Дикая магия

Дом Блэков продолжает доказывать, что некоторые здания следовало бы не наследовать, а захоранивать. Впрочем, миссис Уизли, вооружённая тряпками, распылителями и упрямством, явно намерена победить несколько поколений плесени, докси, фамильного безумия и Сириуса Блэка одновременно. Последний, разумеется, сопротивляется не меньше мебели: ходит по дому с видом оскорблённого привидения, выбрасывает фамильные реликвии так театрально, будто лично освобождает человечество от зла, и при этом ухитряется выглядеть человеком, который проигрывает даже собственному прошлому. Спеллман утром, как мне сообщили, бегала. По магловскому Лондону. Великолепно. Видимо, Хогвартса, Запретного леса, лабиринтов, самозванцев с Оборотным зельем и дома, набитого проклятьями, ей недостаточно: нужно ещё проверить, как хорошо несовершеннолетняя ведьма ориентируется среди автобусов и людей, для которых палочка — повод вызвать полицию. Впрочем, вернулась она собранной. Щёки горят, дыхание ровное, взгляд яснее, чем у большинства присутствующих после полноценного сна. Придётся признать неприятное: физическая дисциплина ей помогает. Ещё неприятнее — она это понимает. Розовая инспекция У Хогвартса есть редкий талант: каждый год начинать с нового вида идиотизма. Обычно хватает потерянных первокурсников, взвинченных старост, Уизли с полным ртом и Поттера с выражением оскорблённого пророка. Но Министерство, очевидно, решило, что естественного хаоса недостаточно, и прислало нам Долорес Амбридж. Розовую. В банте. С голосом, от которого у приличного яда должен был бы свернуться состав. Она сидела рядом с директором так, будто уже мысленно переставляла мебель в школе. Улыбалась. Кхекала. Глядела на зал мелкими, сытыми глазами человека, который никогда не будет сражаться сам, зато с удовольствием подпишет приказ о наказании тех, кто сражался. Фадж выбрал подходящий инструмент: мягкий снаружи, гнилой внутри, с инструкцией вместо позвоночника. Ученики, разумеется, ничего не поняли. Уизли видел кофточку. Поттер видел врага, но, к его несчастью, видит врагов примерно с той же точностью, с какой режет корни валерианы: иногда попадает, чаще кромсает всё подряд. Грейнджер услышала речь. Спеллман — тоже. Вот это уже было неприятнее. Она сидела слишком тихо. Не тем ученическим «я стараюсь быть незаметной», а тем, которое означает: мысль уже пошла, остановить её поздно. Взгляд — на Амбридж, на Дамблдора, на меня. Потом снова на Амбридж. Ей хватило нескольких фраз, чтобы понять: Министерство пришло не преподавать. Министерство пришло держать школу за горло и называть это реформой. Что ж. Иногда девочка всё-таки использует голову не только для того, чтобы врезаться ею в очередную опасную идею. После ужина она задержалась в вестибюле. Я видел это мельком, когда проходил мимо бокового пролёта. Паркер из Когтеврана добрался до неё быстрее, чем следовало бы человеку с хоть каким-то чувством самосохранения. Светлая голова, открытая физиономия, манера говорить так, будто мир обязан отвечать ему взаимностью. Он пригласил её куда-то. Она отказалась от слова «свидание», но не от самой прогулки. Пятнадцать лет. Самый опасный возраст: уже достаточно ума, чтобы лгать себе красиво, и ещё недостаточно опыта, чтобы понимать, что это ложь.

***

О контроле, министерских нововведениях и прочих неприятностях Амбридж сумела провести в школе меньше двух суток и уже создать то особое ощущение административного удушья, которое обычно появляется после особенно бессмысленных приказов Министерства. За ужином это читалось по лицам преподавателей без необходимости задавать вопросы. Макгонагалл выглядела так, словно мысленно составляла список нарушений дисциплины, Флитвик был непривычно тих, а я окончательно убедился, что грядущий год намерен испытывать терпение всех участников процесса. Мисс Спеллман пришла на вечернее занятие вовремя, собранная до болезненности и слишком спокойная для человека, у которого магия напрямую зависит от эмоционального фона. Этот вид я уже наблюдал раньше: внешняя ровность, за которой обычно скрывается перегруженный контур и упрямое желание доказать собственную устойчивость раньше, чем устойчивость действительно появится. Именно поэтому мы начали с патронуса. Решение неприятное, но необходимое. Первая попытка закончилась почти сразу. Заклинание не успело сформироваться, зато камень под ногами успел отреагировать быстрее исполнительницы. Вторая продержалась чуть дольше и заставила задрожать воздух в кабинете; стекло на правой полке звякнуло достаточно выразительно, чтобы даже самый самоуверенный ученик понял намёк. Мисс Спеллман, разумеется, решила этот намёк проигнорировать. На третьей попытке серебристая структура всё же появилась — нестабильная, рваная, недостаточная для полноценного результата и вполне достаточная для перегрузки. Через несколько секунд она уже лежала на полу, с кровью из носа и крайне предсказуемым намерением немедленно убедить меня, что ситуация находится под контролем. Некоторые вещи в Хогвартсе остаются неизменными. Например, патологическая неспособность подростков признавать пределы собственного организма. После диагностики стало ясно, что катастрофы удалось избежать, хотя исключительно благодаря своевременному вмешательству, а не благоразумию участницы эксперимента. Занятие пришлось упростить до базового контроля стихийных откликов: температура, движение воздуха, удержание водного баланса. Работа скучная, лишённая эффектности и потому особенно полезная. К концу урока контур стабилизировался достаточно, чтобы можно было говорить о продолжении тренировок без немедленной угрозы очередного обморока. Продолжим позже. Не потому, что прогресс впечатляет, а потому, что другого варианта нет. Мисс Спеллман слишком сильна, слишком упряма и всё ещё слишком склонна путать контроль с насилием над собственным магическим резервом. Исправляется это только практикой, временем и раздражающе большим количеством повторений. Лаборатория пережила занятие. Ученица тоже. Для начала учебного года результат можно считать почти неприлично удачным.

***

Педагогические достижения Если верить Министерству магии, образование в этом году переживает период небывалого расцвета. По крайней мере, именно такой вывод напрашивается из всех декретов, инспекций и речей, которыми нас щедро снабжают уже несколько недель подряд. Разумеется, реальность несколько отличается от официальной версии. Пока Фадж и его приближённые убеждают страну, что всё находится под контролем, Амбридж методично превращает занятия по Защите от Тёмных искусств в курс чтения под наблюдением, а Поттер столь же методично собирает взыскания с упорством человека, который искренне считает благоразумие крайне переоценённым качеством. О том, что происходит на её наказаниях, мне никто не докладывал. И всё же существуют вещи, для понимания которых не требуется признание участников событий. Когда мисс Спеллман появляется в подземельях с просьбой выдать заживляющий состав для глубоких магических порезов, а выглядит при этом так, будто готова лично столкнуть кого-то с Астрономической башни, определённые выводы напрашиваются сами собой. Она не назвала имени. Я не спрашивал. Иногда молчание позволяет сохранить больше достоинства, чем объяснения. Состав я ей выдал. Не из любви к Поттеру. И не из желания облегчить жизнь Гриффиндору. Просто существует весьма ограниченное количество вещей, которые я ненавижу сильнее гриффиндорского безрассудства, и одна из них — чиновники, выдающие жестокость за воспитательный процесс. Амбридж обладает редким даром совмещать оба качества одновременно. Впрочем, Поттер тоже демонстрирует удивительную последовательность. Любой другой ученик после первого подобного случая попытался бы найти способ избежать дальнейших неприятностей. Поттер, напротив, словно рассматривает каждое наказание как личный вызов. Полагаю, если однажды ему предложат выбор между безопасностью и возможностью поспорить с человеком, который его раздражает, он сначала уточнит тему спора. Мисс Спеллман на этой неделе вела себя ничуть не разумнее. Работа с Патронусом снова закончилась потерей сознания. Уже не впервые. Что особенно раздражает, проблема заключается не в отсутствии способностей. Было бы значительно проще, если бы речь шла о посредственной ученице, пытающейся добиться невозможного. Однако приходится иметь дело с человеком, который действительно способен выполнить поставленную задачу, но по какой-то причине считает, что управление силой и подавление силы являются одним и тем же процессом. Каждый раз она пытается либо запереть магию полностью, либо выпустить её без остатка, после чего закономерно оказывается на полу моего кабинета с кровью из носа и крайне удивлённым видом. После очередного подобного случая я в очередной раз объяснил ей необходимость разделять источник и форму. Импульс и заклинание. Чувство и действие. Концепция, казалось бы, несложная. Тем не менее большинство людей предпочитает учиться подобным вещам исключительно через последствия. Очнувшись, она некоторое время молча смотрела на меня с выражением лица человека, который о чём-то напряжённо размышляет. На вопрос ответила, что думает о составе стабилизирующего зелья. Я почти решил указать ей на откровенно слабую попытку уйти от ответа, однако затем она безошибочно перечислила ингредиенты. В такие моменты становится особенно трудно определить, что именно раздражает больше: её упрямство или тот факт, что оно периодически сопровождается впечатляющими результатами. Тем не менее определённый прогресс есть. Небольшой. Медленный. Почти незаметный. Она дольше держит форму, быстрее приходит в себя после перегрузок и реже позволяет магии вырваться бесконтрольно. Разумеется, сообщать ей об этом я не собираюсь. У гриффиндорцев существует неприятная особенность воспринимать похвалу как сигнал немедленно совершить нечто ещё более безрассудное. В остальном школа живёт своей обычной жизнью. Амбридж продолжает искать врагов образования среди преподавателей. Поттер продолжает искать неприятности. Уизли продолжают искать способы заработать на неприятностях других людей. А я продолжаю всё чаще подозревать, что к концу учебного года мне потребуется не отпуск, а полноценная реабилитация после общения с окружающими.

***

Белое, розовое и прочие раздражители Принято считать, что преподаватель со временем начинает лучше понимать учеников. Несколько лет наблюдений, регулярное общение и достаточно развитая способность замечать закономерности обычно позволяют хотя бы приблизительно предсказать, какую именно глупость тот или иной человек совершит в следующий раз. Разумеется, бывают исключения. Поттер, например, давно существует вне любых прогнозов. Однако до недавнего времени я был уверен, что мисс Спеллман к подобной категории не относится. Как выяснилось, преждевременно. Если раньше её проблемы носили вполне конкретный характер, то теперь ситуация заметно усложнилась. С неконтролируемой магией работать проще. По крайней мере, она подчиняется определённым законам. Можно определить причину. Найти ошибку. Исправить последствия. С подростками подобный подход работает значительно хуже. Последние недели мисс Спеллман демонстрирует всё больше признаков поведения, которое я затрудняюсь объяснить. На занятиях она отвлекается чаще обычного. Периодически выглядит так, будто ведёт внутренний спор с самой собой. Иногда отвечает невпопад. Иногда смотрит так внимательно, словно пытается решить особенно сложную задачу. А иногда, напротив, начинает избегать взгляда с таким усердием, будто я внезапно превратился в особенно неприятный раздел экзаменационного билета. Особенно раздражает отсутствие очевидной причины. Переутомление отпадает. С её нагрузкой мне приходится работать уже не первый год, и выглядит оно совершенно иначе. Проблемы с обучением также исключаются. Если бы речь шла о снижении успеваемости, всё было бы значительно проще. Однако она по-прежнему справляется с заданиями лучше большинства курса. Даже тогда, когда явно находится мыслями далеко за пределами кабинета. Сегодняшнее занятие окончательно убедило меня, что проблема существует исключительно для того, чтобы осложнять мне жизнь. Концентрация отсутствовала почти полностью. Не настолько, чтобы вызвать очередной стихийный выброс, но достаточно для того, чтобы мне пришлось несколько раз возвращать её внимание к происходящему. Что особенно любопытно, сама мисс Спеллман прекрасно осознавала собственное состояние и злилась на него значительно сильнее, чем я. Наблюдение редкое и в некотором смысле даже утешительное. По крайней мере, мне не приходится дополнительно объяснять ей наличие проблемы. К концу занятия я начал подозревать влияние посторонних факторов. Возможно, какого-нибудь конфликта. Возможно, очередной гриффиндорской драмы. Возможно, ещё чего-нибудь столь же бессмысленного. Однако дальнейшие события сделали любые попытки рационального анализа откровенно бесполезными. Перед уходом мисс Спеллман сочла необходимым сообщить, что белый цвет идёт мне больше. На этом месте все имеющиеся у меня версии закончились. Не могу не отметить, что сама она выглядела потрясённой собственными словами ничуть не меньше моего. В определённой степени это даже успокаивает. Было бы значительно тревожнее, если бы подобные заявления являлись результатом тщательно продуманного плана. Впрочем, не исключаю и такую возможность. Общение с талантливыми учениками давно научило меня никогда не недооценивать степень их странности. Полагаю, разумнее всего будет просто наблюдать. Рано или поздно причина проявит себя сама. Подростки редко способны долго хранить тайны от окружающих. Особенно те, которые касаются их собственного поведения. Хотелось бы надеяться, что объяснение окажется менее нелепым, чем имеющиеся сейчас предположения. Хотя опыт подсказывает обратное. Некоторые закономерности развития юных волшебников Если верить многочисленным книгам по педагогике, подростковый возраст характеризуется стремлением к самостоятельности, эмоциональной нестабильностью и склонностью принимать сомнительные решения. Авторы этих трудов, по всей видимости, никогда не работали в школе. В противном случае они давно пришли бы к выводу, что перечисленные признаки являются не особенностями возраста, а его наиболее безобидными проявлениями. Мисс Спеллман в последние недели представляет для исследований особый интерес. До недавнего времени её проблемы были понятны. Упрямство. Перегрузки. Чрезмерные амбиции. Неспособность вовремя остановиться. Всё это раздражало, но хотя бы подчинялось логике. Теперь логика решила покинуть поле боя. Началось всё сравнительно невинно. Ученица, которая обычно спорит с каждым замечанием так, словно защищает диссертацию, внезапно стала пропускать половину колкостей мимо ушей. Более того, несколько раз я получил именно ту реакцию, которую ожидал получить изначально. То есть никакой. Подозрительно уже это. Когда гриффиндорец перестаёт спорить, существует две вероятности. Либо он что-то замышляет. Либо он настолько поглощён собственными мыслями, что временно забыл о существовании окружающего мира. В случае мисс Спеллман я пока не уверен, какой вариант хуже. На одном из дополнительных занятий она умудрилась трижды потерять концентрацию за десять минут. Не во время сложной части работы. Не во время управления стихией. В момент, когда требовалось буквально стоять на месте и удерживать уже созданную структуру. На замечание последовала крайне странная реакция. Она вздрогнула так, будто только что вспомнила о моём существовании. Что особенно примечательно, смотрела при этом вовсе не на заклинание. Подобное поведение обычно демонстрируют первокурсники, впервые обнаружившие, что преподаватель способен задавать вопросы именно им, а не кому-то другому. Мисс Спеллман давно вышла из этого возраста. Я сделал очевидный вывод. Неверный, как выяснилось позже. Сначала я предположил, что причина в переутомлении. Затем — что она снова взялась одновременно за десяток проектов. Затем по школе начали распространяться слухи о мистере Паркере. Разумеется, слухи распространяли ученики. Следовательно, девяносто процентов информации следовало сразу выбросить в мусорную корзину. Однако сам факт их появления был достаточно заметен. После этого всё должно было стать понятнее. Не стало. Люди, которые наконец добиваются желаемого, обычно выглядят довольными. Спокойными. Иногда невыносимо счастливыми. Мисс Спеллман выглядела так, словно решает арифмантическую задачу, условия которой кто-то забыл ей сообщить. Что характерно, мистер Паркер производит впечатление вполне разумного молодого человека. Для школьника. Вежливый. Спокойный. Не склонен к демонстративному идиотизму. На фоне большей части окружающих уже достижение. Следовательно, причина не в нём. Либо именно в нём. К сожалению, подростковые взаимоотношения относятся к тем областям человеческой деятельности, которые я никогда не считал достойными глубокого изучения. Значительно больше меня заинтересовал другой слух. Каким именно образом мисс Спеллман и мисс Грейнджер сумели создать артефакт связи на основе протеевых чар, я пока не выяснил. Сам факт того, что слухи дошли даже до слизеринцев, уже говорит о многом. Обычно школьники способны хранить тайну примерно столько времени, сколько требуется для открытия рта. Особенно раздражает то обстоятельство, что я почти уверен: слухи правдивы. Слишком уж характерно. Если где-то появляется магическая конструкция, которая выглядит излишне сложной для своего назначения, рядом неизбежно обнаруживается либо мисс Грейнджер, либо мисс Спеллман. Если присутствуют обе одновременно, последствия обычно оказываются значительно масштабнее. Тем не менее даже это объясняет далеко не всё. На последнем занятии я поймал себя на крайне странном наблюдении. Мисс Спеллман явно старается сосредоточиться. Настолько явно, что это становится заметно. Она приходит подготовленной. Не допускает серьёзных ошибок. Выполняет упражнения лучше, чем месяц назад. Но при этом выглядит человеком, который непрерывно ведёт внутренний спор с самим собой. О чём именно — понятия не имею. И, откровенно говоря, не уверен, что хочу знать. Опыт показывает: чем подробнее преподаватель осведомлён о личной жизни учеников, тем сильнее впоследствии жалеет об этом. Поэтому я предпочту остановиться на наиболее безопасной версии. Мисс Спеллман перегружена учёбой, тайными проектами, тренировками, общественной деятельностью, собственными амбициями и мистером Паркером. Эта теория имеет один существенный недостаток. Она звучит разумно. А всё, что связано с мисс Спеллман, обычно перестаёт быть разумным примерно через неделю после появления первой логичной версии происходящего.

***

Побочные эффекты зимы У школьных романов есть одно несомненное преимущество: они почти всегда выглядят одинаково глупо со стороны. Два ученика начинают проводить вместе больше времени, внезапно находят в библиотеке не только книги, по утрам изображают из себя дисциплинированных людей, а при случайной встрече в коридоре ведут себя так, будто открыли новый раздел магии, недоступный взрослым. В обычных обстоятельствах меня бы это не занимало. Хогвартс пережил десятки поколений подобных драм, и, если верить истории школы, ни одна из них пока не оказалась достаточно значительной, чтобы ради неё менять расписание занятий. К сожалению, мисс Спеллман снова решила доказать, что даже самая банальная подростковая нелепость в её исполнении способна приобрести педагогические последствия. В воскресенье я видел её в Хогсмиде с мистером Паркером. Не подслушивал, не наблюдал специально и, вопреки вероятному мнению гриффиндорцев, не прятался за сугробом с блокнотом. Мне хватило одного взгляда через зал «Трёх мётел», чтобы получить вполне исчерпывающую картину: Паркер улыбается, Спеллман выглядит почти спокойной, на столе две кружки, за окном снег, вокруг вся та отвратительная зимняя идиллия, от которой у нормального человека возникает желание вернуться в подземелья и запереть дверь. Ничего преступного. Ничего даже особенно интересного. И всё же, когда она заметила меня, её лицо изменилось на долю секунды. Не испуг. Не вина. Не раздражение. Что-то куда менее понятное. Потом она, разумеется, немедленно сделала вид, что ничего не произошло. Попытка была бы убедительной, если бы я преподавал прорицание и потому не привык отличать реальность от плохо исполненного спектакля. На следующий день я решил проверить, не отразилось ли это внезапное счастье, если его вообще можно так назвать, на том единственном, что имеет значение в моём кабинете: на работе. Ответ оказался ожидаемым и потому особенно раздражающим. Теорию она помнила. Ответы давала точно, без пауз, с той неприятной уверенностью, которая у неё появляется, когда она действительно знает материал. Температурный предел, взаимодействие полыни с асфоделем, свойства белладонны до стабилизации златоглазки, разница между медным и оловянным котлом — всё безупречно или достаточно близко к этому, чтобы не тратить время на исправления. И вот именно поэтому я был зол. Посредственного ученика можно отругать за посредственность и забыть. Талантливого ученика, который остановился на старых книгах и старых формулах, забыть невозможно. Он стоит перед тобой, правильно отвечает на вопросы и тем самым доказывает, что способен на большее, но почему-то решил, что «достаточно» теперь является приемлемой целью. «Достаточно» — одно из самых мерзких слов в образовании. Достаточно для зачёта. Достаточно для проходного балла. Достаточно, чтобы не отравить соседа по парте. Достаточно, чтобы преподаватель, уставший от идиотов, на минуту почувствовал облегчение. Мисс Спеллман не из тех, для кого это слово должно существовать. Я видел, как она разбирает состав не по строчкам, а по внутренней логике. Видел, как она чувствует момент, когда ингредиент ещё не разрушен, но уже готов отдать нужное свойство. Видел, как она удерживает баланс там, где половина старших курсов получила бы дым, хлопок и визит мадам Помфри. И после всего этого она называет последней прочитанной книгой Бельфорта, которого цитировала месяц назад. Месяц. За месяц можно прочитать трактат, проверить две спорные формулы, найти три ошибки в стандартном учебнике и ещё успеть выслушать Уизли, если вдруг жизнь показалась недостаточно тяжёлой. Она же, по всей видимости, решила посвятить это время прогулкам, тайным сборищам, тренировкам и мистеру Паркеру. И да, это меня выбесило. Не сам Паркер. Паркер, насколько я могу судить, не является полным кретином, что уже ставит его выше значительной части учеников школы. Он сдержан, не орёт в коридорах, не пытается впечатлить окружающих акробатикой на лестницах и, кажется, даже способен понимать простые инструкции с первого раза. Настоящая редкость. Если бы мисс Спеллман была обычной девочкой, желающей держаться за руку с приличным когтевранцем и иногда забывать о домашнем задании, я бы счёл это проблемой её факультета и, возможно, удовольствием профессора Макгонагалл. Но она не обычная девочка. Она опасно одарённая ведьма с нестабильной магией, упрямством, превосходящим здравый смысл, и редкой способностью превращать любую личную проблему в магический симптом. Ей нельзя позволить роскошь расплыться в приятном, правильном, безопасном мальчике только потому, что рядом с ним легче дышать. Разумеется, она не видит в этом проблемы. Подростки вообще редко видят проблему там, где им приятно. Они начинают замечать её позже, когда приятное уже заняло место дисциплины, а дисциплина, оскорблённая таким обращением, ушла хлопнув дверью. На уроке это было видно слишком ясно. Она отвечала правильно, но держалась так, будто ждала удара не от вопроса, а от того, кто его задаёт. Смотрела в парту, в стену, куда угодно, только не туда, куда должна. Когда я велел смотреть на меня, подняла глаза с выражением человека, которого заставили перейти через собственную линию обороны. Очень драматично. Очень бессмысленно. И совершенно неприемлемо на зельеварении. Затем последовала маленькая демонстрация того, почему я вообще трачу на неё время. Колба на её столе начала заполняться серой мутной жидкостью без видимой причины. Или, точнее, причина была видимой: мисс Спеллман снова переживала что-то настолько интенсивно, что магия решила принять участие в обсуждении. Поттер, естественно, потянулся за палочкой. У него поразительная вера в то, что любое затруднение можно решить немедленным вмешательством, желательно опасным. К счастью, она справилась сама. Слишком поздно, слишком заметно, но справилась. И именно поэтому я оставил её после урока. Не чтобы насладиться властью, как наверняка решил бы любой гриффиндорец с воображением размером с котёл. А потому что, если человек с её силой начинает терять контроль из-за обиды, усталости, романтических прогулок или ещё какого-нибудь неясного внутреннего бедствия, ждать следующего случая — преступная глупость. Я сказал ей, что не удовлетворён её уровнем. Она попыталась ответить, что знает программу. Программу. В этот момент я почти пожалел, что не преподаю предмет, где разрешено бить учебником по столу для выразительности. Программа — это нижняя граница, а не потолок. Программа существует для тех, кто без неё перепутает последовательность действий и превратит класс в газовую камеру. Если мисс Спеллман хочет быть «по программе», я могу немедленно начать относиться к ней как к большинству учеников: задавать стандартные вопросы, ставить приличные оценки за приличную работу, не ждать ничего сверх минимума и жить значительно спокойнее. Но она прекрасно знает, что это было бы ложью. И, что хуже, я тоже это знаю. Я упомянул друзей. Упомянул прогулки. Упомянул мистера Паркера. Да, намеренно. Иногда яд полезнее сиропа, особенно если пациент упорно делает вид, что болезнь называется отдыхом. Она покраснела так быстро, что моя гипотеза получила неприятно убедительное подтверждение. При этом я до сих пор не понимаю, что именно её задело сильнее: Паркер, моё вмешательство в её личное расписание или сам факт, что я заметил снижение темпа. Возможно, всё сразу. Возможно, что-то ещё, о чём я не имею ни малейшего желания узнавать, хотя реальность, как обычно, наверняка попытается навязать мне лишнюю информацию. Ей назначено второе занятие в неделю. Это не наказание. Наказанием было бы оставить её в покое и позволить ей самой решить, насколько далеко можно откатиться, прежде чем станет стыдно. Второе занятие — это минимальная мера предосторожности. Если она собирается заниматься Отрядом Поттера, бегать по снегу, разрабатывать непонятные артефакты связи, помогать Уизли с их коммерческими преступлениями и при этом изображать нормальные отношения с Паркером, пусть хотя бы зельеварение не станет жертвой этого цирка. Я не позволю таланту сгнить под слоем подростковой самодеятельности. Благородно это звучит или нет, значения не имеет. Правда редко обязана звучать приятно. Особенно раздражает, что она, кажется, поняла. Не сразу, не вслух и уж точно не с благодарностью. Но поняла. В её лице после моего замечания было не только возмущение. Возмущение я бы пережил. Оно привычно, дешёво и в случае гриффиндорцев почти декоративно. Там была боль от того, что удар пришёл в точку. Она действительно не читала. Действительно остановилась. Действительно позволила прочим вещам отнять то внимание, которое раньше вкладывала в работу. И теперь ей придётся это исправлять, а значит, она будет злиться. На меня, на себя, возможно на Паркера, хотя юноша, вероятно, виноват только в том, что оказался рядом и был достаточно приятен, чтобы стать удобным оправданием. После её ухода я обнаружил, что злюсь всё ещё. Это было уже лишнее. Преподаватель имеет право раздражаться на лень, бездарность, опасные ошибки и Поттера. Но раздражение из-за того, что ученица с редким потенциалом тратит себя не туда, где могла бы стать сильнее, — значительно менее удобная вещь. Его труднее списать на профессиональную усталость. Ещё труднее признать, что в этом раздражении есть не только педагогическое недовольство, но и что-то вроде личного оскорбления: я потратил на неё время, силы, знания, которых не дают просто так, а она решила, что месяц без новой книги — допустимая пауза. Непозволительно. Глупо. Почти обидно, если бы я был человеком, склонным обижаться на учеников. К счастью, я не настолько пал. Ситуация остаётся неприятно неясной. С одной стороны, объяснение лежит на поверхности: Паркер, друзья, тайные собрания, снег, Хогсмид, обычная подростковая бестолковость с украшениями в виде высокого интеллекта. С другой — мисс Спеллман ведёт себя не как человек, счастливо отвлечённый романом, а как человек, который пытается заставить себя поверить в удобную версию собственной жизни. Я не знаю, почему мне это кажется. Возможно, потому что она слишком старательно не смотрит, когда смотрит. Слишком быстро отвечает, когда хочет скрыть паузу. Слишком резко собирается после замечания. Впрочем, гадать о чужих чувствах — занятие для Трелони, а я всё ещё предпочитаю области, где результат можно проверить, взвесить и, при необходимости, выбросить. В пятницу я потребую список новых источников. Если она принесёт Бельфорта ещё раз, я, возможно, совершу педагогическое преступление и заставлю её переписать весь раздел о летучих компонентах вручную, с комментариями. Если принесёт что-то стоящее — проверю, поняла ли. Если поняла — дам сложнее. Если начнёт снова смотреть так, будто я каким-то образом являюсь частью её внутренней неразберихи, сделаю вид, что не заметил. Это, пожалуй, единственная разумная стратегия. Потому что если я начну выяснять, что именно происходит с мисс Спеллман помимо её очевидного профессионального застоя, мне придётся признать, что это меня интересует. А вот этого я делать не намерен.