Дикая магия

Он оказался на ярком солнце, и земля под его ногами была тёплой — это тепло было непривычным, чужим, не его собственным, как будто он стоял не в своём теле, а в чьём-то воспоминании, и ощущение реальности слегка сместилось. Распрямившись, он увидел, что стоит на почти пустой детской площадке. Вдали на горизонте виднелась одинокая труба. Две девочки качались на качелях, а из-за кустов за ними наблюдал худенький мальчик. Его чёрные волосы были давно не стрижены, а одежду как будто нарочно подбирали не по размеру: джинсы были коротки, зато широченная потрёпанная куртка сгодилась бы взрослому мужчине; рубашка под ней была странная, с чем-то вроде жабо. И в этом образе уже чувствовалось — не просто неухоженность, а привычка быть лишним, незамеченным, наблюдать, не вмешиваясь. Гарри подошёл к мальчику поближе. Снейпу было на вид лет девять-десять — бледный жилистый заморыш. Он жадными глазами смотрел на младшую из девочек, которая раскачивалась всё выше — выше, чем сестра. Снейп смотрел на неё без удивления — с подтверждением. Он был прав. — Лили, перестань! — крикнула старшая. Но девочка пустила качели на полную высоту, и оттуда взлетела в воздух — взлетела совершенно буквально, взмыла в небо с громким хохотом, а потом, вместо того чтобы упасть на жёсткий асфальт, спланировала по воздуху, как акробатка. Она парила в воздухе невероятно долго и приземлилась невероятно легко. — Мама не разрешила тебе так делать! — Петунья затормозила свои качели, со скрипом проведя по асфальту подошвами сандалий, и соскочила вниз, руки в боки. — Мама ведь говорила тебе, что так нельзя, Лили! — Но ведь ничего не случилось, — рассмеялась в ответ Лили. — Тунья, гляди. Смотри, как я умею! Петунья огляделась. На площадке никого не было, кроме них и Снейпа, но о нём девочки не знали. Лили сорвала увядший цветок с куста, за которым прятался Снейп. Петунья медленно двинулась к ней, явно разрываясь между любопытством и неодобрением. Лили подождала, пока сестра подойдёт поближе, чтобы ясно всё видеть, и раскрыла ладонь. Цветок лежал на ней, открывая и закрывая лепестки, как странная многогубая устрица. — Прекрати! — взвизгнула Петунья. — Тебе же от этого не больно! — откликнулась Лили, однако сомкнула ладонь и бросила цветок на землю. — Так нельзя, — сказала Петунья, но глаза её продолжали следить за упавшим на землю цветком. — Как ты это делаешь? — спросила она с явной завистью в голосе. — Всё понятно, правда? — Снейп не мог больше сдерживаться и выскочил из-за кустов. Слишком рано. Слишком резко. Он сам понял это в тот же миг — по тому, как дрогнули плечи, как осёкся голос. Разрушенное ожидание, к которому он готовился так долго. Петунья завизжала и бросилась назад к качелям, а Лили, хотя явно испугалась, не тронулась с места. Снейп, видимо, пожалел о своём чересчур внезапном появлении. Он глядел на Лили, и его худые щёки заливались тусклым румянцем — желание сказать правильно и понимание, что уже не получится. — Что понятно? — спросила Лили. Снейп был явно взволнован. Бросив взгляд на Петунью, стоявшую довольно далеко, за качелями, он понизил голос и сказал: — Я знаю, кто ты. — В смысле? — Ты… ты колдунья, — прошептал Снейп. Слово прозвучало почти осторожно, как будто он боялся его спугнуть, как что-то хрупкое, что может исчезнуть, если сказать неправильно. Девочка, похоже, обиделась. — Обзываться нехорошо! Она гордо задрала нос, повернулась и пошла прочь, к сестре. — Да нет же! — крикнул Снейп ей вслед. Он весь раскраснелся — наверное, стеснялся рубашки с оборочками. Он пошлёпал за девочками, похожий на неуклюжую летучую мышь и на самого себя много лет спустя. Сёстры смотрели на него с дружным неодобрением, вцепившись каждая в свои качели, как будто это был «домик» в игре в пятнашки. — Ты правда колдунья, — сказал Снейп Лили. — Правда. Я давно за тобой наблюдаю. Но ничего плохого в этом нет. Моя мама тоже колдунья, а сам я — волшебник. Петунья обдала его раскатами смеха, как холодной водой. Ожидаемо. Это уже было, это не ново. — Волшебник! — взвизгнула она, окончательно оправившись от шока, вызванного его внезапным появлением. — Я знаю, кто ты. Ты сын этих Снейпов. Они живут у реки, в Паучьем тупике, — сказала она Лили, и по её тону ясно было, что этот адрес — плохая рекомендация в её глазах. — А зачем ты за нами шпионил? — Я не шпионил! — сказал Снейп, стоя на солнцепёке, весь красный, лохматый и несчастный. — Уж за тобой-то я точно не стал бы шпионить, — добавил он презрительно. — Ты — магл. Хотя Петунья не могла знать, что означает это слово, тон Снейпа говорил сам за себя — и в нём было не просто презрение, а защита, попытка вернуть себе хоть какое-то преимущество. — Пошли, Лили, мы уходим! — резко бросила она. Лили тут же повиновалась. Уходя, она пристально взглянула на Снейпа. Он стоял и смотрел, как они выходят за ограду площадки. Долгое ожидание, подготовка — и мгновенное, неловкое крушение всего, что должно было произойти иначе. Сцена переменилась, и, не успев оглянуться, Гарри оказался в другом месте. Он был в маленькой роще. Ручей блестел на солнце, извиваясь между деревьями. Их кроны давали прохладную зелёную сень. Двое детей сидели рядышком на траве. На этот раз Снейп снял куртку, в сумраке рощи его странная рубашка не так бросалась в глаза. Здесь он мог быть собой — без необходимости прятаться. — И если ты занимаешься волшебством вне школы, Министерство тебя накажет — пришлёт письмо. — Но я же занималась волшебством вне школы! — Нам можно. У нас ещё нет волшебных палочек. Детьми они не интересуются — мы всё равно ничего не можем с этим поделать. Но когда тебе исполняется одиннадцать, — он многозначительно кивнул, — и ты начинаешь учиться, тут уже надо быть осторожным. Они помолчали. Лили подняла прутик и крутила им в воздухе. Гарри понял, что она воображает, как с его кончика сыплется сноп искр. Потом она бросила прутик, повернулась к мальчику и сказала: — Скажи, это всё правда? Ты не шутишь? Петунья говорит, что ты мне врёшь и что никакого Хогвартса нет. Он правда есть? — Для нас он есть, — ответил Снейп, — а для неё нет. Но мы с тобой получим по письму. — Правда? — прошептала Лили. — Да, — сказал Снейп. И в этом «да» было всё: не просто уверенность, а опора, единственное, в чём он не сомневался, то, что давало смысл. — И письмо правда принесёт сова? — тихо спросила Лили. — Обычно их приносят совы, — сказал Снейп. — Но ты — из семьи маглов, поэтому из школы пришлют кого-нибудь поговорить с твоими родителями. — А это важно, что я из семьи маглов? Снейп колебался — мгновенное столкновение с чем-то, что он не хочет признавать. — Нет, — сказал он. — Совсем не важно. — Это хорошо, — с облегчением сказала Лили. — В тебе прорва волшебства, — сказал Снейп. — Я видел. Я всё время за тобой наблюдал… Голос его прервался. Он сказал слишком много. Раскрыл слишком явно то, что обычно скрывает. Лили не слушала его, она растянулась на траве и смотрела на полог листьев над головой. Снейп глядел на неё так же заворожённо, как на детской площадке. — Как у тебя дома дела? — спросила Лили. Он слегка нахмурился: — Нормально. Слишком быстро. — Они уже не ругаются? — Ещё как ругаются! — Снейп сорвал пригоршню листьев и стал раздирать их на кусочки, явно не замечая, что делает. Резкое, привычное, от чего хочется уйти. — Но осталось совсем недолго, и я уеду. И это было не просто «уеду». Это было — выберусь. — Твой отец не любит волшебства? — Он ничего особенно не любит, — отозвался Снейп. — Северус… Снейп улыбнулся, когда она произнесла его имя. Как будто это имя имело значение только потому, что она его произнесла. — А? — Расскажи мне ещё раз про дементоров. — Зачем тебе? — Если я буду заниматься волшебством вне школы… — Никто не отдаст тебя за это дементорам! Дементоры — это для настоящих преступников… Он снова покраснел и сорвал ещё несколько листьев. Тут за его спиной раздался хруст, и он обернулся. Петунья, прятавшаяся за деревом, неловко переступила с ноги на ногу. — И кто из нас шпионит? — закричал он. В этом крике было не только раздражение — страх быть пойманным, выставленным. — Чего тебе тут надо? Петунья потеряла дар речи от страха, что её обнаружили. Она изо всех сил старалась придумать что-нибудь пообиднее. — Что это на тебе надето, а? — спросила она, показывая пальцем на рубашку Снейпа. — Мамина блузка? Раздался треск: над головой Петуньи обломился толстый сук. Лили вскрикнула: сук ударил Петунью по плечу. Она качнулась назад и залилась слезами. Вспышка. Резкая, неконтролируемая. Не намерение. Не решение. Срыв. Магия, вырвавшаяся раньше, чем мысль успела её остановить. — Тунья! — Лили набросилась на Снейпа: — Это ты сделал? — Нет! — Вид у него был одновременно вызывающий и испуганный. Желание не отступить, не выглядеть слабым — и понимание, что всё вышло хуже, чем можно было представить. — Это ты! — Она отшатнулась от него. — Ты! Ты сделал ей больно! — Нет, это не я! Но Лили не поверила этой лжи. Она не поверила. Это было важнее всего остального. Она бросила на него последний укоризненный взгляд и побежала вслед за сестрой. А Снейп остался стоять с несчастным и смущённым видом. Не просто одиночество — отверженность. Как будто единственная точка, за которую он держался, отступила от него. Сцена дрогнула, но не исчезла сразу. Как будто именно это состояние и было важнее самих событий. Сцена снова переменилась. Снейп шёл торопливым шагом по коридору «Хогвартс-экспресса», мчавшегося через сельский ландшафт. В этом движении уже не было той скрытности, что раньше — наоборот, спешка, почти нетерпение, как будто он боялся упустить что-то важное. Он уже переоделся в школьное платье, наверное, воспользовался первой же возможностью отделаться от своей уродливой магловской одежды. Резкое облегчение — не просто от смены одежды, а от избавления от всего, что к ней привязано. Снейп остановился перед купе, где болтали между собой несколько шумных мальчишек. В уголке у окна сидела Лили, прижав лицо к оконному стеклу. Снейп проскользнул в купе и сел напротив. Она взглянула на него и снова отвернулась к окну. Она плакала. Та уверенность, с которой он шёл сюда, дала трещину. Он не ожидал этого, не к этому готовился. — Я с тобой не разговариваю, — сказала она сдавленным голосом. — Почему? Он спросил почти резко, но под этим была не злость, а растерянность — как будто он не понимал, где именно всё пошло не так. — Тунья меня ненавидит. За то, что мы прочли письмо от Дамблдора. — И что? Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком просто. Снейп не понимал — не из жестокости, а потому что для него это не было решающим. Для него важнее другое. Она посмотрела на него с глубоким отвращением: — А то, что она моя сестра! И это слово — «сестра» — прозвучало так, будто в нём было что-то очевидное, не требующее объяснений. Снейп на долю секунды споткнулся об это — не потому что не слышал, а потому что не мог до конца принять, что это должно иметь значение. — Она всего лишь… — Снейп вовремя остановился. Усилие. Сдержанное, запоздалое, но осознанное. Он понял, что скажет лишнее, и остановил себя, но уже слишком поздно — разрыв уже был. Лили, занятая тем, как бы незаметно утереть слёзы с глаз, его не услышала. — Но мы ведь едем! — Он не мог скрыть ликования в голосе. Радость, почти детская, сильнее ситуации, сильнее её слёз. То, что для него было настоящим, важным, неизбежным. — Мы едем в Хогвартс! Она кивнула сквозь слёзы и невольно улыбнулась. Этого одного жеста было достаточно, чтобы снова вернуть опору. — Тебе лучше поступать в Слизерин, — сказал Снейп, ободрённый этим проблеском. Он сказал это уверенно, почти как истину. Это не просто мнение — это часть того, как он видит мир, куда он сам направляется, где, как ему кажется, его место. — В Слизерин? Один из мальчиков, сидевших в купе, который до сих пор не обращал на Лили и Снейпа никакого внимания, теперь уставился на них. Гарри, до этого не замечавший никого, кроме пары у окна, узнал своего отца: худенький, черноволосый, как и Снейп, но совсем другой. По каким-то неуловимым признакам было сразу видно, что об этом мальчике заботятся, его любят и носят на руках — это чувствовалось в свободе его движений, в лёгкости, с которой он говорил, в отсутствии напряжения. И рядом с этим Снейп ощущался иначе — сжатым, собранным, готовым к удару, даже когда его ещё не было. — Кто это тут хочет в Слизерин? Да я бы сразу из школы ушёл, а ты? — спросил Джеймс мальчика, сидевшего напротив. Гарри вздрогнул, узнав в нём Сириуса. Тот не улыбнулся. — Вся моя семья училась в Слизерине, — сказал он. — Ёлки-палки! — воскликнул Джеймс. — А ты мне показался таким приличным человеком! Сириус усмехнулся: — Возможно, я нарушу семейную традицию. А ты куда собираешься, если тебе позволят выбирать? Джеймс поднял невидимый меч. — Гриффиндор, славный тем, что учатся там храбрецы. Как мой отец. Снейп презрительно фыркнул. Мгновенно. Рефлекторно. Это не просто реакция на слова — это защита. Отталкивание. Ответ заранее. Джеймс обернулся к нему: — Тебе это не нравится? — Да нет, почему? — ответил Снейп, хотя его фырканье было недвусмысленным ответом. — Если кто предпочитает быть храбрецом, чем умником… Он сказал это холодно, почти равнодушно, но под этим уже было напряжение — тонкая грань перед конфликтом. — А ты-то куда пойдёшь, если ты ни то, ни другое? — вмешался Сириус. Прямой удар. Без подготовки. Джеймс расхохотался. Лили сидела прямо, вся красная, и переводила неприязненный взгляд с Джеймса на Сириуса. Внутри Снейпа всё сжалось — не от удивления, а от узнавания. Так с ним уже говорили. Так с ним будут говорить. — Северус, пойдём поищем другое купе. Её голос был спасением. Выходом. — Оооо… Джеймс и Сириус передразнили её высокомерный тон. Джеймс попытался поставить Снейпу подножку. Это движение — мелкое, почти детское — оказалось хуже слов. Потому что в нём не было сомнений. Только уверенность, что можно. — До скорого, Нюниус! — раздалось из купе, когда дверь захлопывалась. И это слово осталось. И сцена снова переменилась… Гарри стоял за спиной Снейпа перед освещёнными множеством свечей столами факультетов, глядя на длинные ряды взволнованных лиц. В этом зале всё ощущалось иначе — не как зрелище, а как ожидание, густое, давящее, полное чужих надежд, страхов и предвкушения. Профессор Макгонагалл произнесла: — Эванс, Лили! Он видел, как его мать на дрожащих ногах вышла вперёд и села на расшатанный табурет. Снейп напрягся — почти незаметно снаружи, но внутри резко, сосредоточенно, как будто от этого момента зависело больше, чем просто распределение. Профессор Макгонагалл надела ей на голову Распределяющую шляпу. Едва коснувшись тёмно-рыжих волос, Шляпа провозгласила: — Гриффиндор! У Снейпа вырвался тихий стон — короткое, непроизвольное осознание: не туда. Лили сняла Шляпу, протянула её профессору Макгонагалл и заспешила к весело аплодирующим гриффиндорцам. Проходя мимо, она с грустной улыбкой оглянулась на Снейпа — желание сохранить связь, но уже с расстоянием. Гарри видел, как Сириус подвинулся, давая ей место на скамье. Она взглянула на него, узнала соседа по купе и решительно повернулась к нему спиной — не только упрямство, но и попытка выбрать сторону. Перекличка продолжалась. Гарри видел, как Люпин, Петтигрю и его отец присоединились к Лили и Сириусу за столом Гриффиндора. Разница между сторонами зала ощущалась почти физически: там — свет, шум, уверенность; здесь — ожидание, напряжение, молчаливая оценка. Наконец, когда ожидающих распределения оставалась лишь небольшая кучка, профессор Макгонагалл произнесла фамилию Снейпа. Гарри вместе с ним пошёл к табурету и смотрел, как он надевает шляпу. Внутри не было колебания — было знание. Не выбор, а направление, к которому он уже шёл. — Слизерин! — объявила Шляпа. И Северус Снейп отправился на другую сторону Большого зала, прочь от Лили. Не просто расстояние — линия, которая теперь проведена. К приветствующим его слизеринцам. Люциус Малфой со сверкающим значком старосты на груди похлопал его по спине и усадил рядом с собой. Принятие — холодное, но понятное, без колебаний, без сомнений. Место найдено. Сцена переменилась… Лили и Снейп шли по двору замка, горячо споря о чём-то. Гарри заспешил к ним, чтобы послушать, и, подойдя ближе, он заметил, насколько выше они стали — не только физически, но и в том, как держатся, как говорят, как реагируют. Видимо, с распределения прошло несколько лет. Изменилось всё — кроме главного. — Я-то думал, мы друзья, — говорил Снейп. — Лучшие друзья. Не обвинение — требование подтверждения. Как будто он всё ещё держался за это как за основу. — Мы и есть друзья, Сев, но мне не нравятся люди, с которыми ты связался. Прости, но я не выношу Эйвери и Мальсибера. Мальсибер! Ну что ты в нём нашёл, Сев? Он же подонок! Ты знаешь, что он на днях пытался сделать с Мэри Макдональд? Лили остановилась у колонны и прислонилась к ней, глядя в худое, бледное лицо. Не отвращение — разочарование. Тяжёлое, нарастающее. — Да ерунда это, — сказал Снейп. — Он хотел просто посмеяться, и всё. Выбор того, как интерпретировать происходящее. Попытка удержать свою сторону. — Это Тёмная магия, и если ты считаешь, что это смешно… — Ну а то, чем занимаются Поттер и его дружки? — спросил Снейп. Щёки у него порозовели при этих словах, он был не в силах сдержать досаду. Накопленное, давно удерживаемое. — При чём тут Поттер? — сказала Лили. — Они где-то шляются по ночам. И с Люпином этим что-то странное творится. Куда это он постоянно уходит? — Он болен, — ответила Лили. — Говорят, он очень болен. — Ага, заболевает каждый месяц в день полнолуния? — Я знаю твою теорию, — холодно откликнулась Лили. — Но почему это тебя так волнует? Тебе-то какое дело, чем они занимаются по ночам? — Я просто хочу показать тебе, что не такие уж они замечательные, какими их, похоже, все считают. Лили покраснела под его настойчивым взглядом. Не смущение — раздражение от давления, от того, что её пытаются убедить. — По крайней мере они не применяют Тёмную магию, — Лили понизила голос. — А ты просто неблагодарный. Я знаю, что случилось прошлой ночью. Ты полез в тот туннель под Гремучей ивой, и Джеймс Поттер спас тебя от того, что там подстерегало… Лицо Снейпа исказилось — мгновенный удар, не только по самолюбию, но по чему-то более глубокому. — Спас? Спас? Думаешь, он разыгрывал героя? Он спасал свою шею и своих друзей! Ты ведь не… Я… Я тебе не позволю… — Не позволишь? Мне? Ярко-зелёные глаза Лили сузились. Граница между ними стала ещё чётче. Снейп мгновенно сбавил тон. — Я не то хотел сказать… Просто я не желаю, чтобы тебя дурачили… Он за тобой увивается, Джеймс Поттер за тобой увивается! — Похоже, эти слова вырвались у Снейпа помимо его воли. Слишком много — ревность, раздражение, страх потерять. — А он вовсе не то… что все думают… чемпион по квиддичу… Обида и неприязнь рвались из Снейпа сбивчивыми словами, и Лили всё выше и выше поднимала брови. — Я знаю, что Джеймс Поттер — безмозглый задавака, — прервала она Снейпа. — Можешь не трудиться мне это объяснять. Но юмор Мальсибера и Эйвери — это безобразие. Безобразие, Сев. Не понимаю, как ты можешь с ними дружить! Гарри показалось, что выпадов Лили против Мальсибера и Эйвери Снейп уже просто не слышал. Стоило ей отозваться пренебрежительно о Джеймсе Поттере, его напряжение как рукой сняло. Как будто в нём есть чёткая граница, что важно, а что нет. И теперь он шагал рядом с ней совсем другим, упругим шагом — словно этого было достаточно, чтобы снова удержаться рядом. И эта сцена исчезла… Гарри снова смотрел, как Снейп выходит из Большого зала, сдав СОВ по защите от Тёмных искусств, бредёт прочь от замка и случайно оказывается рядом с местом, где сидят под буком Джеймс, Сириус, Люпин и Петтигрю. Но на этот раз Гарри не стал подходить ближе. Он и так знал, что произошло после того, как Джеймс заклинанием поднял Северуса в воздух и насмеялся над ним; он знал, кто что сказал и сделал, и ему не хотелось слышать всё это снова. Но даже на расстоянии это ощущалось — унижение, липкое, горячее, въедливое, не исчезающее сразу, а остающееся внутри, как рана, которую не закрыли. Он видел, как к группе приблизилась Лили и бросилась на защиту Снейпа. В этом движении было всё то, за что он держался годами — подтверждение, что она всё ещё рядом, что она всё ещё выбирает его. И потому следующее произошло не просто как ошибка, а как разрушение. И слышал издали, как Снейп, вне себя от унижения и ярости, бросил ей непоправимое слово: — Грязнокровка! Даже издалека это слово ударило. Внутри Снейпа в тот же миг что-то сломалось — не потому что он понял, что сказал, а потому что не успел остановиться. Это было сказано раньше, чем он осознал. Сцена переменилась… — Прости меня. — Отвяжись. — Прости меня! — Можешь не трудиться. Это было ночью. Лили в халатике стояла, обхватив себя руками, перед портретом Полной Дамы у входа в башню Гриффиндора. Свет факелов делал её лицо резче, холоднее, и в этом свете не осталось того, что раньше удерживало их рядом. — Я пришла только потому, что Мэри сказала, будто ты грозишься проторчать здесь всю ночь… — Да. Я бы так и сделал. Я вовсе не хотел обзывать тебя грязнокровкой, это у меня просто… Он говорил быстро, сбиваясь, как будто если не скажет сейчас — не скажет уже никогда. — Сорвалось с языка? — В голосе Лили не было жалости. — Слишком поздно. Я много лет находила тебе оправдания. Никто из моих друзей не понимает, почему я вообще с тобой разговариваю. Ты и твои дружки — Пожиратели смерти… Ага, ты этого даже не отрицаешь. Ты даже не отрицаешь, что сам собираешься стать таким же. Тебе не терпится присоединиться к Сам-Знаешь-Кому, да? Он открыл было рот, но так ничего и не сказал. Это молчание было тяжелее любого ответа. Здесь нет слов, которые могли бы всё исправить — потому что дело уже не только в одном слове. — Я больше не могу закрывать глаза. Ты выбрал свою дорогу, я — свою. — Нет… послушай, я не хотел… Он сделал шаг к ней, почти неосознанно, как будто расстояние ещё можно сократить. — Обзывать меня грязнокровкой? Но ведь всех, кто родом из таких семей, ты именно так и зовёшь, Северус. Почему же я должна быть исключением? Для неё это не было случайностью. Это было подтверждение. Он пытался что-то объяснить, но слова рассыпались, теряли смысл ещё до того, как он их произносил. Лили бросила на него презрительный взгляд, повернулась и скрылась в проходе за портретом. Закрылась не только дверь — возможность. И Снейп остался стоять там, где стоял, с тем, что уже нельзя было вернуть. Вход в башню Гриффиндора исчез, а новая сцена появилась не сразу. Гарри словно летел сквозь сменяющиеся цвета и формы, пока мир вокруг него вновь не принял ясные очертания. Он стоял в темноте на пустынной, холодной вершине холма, и ветер свистел в голых ветвях деревьев. Здесь не было ни школы, ни учеников, ни привычных границ — только открытое пространство и ощущение опасности. Взрослый Снейп тяжело дышал и беспокойно крутился на месте, крепко сжимая волшебную палочку, явно в ожидании чего-то или кого-то. Это было уже не раздражение и не обида — страх. Настоящий, глубокий, без защиты. Страх Снейпа передался Гарри, хотя он знал, что бояться ему нечего, и он поглядел через плечо, пытаясь догадаться, чего ждёт здесь Снейп… В воздухе мелькнула ослепительная вспышка белого света. Гарри подумал, что это молния, но Снейп упал на колени, и палочка вылетела у него из рук. — Не убивайте меня! Это было не притворство. Не расчёт. В этом крике не было ничего, кроме инстинкта выжить. — Я и не собирался. Дамблдор появился внезапно — шум ветра заглушил звук трансгрессии. Он стоял перед Снейпом в развевающейся мантии. Его лицо было освещено снизу светом волшебной палочки, и в этом свете он казался почти чужим — холодным, отстранённым, оценивающим. — Итак, Северус, что за весть шлёт мне лорд Волан-де-Морт? — Нет… никакой вести… Я пришёл по собственному почину! — Снейп заламывал руки. Чёрные волосы развевались на ветру вокруг его головы, и вид у него был немного безумный, как у человека, который слишком поздно понял последствия. — Я пришёл с предостережением… нет, с просьбой… пожалуйста… Дамблдор взмахнул палочкой. Листья по-прежнему летели по ветру, но там, где стояли они со Снейпом, стало совсем тихо, как будто мир вокруг был отрезан. — Какая же просьба ко мне может быть у Пожирателя смерти? — Пророчество… предсказание Трелони… — Ах да, — откликнулся Дамблдор. — И что из этого вы доложили лорду Волан-де-Морту? — Всё… всё, что слышал! — ответил Снейп. — И поэтому… из-за этого… он думает, что пророчество относится к Лили Эванс! Всё сходилось: не теория, не догадки — прямая причина. — В пророчестве ничего не сказано о женщине, — сказал Дамблдор. — Речь там шла о мальчике, который родился в конце июля… — Вы понимаете, о чём я говорю! Он думает, что речь идёт о её сыне… Он собирается отправиться к ней… убить их всех… — Если она так много для вас значит, — сказал Дамблдор, — то лорд Волан-де-Морт, несомненно, пощадит её. Разве не могли вы попросить его пощадить мать в обмен на сына? — Я… я просил… Признание, от которого нельзя было отступить. — Вы мне отвратительны, — сказал Дамблдор. Гарри никогда не слышал такого презрения в его голосе. Снейп слегка отпрянул, как будто это ударило сильнее, чем любое заклинание. — Значит, вам плевать, что её муж и сын погибнут? Пусть гибнут, лишь бы вы получили то, что хотите? Снейп молчал, не спуская глаз с Дамблдора. Не согласие — признание собственной вины, с которой он уже ничего не мог сделать. — Ну так спрячьте их всех, — прохрипел он. — Спасите её… их. Прошу вас. И это «их» прозвучало уже иначе — не сразу, не первым, но всё-таки. — А что я получу взамен, Северус? — Взамен? — Снейп ошеломлённо глядел на Дамблдора, и какое-то мгновение Гарри ожидал, что он будет спорить, что попытается что-то требовать, но этого не произошло. После короткой паузы, в которой как будто окончательно исчезло всё, что у него было, Снейп сказал тихо, но без колебаний: — Всё что угодно. Вершина холма исчезла, и Гарри оказался в кабинете Дамблдора. Воздух здесь был тяжёлым, почти вязким, и в нём раздавались странные звуки, похожие на вой раненого животного — не внешний, а вырвавшийся изнутри, надломленный, сдавленный болью, которая уже не может держаться в пределах. Снейп скорчился в кресле, подавшись вперёд, как будто не мог выпрямиться под тяжестью произошедшего, а Дамблдор с мрачным видом стоял над ним, не приближаясь, не касаясь — только наблюдая. Спустя мгновение Снейп поднял лицо. Казалось, он прожил сто очень несчастливых лет с тех пор, как стоял на вершине холма. Всё, что там было — страх, спешка, надежда — исчезло. Осталась только пустота и понимание. — Я думал… вы… спасёте её… Голос был сорван, не от крика, а от того, что слова шли через боль, которая не давала дышать. — Они с Джеймсом доверились не тому человеку, — сказал Дамблдор. — Как и вы, Северус. Вы ведь тоже надеялись, что лорд Волан-де-Морт её пощадит? Снейп задыхался. Не отвечал — не потому что не хотел, а потому что не мог. Вопрос был не о факте. О вине. — Её сын выжил. Снейп мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху, как будто это слово — «сын» — не должно было существовать в этом разговоре. — Её сын жив. У него её глаза, такие же точно. Вы ведь помните глаза Лили Эванс? — ПРЕКРАТИТЕ! — выкрикнул Снейп. Не протест — попытка остановить воспоминание, которое невозможно вынести. — Умерла… навсегда… Слова вышли глухо, почти беззвучно, как признание, с которым он не мог жить. — Вас мучает совесть, Северус? — Лучше бы… лучше бы умер… Без позы. Без попытки вызвать жалость. Просто как факт, который для него был логичен. — И какая от этого была бы польза? — холодно спросил Дамблдор. — Если вы любили Лили Эванс, если вы действительно любили её, то ваш дальнейший путь ясен. Глаза Снейпа были затуманены болью, и слова Дамблдора дошли до него не сразу. Смысл пробивался сквозь страдание — не сразу, не полностью, но неизбежно. — Что… что вы хотите этим сказать? — Вы знаете, как и почему она погибла. Сделайте так, чтобы это было не зря. Помогите мне защитить сына Лили. — Ему не нужна защита. Тёмный Лорд ушёл… — Тёмный Лорд вернётся, и тогда Гарри Поттер окажется в страшной опасности. Наступило долгое молчание. Оно не было пустым — в нём шло решение. Снейп постепенно брал себя в руки, его дыхание стало ровнее, плечи чуть выпрямились. Из хаоса начинало формироваться что-то жёсткое, устойчивое — не надежда, а цель. Наконец он произнёс: — Хорошо. Ладно. Но только — ни слова никому, Дамблдор! Это должно остаться между нами. Поклянитесь! Я не вынесу… тем более сын Поттера… Дайте мне слово! В этом было всё — и ненависть, и нежелание, и всё-таки согласие. — Дать слово, Северус, что я никому никогда не расскажу о самом лучшем, что в вас есть? — Дамблдор вздохнул, глядя в злое, измученное лицо Снейпа. — Ну, если вы настаиваете… Кабинет исчез, но тут же снова вернулся, как будто время само перескочило вперёд, не давая передышки. Снейп ходил взад-вперёд перед столом Дамблдора, его движения были резкими, сдержанными, как будто он удерживал внутри раздражение, которое не имел права выплеснуть. — Бездарный, самовлюблённый, как и его отец, любитель нарушать правила, жадный до славы и внимания, нахальный… Он говорил быстро, с холодной точностью, как будто перечислял обвинения, которые уже давно сформулировал и теперь просто повторяет. — Вы видите то, что хотите видеть, Северус, — ответил Дамблдор, не отрывая глаз от журнала «Трансфигурация сегодня». — Другие преподаватели говорят, что мальчик скромен, приятен в обращении и не лишён дарований. Лично мне он кажется симпатичным ребёнком. Он перевернул страницу и добавил, не поднимая глаз: — Приглядывайте за Квирреллом, ладно? В этой будничной фразе было больше смысла, чем в предыдущем разговоре — доверие, замаскированное под поручение. Снова радужный водоворот, и вот краски померкли, и Снейп с Дамблдором стоят немного в сторонке в вестибюле Хогвартса, а мимо них расходятся по своим спальням последние участники Святочного бала. Смех, шелест платьев, тихие разговоры — всё это проходило мимо, как будто их не касалось. — Так что же? — тихо спросил Дамблдор. — Метка Каркарова тоже потемнела. Он в панике, опасается возмездия. Вы ведь знаете, какую помощь он оказал Министерству после падения Тёмного Лорда. Снейп посмотрел сбоку на профиль Дамблдора с кривоватым носом. Он смотрел испытующе — оба знали, к чему это ведёт. — Каркаров собирается бежать, если почувствует жжение в Метке. — Вот как? — мягко сказал Дамблдор. Мимо шли, хихикая, Флер Делакур и Роджер Дэвис — лёгкость и надвигающаяся тьма в одном пространстве. — А вам не хочется к нему присоединиться? — Нет. — Снейп проводил глазами удаляющихся Роджера и Флер. — Я не такой трус. Сказано спокойно. Без пафоса. Как констатация. — Нет, — согласился Дамблдор. — Вы несравненно храбрее Игоря Каркарова. Он сделал паузу, будто подбирая слова, и добавил уже тише, почти задумчиво: — Вы знаете, я иногда думаю, что мы проводим распределение слишком рано… И пошёл прочь, не глядя на онемевшего Снейпа, оставляя его с этим — с мыслью, которая запаздывает, но остаётся. И вот Гарри снова стоит в директорском кабинете. Ночь. Тишина здесь не спокойная — натянутая, плотная, будто сама комната держит дыхание. Дамблдор в своём высоком кресле за письменным столом завалился на бок. Похоже, он в полубессознательном состоянии. Его правая рука, почерневшая и обугленная, бессильно повисла — и от одного взгляда на неё становилось ясно: это уже не рана, это приговор. Снейп бормочет заклинания, направляя палочку на запястье Дамблдора, а левой рукой вливает ему в горло густой золотой напиток. Его движения быстрые, точные, без лишнего — но в них есть напряжение, сдержанное, острое, как если бы он удерживал внутри больше, чем позволяет себе показать. Спустя несколько мгновений веки Дамблдора дрогнули и приоткрылись. — Зачем? — сказал Снейп без всяких предисловий. — Зачем вы надели это кольцо? На него наложено заклятие, вы не могли этого не знать… Зачем вам вообще понадобилось его трогать? Кольцо Марволо Мракса лежало на столе перед Дамблдором. Оно было разбито. Рядом лежал меч Гриффиндора. Дамблдор поморщился: — Я… сделал глупость. Не устоял перед искушением… — Каким искушением? Дамблдор не ответил. — Чудо, что вам удалось вернуться сюда! — В голосе Снейпа звучало бешенство. — На это кольцо наложено заклятие исключительной силы. Самое большее, на что мы можем надеяться, — это ограничить его действие одним участком. Пока мне удалось запереть его в одну руку. Дамблдор приподнял свою почерневшую, ни на что уже не годную руку и осмотрел её с таким выражением, как будто ему показали любопытнейший экспонат. — Вы отлично справились, Северус. Сколько мне осталось, как вы думаете? Дамблдор говорил обычным тоном, как будто спрашивал прогноз погоды. После недолгого колебания Снейп ответил: — Не могу сказать. Может быть, год. Сдержать такие чары навсегда невозможно. Постепенно они начнут распространяться, это из тех заклятий, которые со временем только усиливаются. Дамблдор улыбнулся. Похоже, его не очень взволновало, что жить ему остаётся меньше года. — Как мне повезло, как невероятно повезло, что у меня есть вы, Северус. — Если б только вы позвали меня чуть раньше, я, возможно, мог бы сделать больше, выиграть для вас больше времени, — с болью сказал Снейп. Он посмотрел на разбитое кольцо и на меч. — Вы что, думали, что, разбив кольцо, вы разобьёте чары? — Что-то в этом духе… Я, видимо, был просто не в себе… — сказал Дамблдор, с усилием выпрямляясь в кресле. — Ну что ж, это сильно упрощает дело. Снейп посмотрел на него в полном недоумении. Дамблдор улыбнулся: — Я имею в виду тот план, который выстроил вокруг меня лорд Волан-де-Морт. План заставить этого бедного мальчика, Малфоя, убить меня. Снейп опустился в кресло напротив стола, тяжело, как будто уже знал, к чему всё идёт. — Тёмный Лорд и не ждёт, что Драко добьётся успеха. Это просто наказание за недавние промахи Люциуса. Медленная пытка для родителей Драко, вынужденных наблюдать его провал и наказание. — Короче говоря, мальчику вынесен смертный приговор, как, разумеется, и мне, — сказал Дамблдор. — Ну а естественный преемник по этому заданию, после провала Драко, будете вы, если я правильно понимаю? Настала короткая пауза. — Да, таков, я думаю, план Тёмного Лорда. — Лорд Волан-де-Морт полагает, следовательно, что в ближайшем будущем ему больше не нужен будет соглядатай в Хогвартсе? — Да, он думает, что школа скоро будет в его руках. — А если она и правда окажется в его руках, — сказал Дамблдор таким тоном, как будто речь шла о чём-то постороннем, — вы даёте мне слово сделать всё, что в ваших силах, чтобы защитить учеников Хогвартса? Снейп медленно кивнул. — Отлично. Теперь вот что. Ваша главная задача сейчас — выяснить, что собирается делать Драко. Напуганный пятнадцатилетний мальчишка опасен и для самого себя, и для окружающих. Предложите ему помощь и руководство, он их, наверное, примет — вы ему очень нравитесь… — Уже гораздо меньше, с тех пор как его отец вышел из фавора. Драко осуждает меня, он думает, что я занял место Люциуса. — И всё-таки попробуйте. Я беспокоюсь не столько за себя, сколько за случайных жертв — мало ли какие планы придут мальчику в голову. Но в конечном счёте есть только одно средство, чтобы спасти его от гнева лорда Волан-де-Морта. Снейп поднял брови и спросил саркастически: — Вы намерены позволить ему вас убить? — Нет, конечно. Меня должны убить вы. Наступило долгое молчание. В тишине раздавался лишь странный щёлкающий звук: феникс Фоукс клевал скорлупу каракатицы. — Вы хотите, чтобы я сделал это прямо сейчас? — ироническим тоном спросил Снейп. — Или дать ещё несколько минут, чтобы составить эпитафию? — Нет-нет, это не так срочно, — ответил Дамблдор, улыбаясь. — Я полагаю, случай представится в своё время. С учётом того, что произошло сегодня, — он показал на свою обугленную руку, — можно не сомневаться, что это произойдёт в течение года. — Если вы не против умереть, — резко сказал Снейп, — почему бы не предоставить это Драко? — Душа мальчика ещё не настолько повреждена, — сказал Дамблдор. — Я бы не хотел, чтобы она раскололась из-за меня. — А моя душа, Дамблдор? Моя? — Только вам известно, потерпит ли ваша душа ущерб от того, что вы поможете старику избавиться от боли и унижения, — ответил Дамблдор. — Я прошу вас об этой великой услуге, Северус, потому что моя смерть — такое же решённое дело, как то, что «Пушки Педдл» займут в этом сезоне последнее место в лиге. Признаюсь, я предпочёл бы быстрый, безболезненный конец долгим мукам, которые мне предстоят, если будет задействован, например, Сивый… или наша милая Беллатриса… Он говорил лёгким тоном, но его синие глаза пронизывали Снейпа насквозь. И Снейп снова коротко кивнул. На лице Дамблдора выразилось удовлетворение. — Спасибо, Северус… Слова ещё не успели раствориться в тишине, как Снейп резко поднял голову. Это было почти незаметное движение — но слишком резкое для обычного согласия. Он открыл рот, как будто собирался что-то сказать — и на этот раз это не было связано ни с Драко, ни с планом, ни с Волан-де-Мортом. — А… А как же… Он не договорил. Мир дёрнулся. Не мягко, как раньше. Резко. Как будто что-то вытолкнуло Гарри из этого места прежде, чем слова могли быть произнесены. Последнее, что он успел заметить — не услышать, а именно заметить — это странное, чужое для этих воспоминаний напряжение. Не вина. Не долг. Что-то другое. И это «другое» ему не показали. Гарри попытался удержать картинку, но воспоминание уже ускользало — не исчезало, а закрывалось, как дверь, за которой осталось что-то, предназначенное не для него. Чья-то тень, чей-то голос — слишком тихий, чтобы разобрать слова. Чужое. Личное. То, что Снейп не отдал. Кабинет исчез. Теперь Снейп и Дамблдор прогуливались в сумерках по опустевшей территории замка. Воздух был холодным, неподвижным, и даже шаги звучали глуше обычного, как будто сама земля впитывала всё лишнее — слова, мысли, решения. — Чем вы занимаетесь каждый вечер, запираясь с Поттером? — внезапно спросил Снейп. Вопрос прозвучал резко, почти буднично, но под этим чувствовалось напряжение — не из-за Поттера как такового. Дамблдор устало посмотрел на него: — Почему вас это интересует? Надеюсь, Северус, вы не хотите прибавить ему сидения после уроков? Мальчик, по-моему, скоро будет проводить взаперти больше времени, чем на свободе. — Он — вылитый отец… — На вид — может быть, но в глубине сердца он гораздо больше похож на свою мать. Я провожу с Гарри много времени, потому что есть вещи, которые мне нужно с ним обсудить, кое-какая информация, которую я должен ему передать, пока не поздно. — Информация, — повторил Снейп. — Ему вы доверяете… а мне нет. — Дело не в доверии. Как мы оба знаем, время моё ограничено. Мальчик должен — это крайне важно — получить от меня достаточно информации, чтобы выполнить свою задачу. — А почему мне нельзя получить ту же информацию? — Я предпочитаю не складывать все мои тайны в одну корзину — тем более в корзину, которая большую часть времени болтается на руке лорда Волан-де-Морта. — Но я делаю это по вашему распоряжению! — Да, и делаете непревзойдённо. Не думайте, Северус, что я недооцениваю постоянную опасность, которой вы себя подвергаете. Поставлять Волан-де-Морту информацию, которая кажется ему ценной, и при этом скрывать самое главное — такую работу я не мог бы поручить никому, кроме вас. Снейп не сразу ответил. Он смотрел вперёд, туда, где тени от деревьев сгущались у границы Запретного леса, и на мгновение его молчание стало плотнее обычного. — И всё же вы куда больше доверяете мальчишке, неспособному к окклюменции, посредственному волшебнику, и к тому же имеющему прямую связь с мыслями Тёмного Лорда! — Волан-де-Морт боится этой связи, — сказал Дамблдор. — Не так давно он попробовал — так, слегка, — что значит для него по-настоящему проникнуть в мысли Гарри. Это была такая боль, что подобной он не испытывал никогда в жизни. Он не станет больше пытаться завладеть Гарри, я уверен. По крайней мере таким способом. — Не понимаю. — Искалеченная душа лорда Волан-де-Морта не может вынести соприкосновения с такой душой, как у Гарри. Она чувствует себя, как язык, лизнувший ледяное железо, как живая плоть в огне… — Души? Мы ведь говорили о мыслях! — В случае Гарри и лорда Волан-де-Морта это одно и то же. Дамблдор посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. Они дошли почти до Запретного леса, и, похоже, рядом действительно никого не было. И всё же Снейп вдруг замедлил шаг. Это было почти незаметно — но не для Гарри. Как будто он собирался сказать что-то лишнее. То, что не относится к делу. — И вы… — начал он, затем резко сменил тон. — Вы уверены, что вся эта информация дойдёт до него вовремя? Дамблдор внимательно посмотрел на него. — Уверен, что дойдёт. — Я сделал всё, чтобы у него был шанс, — добавил он уже тише. — Второй шанс. Снейп не ответил. Гарри заметил, как внутри него что-то дёрнулось — не мысль, не реакция, а скорее сдерживание. Как будто в этом «шанс» было больше, чем просто Поттер. Он отвёл взгляд. И больше ничего не сказал. — После того как вы убьёте меня, Северус… — Вы отказываетесь быть со мной откровенным и тем не менее ожидаете от меня этой маленькой услуги! — проворчал Снейп. Его худое лицо выражало настоящую злость. — Как многое для вас разумеется само собой, Дамблдор! А что, если я передумал? — Вы дали мне слово, Северус. Раз уж мы заговорили об услугах, которых я от вас жду, — вы ведь, помнится, согласились приглядеть за нашим юным другом из Слизерина? Снейп посмотрел на него сердито, с вызовом. Дамблдор вздохнул: — Северус, приходите сегодня вечером, к одиннадцати, в мой кабинет — и вы больше не будете жаловаться, что я вам не доверяю… И вот они снова в кабинете Дамблдора. За окнами темно. Фоукс ведёт себя тихо, и Снейп тоже сидит молча и неподвижно, а Дамблдор ходит по кабинету и говорит: — Гарри не должен знать, до самого последнего момента, до тех пор, пока не будет необходимо, а то разве хватит у него сил сделать то, что он должен сделать? — А что он должен сделать? — Это наш с Гарри секрет. А теперь слушайте внимательно, Северус. Настанет время — после моей смерти — не спорьте, не перебивайте меня! Настанет время, когда лорд Волан-де-Морт начнёт опасаться за жизнь своей змеи. — Нагайны? — удивлённо переспросил Снейп. — Именно. Настанет время, когда лорд Волан-де-Морт перестанет посылать змею выполнять свои приказы, а станет держать в безопасности рядом с собой, окружив магической защитой. Вот тогда, — я думаю, можно будет сказать Гарри. — Сказать Гарри что? Дамблдор набрал в грудь воздуха и закрыл глаза. — Сказать ему, что в ту ночь, когда Лили поставила между ними свою жизнь, словно щит, Убивающее заклятие отлетело назад, ударив в лорда Волан-де-Морта, и осколок его души, оторвавшись от целого, проскользнул в единственное живое существо, уцелевшее в рушащемся здании. Часть лорда Волан-де-Морта живёт в Гарри, и именно она даёт мальчику способность говорить со змеями и ту связь с мыслями лорда Волан-де-Морта, которую он сам не понимает. И пока этот осколок души, о котором и сам Волан-де-Морт не догадывается, живёт в Гарри, под его защитой, Волан-де-Морт не может умереть. Гарри казалось, что он смотрит на собеседников из конца длинного туннеля — они были очень далеко от него, и их голоса странно отдавались в его ушах. — Значит, мальчик… мальчик должен умереть? — спросил Снейп очень спокойным голосом. — И убить его должен сам Волан-де-Морт, Северус. Это самое важное. Опять настало долгое молчание. — Все эти годы… я думал… что мы оберегаем его ради неё. Ради Лили. — Мы оберегали его, потому что было очень важно обучить его, вырастить, дать ему испробовать свою силу, — Дамблдор по-прежнему не поднимал плотно сомкнутых век. — Тем временем связь между ними всё крепнет, болезненно разрастается. Порой мне кажется, что Гарри сам это подозревает. Если я не ошибся в нём, он устроит всё так, что, когда он выйдет навстречу своей смерти, это будет означать настоящий конец Волан-де-Морта. Дамблдор открыл глаза. Снейп смотрел на него с ужасом: — Так вы сохраняли ему жизнь, чтобы он мог погибнуть в нужный момент? — Вас это шокирует, Северус? Сколько людей, мужчин и женщин, погибло на ваших глазах? — В последнее время — только те, кого я не мог спасти. — Снейп поднялся. — Вы меня использовали. — То есть? — Я шпионил ради вас, лгал ради вас, подвергал себя смертельной опасности ради вас. И думал, что делаю всё это для того, чтобы сохранить жизнь сыну Лили. А теперь вы говорите мне, что растили его как свинью для убоя… — Это прямо-таки трогательно, Северус, — серьёзно сказал Дамблдор. — Уж не привязались ли вы, в конце концов, к мальчику? — К мальчику? — выкрикнул Снейп. — Экспекто патронум! Из кончика его палочки вырвалась серебряная лань, спрыгнула на пол, одним прыжком пересекла кабинет и вылетела в раскрытое окно. Дамблдор смотрел ей вслед. Когда серебряное свечение погасло, он обернулся к Снейпу, и глаза его были полны слёз. — Через столько лет? — Всегда, — ответил Снейп. И сцена снова переменилась. Гарри оказался в полутёмной, пыльной комнате — бывшей спальне Сириуса. Воздух здесь был застоявшимся, тяжёлым, как будто само время неохотно двигалось вперёд. Плотные занавески почти не пропускали свет, и только узкая полоска бледного дня ложилась на пол и на фигуру у кровати. Снейп стоял на коленях. Это было настолько чуждо всему, что Гарри знал о нём, что на мгновение он даже не сразу понял, что видит. Плечи Снейпа были напряжены, спина прямая — даже сейчас, даже так, он не позволял себе полностью сломаться. Но руки… руки выдавали всё. Они дрожали. Легко, едва заметно — но дрожали. В его пальцах был зажат старый, выцветший лист. Слёзы стекали по его лицу — тихо, беззвучно, не искажая черт, не превращая это в истерику. Сдержанная, прожитая до дна боль. Он читал. …мог дружить с Геллертом Грин-де-Вальдом. Я лично думаю, что Батильда просто помешалась! С любовью, Лили Слово «любовью» он коснулся большим пальцем. Очень осторожно — так, будто боялся стереть чернила. Как будто это было последнее, что у него осталось. На мгновение его глаза закрылись, ресницы дрогнули. Это не просто воспоминание. Это якорь. То, что держало его на земле все эти годы. Но затем что-то изменилось. Едва уловимо. Снейп вдохнул глубже — медленно, с усилием, грудная клетка поднялась и опустилась. И в этом вдохе уже не было той полной, безысходной пустоты, которую Гарри ожидал увидеть. Его пальцы сжались на письме — крепче, чем нужно. Не только из-за Лили. А потом — словно воспоминание дёрнулось, засбоило. Гарри попытался удержать картинку, но она ускользала — не исчезала, а закрывалась, как дверь, за которой осталось что-то, предназначенное не для него. На долю секунды — короче вздоха — мелькнуло другое. Тёмный коридор. Упрямый голос: «Ты не обязан». И его собственный — тише, чем он позволял себе: «Обязан». Лицо. Слишком близко. Слишком живое. Гарри моргнул — и картинка исчезла. Снейп уже стоял. Резко поднялся — так, как поднимается человек, у которого есть ради чего не останавливаться. Он аккуратно, почти бережно, отделил второй лист — тот, где была подпись. Дрожащий сгиб бумаги прозвучал в тишине слишком громко. Его он спрятал под мантию — к сердцу. Остальное разорвал. Фотография треснула с сухим, неприятным звуком — Джеймс улыбался, маленький Гарри махал рукой, и всё это разлетелось на две половинки. Он оставил себе Лили. Джеймс и маленький Гарри упали на пол, забытые, ненужные. Но даже это уже не выглядело так окончательно, как раньше. Потому что теперь у него было не только прошлое. Кабинет директора. Финеас Найджелус почти вбежал в свой портрет, задыхаясь от поспешности, полы его камзола развевались. — Директор! Они в лесу Дин! Я слышал — эта… Грейнджер… — Я не желаю слышать это слово! — резко оборвал Дамблдор. Его голос прозвенел под сводами кабинета. Снейп уже стоял у стола. Собранный. Холодный. Ни следа того, что было мгновение назад — только прямой взгляд и сжатые губы. — В общем, она назвала место, — продолжил портрет, переведя дух. — Когда открывала сумку. — Прекрасно. Очень хорошо! — оживился Дамблдор, глаза его блеснули из-за очков. — Теперь берите меч, Северус. И помните: он должен достаться Поттеру так, чтобы он не знал, что это вы. Ни при каких обстоятельствах. Снейп не ответил сразу. Он уже двигался — быстрым, бесшумным шагом подошёл к портрету. Потянул его. Тайник открылся с тихим щелчком. Меч Гриффиндора блеснул в полутьме — холодный, серебряный, с рубинами на рукояти. Он взял его уверенно. Без колебаний. — И вы по-прежнему не хотите сказать мне, зачем именно ему нужен меч? — спросил он, надевая дорожную мантию, застёгивая пуговицы быстрыми, привычными движениями. — Пожалуй, нет, — спокойно ответил Дамблдор. — Он сам поймёт. Снейп застегнул последнюю пуговицу. И на долю секунды замер. Не из-за меча. Из-за другого. Взгляд его стал отрешённым, будто он смотрел сквозь стены замка — туда, где кто-то ждал. — Они вас могут плохо встретить, — добавил Дамблдор. — После истории с Джорджем Уизли. Снейп обернулся. И в этот раз его взгляд был чуть глубже, чем просто холод. Что-то живое мелькнуло на дне этих чёрных глаз — и исчезло. — Это не имеет значения, — сказал он. Голос его был ровным, но в нём не было той ледяной отстранённости, к которой привыкли в этом кабинете. Потому что теперь он шёл не только по долгу. — У меня есть план. Но в этих словах прозвучало что-то ещё. Не для Дамблдора. Не для миссии. Для того, кто ждал. Пусть даже не зная всего. Снейп вышел — мантия взметнулась за порогом.