняка он считает, что её следовало вернуть гоблинам после смерти первого владельца. Для них наш обычай получать по наследству изделия гоблинской работы — просто-напросто кража. Гарри стало совсем нехорошо. Неужели Билл угадал больше, чем показывает? Гренория молча опустила взгляд на мокрые руки. Она уже знала, о чём говорит Билл. И это делало их сделку с Крюкохватом ещё более опасной. — Я только об одном тебя прошу, — сказал Билл, взявшись за ручку двери, — будь очень осторожен с обещаниями. Ограбить «Гринготтс» — и то не так опасно, как нарушить слово, данное гоблину. — Ладно, — сказал Гарри ему в спину. — Спасибо. Я учту. Когда Гарри выходил из кухни, ему в голову пришла довольно зловещая мысль — несомненно, порождённая вином: похоже, он станет для Тедди Люпина таким же безответственным крёстным, каким был для него Сириус Блэк. Он остановился на секунду. Теперь Тедди будет не только его крестником. У него будет и крёстная мать — Гренория. Гарри бросил на неё быстрый взгляд. Она стояла у раковины, спокойно вытирая руки полотенцем, но выражение её лица было задумчивым — почти тяжёлым. Как будто радость сегодняшней новости смешалась у неё с чем-то гораздо более сложным. Все планы были составлены, приготовления закончены. В крохотной спальне стоял на каминной полке стеклянный флакончик, а в нем свернулся одинокий жесткий черный волос, снятый Гермионой со свитера, который был на ней в доме Малфоев. Рядом лежал еще один маленький пузырёк — аккуратно закупоренный и спрятанный в сторону, словно о нём старались не говорить лишний раз. — И еще у тебя будет ее волшебная палочка. — Гарри кивнул в сторону палочки из грецкого ореха. — Должно получиться убедительно. Гермиона взяла палочку в руки с таким видом, словно боялась, что та ее укусит. — Ненавижу эту штуковину, — тихо сказала она. — Ух как ненавижу! Она не ложится в руку и не слушается совсем. Как будто часть ее самой… Гарри сразу вспомнил, как Гермиона отмахивалась, когда он жаловался, что палочка из терновника не хочет ему служить, и советовала побольше упражняться. Все таки он удержался и не стал ей напоминать об этом — назавтра им предстояло ограбить банк, не стоило зря нервировать Гермиону. — Зато это поможет тебе вжиться в образ! — утешил Рон. — Подумай о том, что в свое время творила эта палочка! — В том-то и дело! — воскликнула Гермиона. — Эта волшебная палочка мучила маму и папу Невилла и еще невесть сколько других людей. Она убила Сириуса! Об этом Гарри не подумал. Его посетило свирепое желание сломать эту палочку, разрубить ее мечом Гриффиндора — тот как раз стоял рядом, прислоненный к стене. — Мне так не хватает моей палочки, — пожаловалась Гермиона. — Вот бы мистер Олливандер сделал и мне новую! — Сделает, — тихо сказала Гренория. — Когда всё это закончится. Ее голос прозвучал спокойно и уверенно, словно она говорила не о надежде, а о факте. В то утро мистер Олливандер прислал Полумне новую волшебную палочку. Сейчас она испытывала подарок на заднем дворе, в лучах заходящего солнца. Дин мрачно наблюдал за нею — его волшебную палочку отобрали егеря. Гарри посмотрел на палочку из боярышника, принадлежавшую когда-то Драко Малфою. К его приятному удивлению, эта палочка слушалась его не хуже, чем Гермионина. Он вспомнил объяснения мистера Олливандера и догадался, почему у Гермионы такие сложности, — она не отвоевала ореховую палочку в бою с Беллатрисой. В этот момент открылась дверь, и вошел Крюкохват. Гарри инстинктивно схватился за рукоять и подтянул меч поближе к себе, но тут же пожалел об этом: гоблин явно все заметил. Гарри сказал, стараясь замять неловкий момент: — Мы тут решили еще раз все перепроверить, Крюкохват. Мы сказали Биллу и Флер, что уходим завтра утром и чтобы они не вставали нас проводить. Об этом они просили особенно настойчиво, поскольку Гермионе предстояло перед уходом преобразиться в Беллатрису, а Биллу и Флер совсем ни к чему было знать такие подробности. Кроме того, друзья предупредили, что не намерены возвращаться. Старую палатку Перкинса они потеряли в ту ночь, когда попались егерям, и Билл одолжил им свою. Сейчас она была уложена в расшитую бисером сумочку Гермионы, которую та, к огромному восхищению Гарри, спасла от егерей очень простым способом: запихала в носок. Гарри знал, что будет скучать по Биллу, Флер, Полумне и Дину, не говоря уже о домашнем уюте, в котором они нежились несколько недель. Даже Гренория, которая обычно держалась спокойнее остальных, за это время словно немного оттаяла — помогала Флер по дому, спорила с Гермионой о чарах и иногда подолгу сидела у окна, слушая шум моря. И всё же всем им не терпелось уйти. Надоело без конца проверять, не слышит ли их кто, надоело торчать в тесной полутемной спальне, а больше всего Гарри обрыдло общество Крюкохвата. Как отделаться от гоблина, не отдавая ему меч, оставалось неразрешимой проблемой. Гарри, Рон, Гермиона и Гренория не могли толком ни о чем договориться, потому что Крюкохват почти никогда не оставлял их одних больше чем на пять минут. Не успеешь оглянуться — а уже в дверную щель просовываются его длинные пальцы. — Моей бы маме у него поучиться, — ворчал Рон. Гермиона так пылко осуждала замысел Гарри, что он отчаялся добиться от нее помощи. Гренория обычно слушала молча, иногда вмешиваясь короткой фразой, если спор начинал заходить в тупик. Рон в те редкие минуты, когда Крюкохват оставлял их в покое, не мог придумать ничего лучшего, чем: — Хватаем меч и сваливаем по-быстрому. Гренория на это только тихо покачала головой. — Если мы сделаем так, — спокойно сказала она, — Крюкохват станет нашим врагом. А сейчас он хотя бы союзник. И почему-то после этих слов спор всегда затихал. Гарри плохо спал в ту ночь. Лежа без сна в предутренние часы, он вспоминал, как чувствовал себя накануне налета на Министерство магии. Тогда он был полон решимости, даже какого-то упоения, а сейчас его грызли сомнения и тревога. Ему все казалось, что что-нибудь пойдет не так. Он твердил себе, что план отработан до мелочей, что Крюкохват знает, с чем им придется столкнуться, что все возможные осложнения предусмотрены — и все равно у него душа была не на месте. Раз или два Гарри слышал, как Рон ворочается в постели — видно, тоже не спит, но в гостиной они ночевали втроем с Дином, так что поговорить не было возможности. Наконец-то, пробило шесть часов. Рон и Гарри вылезли из спальных мешков, оделись впотьмах и тихонько выбрались в сад, где они договорились встретиться с Гермионой и Крюкохватом. Было по-утреннему холодно, хоть и безветренно, по майскому времени. Над головой еще мерцали бледные звезды, шумело море, накатываясь на утесы, — Гарри знал, что ему будет не хватать этого звука. На могиле Добби пробивались из земли крошечные зеленые росточки. Через год холмик будет сплошь покрыт цветами. Белый камень с именем домовика уже казался обветренным, словно лежал здесь давным-давно. Гарри понимал, что они вряд ли могли найти для Добби более красивое место, и все таки ужасно грустно было оставлять его здесь. Стоя у могилы, На лужайке перед коттеджем стояли Гарри, Рон, Крюкохват и Гренория. Ветер с моря трепал траву, и где-то за утёсами глухо шумели волны. Всё было готово. Оставалось только превратиться. Гермиона держала в руках пузырёк с оборотным зельем. Она поморщилась. — Мерлин… это хуже лирного корня. Гренория молча открыла свой флакон. На секунду её взгляд задержался на тёмном волосе внутри. Волос плавал в мутноватой жидкости, медленно кружась, и в тусклом свете комнаты казался почти живым. Волосе Северуса Снейпа. Она на мгновение закрыла глаза и едва заметно выдохнула. Выдохнула тихо, одними губами. Прости. Потом откупорила пузырёк. Пробка выскочила с тихим хлопком, запах ударил в нос — горелый рог, какие-то горькие травы, что-то сладковато-приторное. Зелье было густым и отвратительным на вкус. Горло обожгло так, что она едва не закашлялась — жидкость была тёплой, маслянистой, она обволакивала язык, стекала в пищевод, вызывая тошноту. Через секунду тело начало меняться. Это было не больно — но странно. Кости вытягивались с тихим хрустом, позвонки щёлкали, плечи становились уже, грудь — площе. Лицо горело, словно под кожу залили горячий воск, черты перетекали, перестраивались. Волосы потемнели — она почувствовала, как они тяжелеют, становятся тяжёлыми прядями упали на плечи. Через несколько секунд перед ними стоял Северус Снейп. Настолько настоящий, что Гарри буквально застыл. Его сердце неприятно дёрнулось — раз, другой, заколотилось где-то в горле. Даже понимая, что это Гренория, он почувствовал тот самый холодный укол в груди. Перед глазами всплыла картина: Дамблдор падает с башни — чёрный силуэт на фоне бледного неба, белая борода развевается, тело медленно переворачивается в воздухе. На секунду Гарри снова увидел эту чёрную фигуру на фоне неба. Он убил его. Гарри резко отвёл взгляд. Отвёл и уставился в стену, на трещину в штукатурке, сжал челюсти так, что заныли скулы. Гренория тем временем подняла голову. Те самые тёмные глаза — холодные, глубокие, бездонные — холодно скользнули по ним. Она смотрела на каждого по очереди — на Гарри, на Рона, на Гермиону — и в этом взгляде было столько знакомого, ледяного превосходства, что по спине побежали мурашки. И вдруг стало жутко тихо. Она стояла так, как стоял бы Снейп на уроке. Руки за спиной — пальцы сплетены в замок, локти чуть согнуты. Лёгкий наклон головы — чуть вправо, на полсантиметра. Тонкая складка у губ — не улыбка, не усмешка, просто линия, которая могла означать всё что угодно. Рон нервно усмехнулся. Усмешка вышла короткая, дерганая, он провёл рукой по лицу. — Мерлин… это реально он. Гермиона тоже смотрела ошеломлённо. Её глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт, она даже дышать перестала на секунду. Гренория медленно произнесла холодным голосом. Голос был низкий, вкрадчивый, с той самой интонацией, от которой у первокурсников подкашивались колени: — Поттер. Уизли. От одного этого тона у Гарри по спине пробежал холодок — даже сейчас, даже зная правду. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Возможно, — продолжила она, — вы сочтёте полезным вспомнить, что мы собираемся проникнуть в банк Гринготтс, а не на прогулку по Косому переулку. Она чуть прищурилась. Веки опустились на миллиметр, взгляд стал ещё острее. — Или я слишком многого от вас требую? Рон мгновенно выпрямился. Спина щёлкнула, плечи расправились, подбородок поднялся. — Нет. Вообще нет. Он посмотрел на Гарри и тихо пробормотал, почти беззвучно: — Она правда меня пугает. Гермиона покачала головой. Покачала и усмехнулась — нервно, но с восхищением. — Это даже хуже, чем настоящий Снейп. Гренория ничего не ответила. Только чуть склонила голову — ещё на полсантиметра, — и в этом жесте было столько сноба, что Рон поёжился. Она взяла лежащую рядом мантию Снейпа, которую приготовили заранее. Мантия была чёрная, тяжёлая, с серебряными застёжками на вороте. Когда ткань коснулась её рук, она на секунду остановилась. Очень тихо, так, чтобы никто не заметил, она чуть сжала ткань — пальцы вцепились в чёрный шёлк, побелели костяшки. И едва слышно прошептала — одними губами, без звука: — Прости. Потом резко накинула мантию — плечи расправились, ткань упала идеальными складками, закрывая фигуру до самых щиколоток. И мгновенно стала Северусом Снейпом полностью. Сумочка Гренории всё ещё была у неё — висела на боку, перекрутившись ремнём, коричневая, потёртая, совершенно неуместная рядом с чёрной мантией. Она недовольно посмотрела на неё. Взгляд был красноречивее любых слов. — Очевидно, — холодно произнесла она, и голос Снейпа резанул по ушам, — профессор Снейп не имеет привычки разгуливать с дамской сумкой через плечо. Она засунула маленькую сумочку во внутренний карман мантии. Карман был глубокий, но сумочка едва влезла — пришлось запихнуть её силой, расправляя складки ткани. Это было неудобно, но иначе нельзя. Рон вдруг хитро усмехнулся. Он сложил руки на груди, чуть наклонил голову. — Слушай… а можешь улыбнуться? Все повернулись к нему. Гермиона посмотрела на него как на умалишённого. — Что? — сказал он, разводя руками. — Я просто никогда не видел, как Снейп улыбается. Гренория медленно повернула голову. Очень медленно — как башня, которая разворачивается. Тот самый взгляд — тяжёлый, давящий, с прищуром. Рон мгновенно пожалел о своей идее. Его улыбка сползла с лица, он попятился на шаг, почти наткнувшись на стул. — Мистер Уизли, — холодно произнёс Снейп голосом, от которого кровь стыла в жилах. — Если вы считаете, что это подходящий момент для подобных… экспериментов, я могу предложить вам улыбаться первым. Рон поднял руки. Поднял ладонями вперёд, как парламентёр. — Всё, всё, я понял. Гарри тихо хмыкнул. Хмыкнул и покачал головой — но в глазах у него всё ещё была какая-то затравленная тоска. Но в этот момент Гренория на секунду опустила взгляд. Она поправляла мантию — одёргивала край, расправляла складки на плечах. Ткань чуть распахнулась на груди — и она неожиданно увидела. Или, скорее, почувствовала. Мерлин… Снейп действительно держал себя в форме. Под чёрной мантией, под тканью рубашки угадывалась не худоба — а сухая, поджарая мускулатура. Несколько лет дуэлей, постоянного напряжения, тренировок — всё это не прошло даром. Плечи были шире, чем она ожидала, грудь — уже, чем у неё в обычном теле. Гренория на секунду зависла. Стояла и смотрела на себя — на свои новые руки, длинные пальцы, бледную кожу. Гермиона заметила это. Заметила застывший взгляд, лёгкое замешательство. — Что? — тихо спросила она. Подошла ближе, заглянула в лицо — в лицо Снейпа, что было жутковато. Гренория спокойно сказала. Голосом Снейпа, но интонация была её — сухая, ироничная: — Похоже, профессор Снейп действительно не тратит время впустую. Гермиона сначала не поняла. Моргнула, нахмурилась — потом её взгляд скользнул по фигуре «Снейпа», по широким плечам, по тому, как сидит мантия. Потом её глаза расширились. Она прижала ладонь ко рту, и щёки её порозовели. — Гренория! Гренория уже собиралась продолжить изучение — она даже чуть повела плечом, проверяя, как двигается это тело, — но вдруг остановилась. В голове неожиданно прозвучал знакомый холодный голос. Тот самый — настоящий — который она слышала сотни раз на уроках, в коридорах, в подземельях: «Мисс Дамболдор. Если вы закончили анализировать моё телосложение, возможно, вы вспомните, что впереди вас ждёт задача, требующая значительно большего уровня концентрации.» Она резко выпрямилась. Плечи расправились, подбородок поднялся. — Да, — тихо сказала она сама себе. — Верно. Рон подозрительно посмотрел на неё. Прищурился. — Ты сейчас с кем разговаривала? — С остатками здравого смысла, — спокойно ответила она. Гермиона решила покинуть на время ребят, уж очень она не хотела изменяться при всех. Через короткий момент дверь коттеджа открылась. Сквозь щель ворвался ветер, зашелестел бумагами на столе. Через лужайку к ним стремительно шагала Беллатриса Лестрейндж — чёрные волосы развеваются, мантия полощется на ветру, лицо искажено хищной усмешкой — в сопровождении Крюкохвата, который едва поспевал за ней своими короткими ногами. На ходу она засовывала крохотную сумочку во внутренний карман старой мантии, которую они прихватили с площади Гриммо. Сумочка никак не лезла, и «Беллатриса» злобно шипела что-то себе под нос. Гарри отлично знал, что это Гермиона, и всё-таки не мог сдержать дрожь омерзения. Его передёрнуло — плечи дёрнулись, он сжал кулаки. Она была выше него. Длинные чёрные волосы струились по спине — блестящие, живые, но чужие. Глаза с тяжёлыми веками презрительно уставились в лицо Гарри — в них было столько высокомерия, что хотелось отшатнуться. А рядом стоял Снейп. Тонкая фигура в чёрной мантии. Руки за спиной. Холодные глаза — тёмные, блестящие, в них не было ни капли тепла. И Гарри снова почувствовал тот самый неприятный укол. Острый, как кинжал. Он убил Дамблдора. Он знал, что это не настоящий Снейп. Знал, что под этой личиной — Гренория, которая рисковала жизнью ради них, которая принесла им информацию, которая спасла их из Малфой-мэнора. Но смотреть на эту фигуру — на этот силуэт, на этот профиль — было невыносимо. Гарри опустил глаза в пол. Сжал зубы и заставил себя думать о другом — о плане, о Гринготтсе, о крестраже. Но тень, упавшая на сердце, не уходила. Но ощущение всё равно было слишком реальным. Беллатриса заговорила — и Гарри сразу услышал Гермиону в низком голосе Беллатрисы. Голос был чуть хрипловатым, с непривычной для Гермионы резкостью, но интонации — торопливые, чуть нервные — выдавали её с головой. — Она на вкус такая противная, хуже лирного корня! Так, Рон, иди сюда, я тебя обработаю… Она схватила Рона за плечо и развернула к себе. Пальцы у неё — в облике Беллатрисы — были длинные, с грязноватыми ногтями, и Гарри передёрнуло, когда она дотронулась до Рона. — Ладно, только не забудь, я не хочу слишком длинную бороду… — Рон говорил с явной неловкостью, ёжась под её руками. — Господи боже, нашёл время думать о красоте! — фыркнула «Беллатриса» и дёрнула его за подбородок, заставляя поднять голову. — При чём здесь красота? Она мешает! А нос сделай покороче — мне понравилось, как было в прошлый раз. Гермиона вздохнула — вздох получился глубоким, с ноткой обречённости — и принялась за работу, что-то ворча себе под нос. Её палочка двигалась короткими, точными движениями, меняя черты лица Рона, удлиняя волосы, добавляя морщины. Нужно было полностью изменить Рону внешность в расчёте на то, что его защитит зловещая аура Беллатрисы. Он должен был выглядеть как типичный Пожиратель смерти — неприметный, но опасный. Гарри и Крюкохват по плану должны были прятаться под мантией-невидимкой. Пока Гермиона колдовала над Роном, Снейп стоял чуть в стороне. Гренория не двигалась. Она стояла у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрела на них тем самым тяжёлым взглядом, от которого когда-то замирали целые классы Слизерина и Гриффиндора. Глаза у неё были полуприкрыты, губы чуть сжаты, пальцы сплетены за спиной. Она даже моргала редко — как ящерица. И почему-то атмосфера стала такой же, как на уроке зельеварения. Гарри поймал себя на том, что инстинктивно выпрямил спину и перестал ёрзать. Рон тоже замер, перестав отмахиваться от палочки Гермионы. Когда всё было готово, Гермиона отступила на шаг, окинула Рона критическим взглядом и сказала: — Ну вот. Как смотрится, Гарри? Под маскировкой едва можно было различить привычные черты Рона, да и то только потому, что Гарри хорошо его знал. Волосы Рона стали длинными и волнистыми — тёмно-русыми, с проседью на висках. Появились густые каштановые усы и борода — они закрывали половину лица, делая его неузнаваемым. Веснушки исчезли бесследно, нос стал коротким и широким, брови — густыми и насупленными, нависающими над глазами. — Не в моём вкусе, а так — сойдёт, — вынес вердикт Гарри, стараясь не улыбаться. — Ну что, отправляемся? Сзади тихо прозвучал холодный голос. Тихий, вкрадчивый, с лёгкой насмешкой — точь-в-точь как у настоящего Снейпа. — Поттер. Гарри обернулся. Снейп смотрел на них тем самым тяжёлым взглядом — из-под полуопущенных век, чуть склонив голову. Его лицо казалось вырезанным из старой кости — жёлто-бледное, с глубокими тенями под скулами. — Постарайтесь сегодня хотя бы не опозориться окончательно. Рон тихо пробормотал, косясь на Гарри: — Всё… я официально чувствую себя на уроке Снейпа. И даже Гарри, несмотря на всё, что он чувствовал к настоящему Снейпу, не мог не признать: она сыграла его идеально. Как только вышли за ограду, ветер ударил в лицо — холодный, солёный, с запахом водорослей. Небо было серым, низким, обещало дождь. Крюкохват заговорил, цепляясь за плечо Гарри: — Мне пора залезать, правильно, Гарри Поттер? Гарри нагнулся, и гоблин вскарабкался ему на плечи, обхватив руками за шею. Гоблин был не тяжёлый — килограммов тридцать, наверное, — но Гарри было неприятно чувствовать его у себя на спине, тем более что хватка у гоблина оказалась неожиданно цепкая. Короткие, сильные пальцы вцепились в воротник куртки, сдавив шею. Гренория, теперь полностью в облике Северуса Снейпа, стояла чуть в стороне, наблюдая. Чёрная мантия тяжело ложилась на плечи, длинные пряди волос падали на лицо — она не убирала их, как это делал бы настоящий Снейп, позволяя им скрывать часть лица. Она держалась спокойно и холодно, как будто действительно привыкла к подобным вылазкам. На секунду её взгляд скользнул по Гарри — в нём не было ни сочувствия, ни мягкости, только та самая холодная отстранённость, которую все знали по урокам зельеварения. Но Гарри, приглядевшись, заметил, как чуть дрогнули её пальцы — на долю секунды, прежде чем снова сплестись за спиной. Гермиона вытащила из сумочки мантию-невидимку — серебристую, переливающуюся на ветру — и набросила на Гарри и Крюкохвата. Ткань упала мягко, почти бесшумно, скрыв их от посторонних глаз. — Идеально! — сказала она, наклоняясь, чтобы проверить, надёжно ли укрыты ноги Гарри. Её голос — голос Беллатрисы — звучал странно из-за этой заботливой интонации. — Ничего не видно. Пошли!