Дикая магия

Защита от лишних дверей Поттер явился на первое занятие по окклюменции с тем видом, с каким обычно идут не учиться, а заранее оскорбляться. Прекрасное начало. Впрочем, ожидать иного было бы наивно: мальчик, который годами выживал благодаря смеси упрямства, удачи и чужого своевременного вмешательства, закономерно считает любую попытку научить его дисциплине разновидностью личного нападения. Директор, разумеется, поручил это мне, потому что Вселенная, видимо, сочла недостаточным уже имеющийся список наказаний. Теперь помимо мисс Спеллман с её нестабильной магией, Патронусом, вспышками огня и удивительной способностью краснеть в самые неподходящие моменты, мне достался Поттер — с открытым разумом, болезненной обидчивостью и талантом превращать каждую инструкцию в повод для героического сопротивления. Если школа рассчитывает таким образом укрепить оборону, то Тёмному Лорду, пожалуй, останется только подождать, пока мы сами устанем от собственных учеников. Разум Поттера оказался именно таким, каким я его ожидал увидеть: шумным, неупорядоченным и до неприличия распахнутым. Воспоминания выскакивали одно за другим, как плохо закупоренные флаконы на полке первокурсника. Блэк, Уизли, Грейнджер, коридоры Министерства, змея, крики, страх, злость, Чжоу Чанг, обида, снова Блэк, снова змея, снова тот же безнадёжный круг. Он не очищает сознание. Он пытается запереть дверь, оставляя окна настежь и ещё, вероятно, вывеску с приглашением войти. Попытка применить щит была почти приличной по силе и совершенно бесполезной по сути: окклюменция — не дуэль, где можно отмахнуться заклинанием и потом гордо считать себя победителем. Это работа с тем, что происходит до удара. До мысли. До реакции. Именно поэтому Поттеру так трудно. Его вся личность построена на реакции. Ему проще броситься на опасность, чем на секунду остановиться и подумать, кому именно он сейчас открывает голову. Разумеется, очень скоро он решил заговорить о мисс Спеллман. Это было предсказуемо и всё равно раздражало. Поттер обладает редким даром лезть туда, где у него нет ни знаний, ни права, ни малейшего понимания происходящего, зато имеется впечатляющая уверенность, что его тревога заменяет компетентность. Он спросил, «так же» ли я работаю с ней. Так же. Великолепная формулировка. В мире Поттера, очевидно, всякое неприятное обучение можно сложить в одну корзину: легилименция, контроль дара, Патронус, зелья, дисциплина, боль, усталость — всё едино, если рядом стоит человек, которого он заранее решил подозревать. Мисс Спеллман не открывает мне разум. Я не вытаскиваю из неё воспоминания. Я не роюсь в её страхах. Я учу её удерживать силу, которая при неправильном движении способна причинить вред тем, кого она пытается защищать. Это совершенно другой вид опасности. Но объяснять Поттеру различия между двумя сложными магическими дисциплинами — примерно то же самое, что объяснять Нюхлеру ценность сбережений: взгляд внимательный, последствия сомнительные. Я сказал ему, что мисс Спеллман старается больше. Это было грубо. Это было необходимо. И, что особенно неприятно, это было правдой. Она может спорить, злиться, упрямиться, уходить в молчание, доводить себя до истощения и пугать половину дома Блэков внезапным участием камина в семейных ссорах, но когда дело доходит до работы, она работает. Не изображает. Не ищет способа обидеться на каждое замечание. Не требует, чтобы метод был приятным. Поттер же пока сопротивляется не мне, а самому факту, что его голова больше не принадлежит только ему. Он всё ещё думает о себе как о жертве вторжения, но не желает принять, что при нынешних обстоятельствах он является ещё и дверью. Очень удобной дверью. Прямой. Эмоциональной. Постоянно распахивающейся при первом толчке. Самое важное он всё-таки услышал. Не сразу, конечно. Поттер редко слышит с первого раза, если фраза не содержит угрозы, смерти или имени кого-то из его друзей. Пришлось сказать жёстче: неконтролируемый выброс мисс Спеллман опасен, но по сравнению с тем, что произойдёт, если Тёмный Лорд получит доступ к его мыслям, это почти ничто. Неприятная правда. Ещё неприятнее то, что среди тех, кого он может выдать, окажется она. Её дар, её занятия, её прогресс, её слабые места, её связь с Дамблдором, её готовность защищать тех, кого она выбрала, даже ценой собственного контроля. Поттер побледнел, и впервые за занятие в его лице появилось не возмущение, а понимание. Запоздалое, но годное. Возможно, страх за других окажется для него более действенным учебным пособием, чем все мои объяснения. В этом мальчик последователен: ради себя он будет спорить, ради друзей — иногда думать. Меня раздражает, что пришлось использовать мисс Спеллман как аргумент. Ещё больше раздражает, что аргумент сработал. Она и без того слишком часто оказывается в центре чужих решений, чужих тревог и чужих попыток защитить её от мира, от себя самой или от меня, в зависимости от уровня фантазии говорящего. Поттер теперь будет думать о ней на занятиях, что может как помочь, так и испортить всё окончательно. Если мысль о ней заставит его закрываться — прекрасно. Если заставит паниковать — мы получим очередной набор воспоминаний, через которые Тёмный Лорд при желании сможет пройти, не запачкав мантии. Придётся следить. За Поттером. За его страхом. За тем, чтобы он не начал воображать себя главным хранителем всех тайн Ордена, потому что от этой мысли до катастрофы расстояние обычно составляет один гриффиндорский порыв. После занятия я поймал себя на том, что сравниваю их чаще, чем следовало бы. Поттер сопротивляется, потому что боится утратить остатки личного пространства в голове. Мисс Спеллман сопротивляется, потому что боится утратить контроль над тем, что может вырваться наружу. Поттеру нужно научиться закрывать дверь. Ей — не превращать каждое чувство в пламя, воду или серебряную рысь. Оба упрямы. Оба опасны. Оба окружены людьми, которые любят их достаточно сильно, чтобы мешать им учиться. Разница в том, что Поттер пока считает дисциплину наказанием, а мисс Спеллман — единственным способом не стать угрозой. Разница существенная. И именно поэтому с ней можно работать, даже когда она смотрит куда угодно, кроме глаз, и делает вид, что происходящее с её лицом при прямом взгляде является вопросом концентрации. Понедельник, шесть вечера, теперь будет принадлежать Поттеру. Четверг и пятница — мисс Спеллман. Остальное время, по-видимому, я буду тратить на попытки не позволить им обоим разрушить всё разными способами. Один открывает разум Тёмному Лорду, другая едва не направляет огонь на Блэка из-за чужой ссоры, и оба при этом уверены, что просто пытаются справиться. Прекрасное поколение. Если война не уничтожит нас раньше, ученики наверняка завершат начатое.

***

Стабильная реакция Январь оказался месяцем, в течение которого школа окончательно решила проверить, сколько идиотизма способен выдержать один преподаватель, прежде чем начнёт выставлять оценки исключительно жестами. Поттер по понедельникам демонстрирует в окклюменции всё богатство своего внутреннего мира: обиды, страхи, героические порывы, неуместные мысли о мисс Чанг и такую степень открытости сознания, что Тёмному Лорду, по существу, остаётся только постучать из вежливости. Мисс Спеллман, напротив, весь месяц занималась куда более неприятным делом: она начала меняться. Не эффектно, не так, чтобы это заметили все присутствующие за завтраком и немедленно разразились восторженными комментариями, а значительно опаснее — тихо, методично и с тем самым упрямством, которое у неё иногда ошибочно принимают за дисциплину. Началось, как ни странно, с взгляда. Раньше она упорно изучала пол, край стола, котёл, рукав мантии, собственные пальцы и всё, что могло избавить её от необходимости смотреть прямо. Я успел решить, что это новая форма подростковой глупости, осложнённая переутомлением, Мунго, Паркером и её странной привязанностью к собственной катастрофичности. Затем на одном из уроков она подняла глаза и ответила, не отводя взгляда. Всего несколько секунд. Достаточно, чтобы заметить усилие. Недостаточно, чтобы счесть это случайностью. Её голос оставался ровным, пальцы под партой, вероятно, дрожали, магия отозвалась лёгким напряжением, но она не сорвалась и не спряталась. Любопытно было не то, что она ответила правильно. Это она делает достаточно часто, когда помнит, что перед ней не сцена личной трагедии, а урок. Любопытно было то, что она заставила себя выдержать давление и не превратить собственное смущение в повод для бегства. Разумеется, я дал десять баллов. Не за ответ, хотя ответ был приличным. Не за чтение, хотя она наконец-то снова начала читать так, будто книги написаны не для украшения полок. За способность удержать себя в границах. Если бы я сформулировал это вслух, она, вероятно, немедленно превратила бы похвалу в ещё один внутренний подвиг, а мне совершенно не нужны гриффиндорцы, вдохновлённые на новые способы самоуничтожения. Поэтому официальная версия осталась проще: она прочла больше, чем заголовки. Достаточно ядовито, чтобы сохранить порядок, и достаточно точно, чтобы она поняла. После этого стало хуже. В хорошем смысле, что само по себе звучит отвратительно. Мисс Спеллман перестала бездумно соглашаться. Если формула казалась ей неточной, она уточняла. Если метод вызывал сомнения, спрашивала. Не с привычной гриффиндорской дерзостью, когда ученик сначала спорит, а потом ищет, чем бы подкрепить собственную смелость, а спокойнее. С расчётом. С опорой на текст. С той осторожной уверенностью, которая появляется у человека, впервые понявшего, что вопрос не является неповиновением, если за ним стоит знание. Это, признаю, было почти приятно наблюдать. До тех пор, пока я не вспомнил, что приятные педагогические наблюдения в Хогвартсе обычно предшествуют катастрофе. Она стала смотреть чаще. Не постоянно. Не свободно. До свободы там ещё далеко, и, возможно, слава Мерлину. Но теперь прямой взгляд уже не выглядит для неё пыткой, требующей отдельной подготовки и последующего восстановления у стены. Иногда она выдерживает секунду. Иногда две. Иногда, если особенно упряма, чуть дольше. Потом всё равно краснеет, напрягается, сжимает пальцы и делает вид, что исключительно внимательно следит за состоянием зелья. Прежняя версия была проще: избегание. Нынешняя сложнее: она бросает себе вызов. Я пока не решил, что опаснее. На практике это проявляется отвратительно наглядно. Стоит подойти к её котлу, и вся её собранность становится слишком собранной. Человек, который действительно спокоен, не контролирует каждый вдох с таким видом, будто дыхание входит в программу ЖАБА. Мисс Спеллман делает именно это. Поднимает взгляд, отвечает, удерживает магию, не позволяет рукам дрожать, и всё это с такой внутренней сосредоточенностью, что рядом с ней некоторые взрослые волшебники выглядели бы бесформенной слизью. При этом реакция никуда не исчезла. Лицо выдаёт её раньше, чем она успевает спрятаться. Пульс, если судить по дыханию, становится быстрее. Магия под кожей отзывается на близость и напряжение, но теперь она уже не рвётся наружу. Она держит. Вот в чём главное изменение. Не в том, что чувство исчезло. В том, что она перестала позволять чувству командовать. Поттеру, разумеется, до этого ещё идти и идти, желательно по прямой и под надзором. Его окклюменция пока напоминает попытку заткнуть прорванную плотину учебником. На фоне его понедельничных мучений прогресс мисс Спеллман выглядит особенно выразительно, что, к сожалению, не делает мою жизнь проще. Четырнадцатое февраля я ожидал с тем же энтузиазмом, с каким обычно ожидают эпидемию фурункулов. День святого Валентина в школе всегда производит на учеников разрушительное воздействие: даже относительно разумные начинают вести себя так, будто мозг временно заменён засахаренными лепестками роз. Поттер выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, собирающийся провести день в мучительных размышлениях о свидании. Уизли выглядел человеком, которому предстоит пережить очередное унижение на квиддичном поле. Грейнджер получила письмо и немедленно приобрела выражение лица, свидетельствующее о скором возникновении новой проблемы организационного характера. Ничего необычного. Необычной оказалась мисс Спеллман. Последние несколько недель в ней происходили изменения, которые я пока не мог отнести ни к положительным, ни к отрицательным явлениям. Она начала чаще спорить. Не эмоционально — что было бы привычно и даже удобно, — а аргументированно. Начала задавать вопросы там, где раньше предпочла бы промолчать. Перестала воспринимать любое замечание как окончательный приговор и неожиданно обнаружила способность отстаивать собственную позицию без попыток одновременно устроить магическую катастрофу. Это было... любопытно. И настораживало. Опыт показывает, что любые резкие изменения в поведении подростков редко возникают на пустом месте. Причину долго искать не пришлось. Паркер. Разумеется, Паркер. Стоило мне увидеть его рядом с ней несколько раз подряд, чтобы понять направление происходящего. Молодой человек был образцовым до такой степени, что это начинало вызывать профессиональные подозрения. Хорошие оценки. Отсутствие дисциплинарных взысканий. Способность поддерживать разговор без демонстрации клинического идиотизма. Вежливость без подобострастия. Самообладание без показной важности. Словом, крайне раздражающий набор качеств. Обычно подобные экземпляры либо очень хорошо скрывают недостатки, либо ещё не успели их продемонстрировать. Хуже всего было то, что у меня не находилось ни одной объективной причины считать его неподходящей компанией для мисс Спеллман. Паркер не провоцировал её. Не поощрял безрассудство. Не восхищался её способностью регулярно создавать проблемы там, где любой нормальный человек увидел бы необходимость остановиться и подумать. Наоборот. Рядом с ним она выглядела спокойнее. Именно это обстоятельство раздражало сильнее всего. Потому что спокойствие мисс Спеллман никогда не было её естественным состоянием. Оно доставалось дорого. Через ошибки, боль, срывы и бесконечные попытки научиться держать под контролем то, что большинство волшебников никогда в жизни не испытывали. А теперь рядом появился какой-то мальчишка, которому удавалось добиваться того же результата одним своим присутствием. Подобная несправедливость вызывала определённое желание найти в мистере Паркере хоть один серьёзный недостаток. К моему неудовольствию, пока что он упорно отказывался его демонстрировать.

***

Розовая эпидемия День святого Валентина в Хогсмиде ежегодно доказывает, что магическое сообщество выжило не благодаря разуму, а вопреки его почти полному отсутствию. Достаточно повесить над дверью несколько розовых лент, наполнить витрины коробками в форме сердец и добавить в воздух запах корицы, чтобы половина школы начала вести себя так, будто временно лишилась не только вкуса, но и способности к самосохранению. Мисс Спеллман ушла с Паркером. Встретить их в переулке было случайностью. К сожалению, случайности в последнее время проявляют слишком живой интерес к моей терпимости. Я не искал ни мисс Спеллман, ни её юного поклонника, ни какого-либо подтверждения тому, что школьники в Хогсмиде ведут себя именно так, как школьники в Хогсмиде обычно себя ведут. Они стояли близко. Слишком близко, чтобы истолковать сцену иначе, чем она выглядела. Паркер склонился к ней, она сама потянулась вперёд, и весь этот эпизод был настолько безупречно подростковым, что к нему трудно было даже подобрать достойно ядовитое замечание. Поцелуй. Неловкий, осторожный, с тем самым количеством искренности, которое в их возрасте обычно принимают за судьбу. Я остановился. На полшага. Этого было достаточно, чтобы она заметила. Её реакция оказалась значительно показательнее самого поцелуя. Паркер, насколько я успел увидеть, не сделал ничего предосудительного: не хватал её, не давил, не устраивал дешёвую сцену на фоне снегопада, за что ему можно поставить редкую для юноши оценку «не отвратительно». Мисс Спеллман же отстранилась так резко, будто её застали не за свиданием, а за подделкой министерского декрета. Побледнела, затем вспыхнула, уставилась в мою сторону с выражением человека, который одновременно хочет объясниться, исчезнуть и доказать, что объяснять нечего. Очень рациональная последовательность. Особенно для той, кто весь январь так старательно училась смотреть прямо. Я не сказал ничего. В подобных случаях молчание полезнее: любое слово превратилось бы либо в излишнее вмешательство, либо в повод для новой внутренней катастрофы. Кроме того, я не собираюсь устраивать подросткам сцены в переулках Хогсмида. Для этого существуют менее занятые люди, например преподаватели прорицаний. И всё же сама пауза была ошибкой. Не её — моя. Следовало пройти мимо сразу, не фиксируя ничего, не позволяя лицу, взгляду или дыханию выдать даже минимальную реакцию. Я почти так и сделал. Почти — слово, которым обычно начинаются неприятности. Мисс Спеллман заметила остановку. Заметила взгляд. И, что хуже, придала этому значение. Я видел это по тому, как она изменилась за одну секунду: из девушки, которая целовала своего ровесника в заснеженном переулке, она превратилась обратно в ученицу, слишком хорошо знающую, где я стою, куда смотрю и сколько времени молчу. Это не должно было иметь для неё значения. Если бы всё в её голове было так просто, как удобно было бы предположить, она бы смутилась перед Паркером, а не передо мной. Но она смотрела не на него. Она смотрела туда, где я стоял. И это, в отличие от розовых лент и конфетти, уже не смешно. Я ушёл, потому что оставаться было бы глупостью. Комментарий — ещё большей. Сказать «продолжайте» было бы непристойно даже по моим меркам. Сказать что-то холодное — значит вмешаться в то, во что я не имею права вмешиваться. Сказать ничего и пройти мимо — единственный приемлемый вариант. Поэтому я прошёл. Ровно. Спокойно. Без выражения лица, которое могло бы быть использовано её воображением как материал для дальнейшего самоистязания. Правда, судя по её реакции, материал она всё равно получила. Девочки этого возраста способны построить целую теорию на одном лишнем вдохе, а мисс Спеллман, к несчастью, ещё и достаточно умна, чтобы сделать теорию убедительной для самой себя. Паркер является разумным выбором. Это утверждение стоит записать отдельно, чтобы не возникало соблазна спорить с очевидным. Он ровесник. Он не связан с её обучением, не держит в руках её магический контроль, не знает половины того, что происходит в подземельях и на занятиях, не является взрослым мужчиной с прошлым, которое разумные люди предпочли бы обходить стороной. Рядом с ним она может позволить себе обычность. Снег, прогулка, неловкий поцелуй, разговоры, руки, которые не удерживают её от падения после магического истощения, а просто касаются щеки. Ничего опасного. Ничего невозможного. Ничего такого, что способно разрушить ей жизнь. И именно поэтому я должен считать это удачным обстоятельством. Я и считаю. Разумеется. С тем же удовольствием, с каким проглатывают лекарство, зная, что оно необходимо. Вероятно, вечером её друзья заметили, что она вернулась не в том состоянии, в каком обычно возвращаются после удачного свидания. Но это уже не моя область наблюдений. У неё есть мисс Грейнджер, которая, при всех своих невыносимых привычках, умеет распознавать эмоциональную катастрофу до того, как та превращается в пожар. У неё есть Поттер, слишком погружённый в собственные бедствия, чтобы быть полезным постоянно, но достаточно преданный, чтобы попытаться. У неё есть Уизли, который, возможно, когда-нибудь научится молчать до того, как на него посмотрят. И есть Паркер, который, если обладает хоть половиной заявленного благоразумия, заметит, что после поцелуя девушка не должна смотреть вслед другому человеку так, будто именно там остался главный вопрос дня. Официально в произошедшем нет ничего, требующего моего вмешательства. Ученица провела день в Хогсмиде со своим ровесником. Ученик вёл себя прилично. Никаких нарушений дисциплины, никаких вспышек магии, никаких повреждённых каминов, никаких поводов для наказания. Даже удивительно. Неофициально же мне придётся помнить одну неприятную деталь: мисс Спеллман не просто смутилась, когда я увидел её с Паркером. Она испугалась моей реакции. Или её отсутствия. Разница невелика, но последствия могут быть значительными. Если она пытается выбрать спокойную дорогу, я не должен становиться тенью на её обочине. Если она пытается убедить себя, что всё просто, я не должен усложнять. И если мне для этого придётся стать ещё холоднее, чем обычно, задача, по крайней мере, не противоречит моей репутации. Вывод на ближайшие занятия прост: дистанция. Больше формул, меньше пауз. Больше вопросов по существу, меньше ситуаций, в которых она может решить, будто молчание что-то означает. Если ей нужен Паркер как опора, пусть пользуется Паркером. Если ей нужна дисциплина, она получит дисциплину. Если ей кажется, что один взгляд в переулке что-то меняет, придётся доказать обратное самым надёжным способом: ничего не менять. Это, разумеется, было бы значительно проще, если бы я сам не помнил этот взгляд так отчётливо.

***

Температурный режим Существует особая разновидность гриффиндорской эволюции: сначала они поджигают занавески, затем называют это проявлением характера, а потом удивляются, когда окружающие предлагают им заняться самоконтролем. Мисс Спеллман, к её чести, хотя бы дошла до третьего этапа без необходимости менять мебель в кабинете. Она явилась на урок в том состоянии, которое большинство подростков ошибочно принимает за спокойствие. Спина прямая, подбородок выше обычного, взгляд не ищет немедленного спасения в столешнице. Очень похвально. И очень подозрительно. Люди, которые действительно спокойны, не выглядят так, словно внутри себя удерживают целый обвал и одновременно делают вид, что это обычная утренняя разминка. На сдвоенном уроке я дал классу модифицированную версию Умиротворяющего настоя. Подбор темы был, разумеется, совершенно случаен. Если несколько гриффиндорцев при этом почувствовали себя лично оскорблёнными, значит, у них всё ещё сохранились остатки наблюдательности. Вопрос мисс Спеллман получил именно потому, что в последнее время она слишком явно пытается доказать себе, что способна смотреть прямо и отвечать без бегства. Я не знаю, что именно она наговорила Поттеру в коридоре, хотя трещины в камне возле лестницы говорят достаточно выразительно, чтобы не нуждаться в стенограмме. Зато я знаю, как выглядит человек, который устал оправдываться и решил вместо этого держать позицию. Это может быть полезно. Или закончиться тем, что позиция рухнет вместе со стеной. Она ответила почти верно. Слишком уверенно назвала сорок минут вместо тридцати восьми, но направление мысли было правильным: преждевременная стабилизация, затем обратная реакция, усиление тревожности вместо подавления. Ошибка небольшая, однако достаточно удобная, чтобы проверить, что именно изменилось в её новой решимости: знание или упрямство. Я поправил. Она не отвела глаз. Не начала оправдываться. Не спряталась в привычное молчание. Просто приняла поправку и добавила, что эффект останется тем же. Неплохо. Дерзко ровно настолько, чтобы класс замолчал, и не настолько, чтобы пришлось немедленно поставить её на место ради дисциплины. Почти тонкая грань. Почти. Гриффиндорцы вообще редко замечают грани, пока не падают с края. Потом она сказала, что уверенность лучше неуверенности. При всём классе. Мне. Слизеринцы, судя по лицам, пережили маленькое духовное потрясение. Малфой выглядел так, словно кто-то положил ему в котёл учебник и заставил прочитать. Уизли, вероятно, в этот момент пересматривал все свои представления о самоубийственной храбрости. Поттер, если присутствовал при этом умственно, наверняка решил, что любое моё последующее раздражение вечером будет исключительно её заслугой, потому что Поттер всегда предпочитает простые объяснения, особенно если они позволяют ему не смотреть на собственную окклюменцию. Я же увидел в этой реплике не вызов, хотя она, безусловно, была на грани. Я увидел другое: она всё ещё боится, но теперь заставляет страх стоять рядом, а не впереди себя. Это сложнее. И полезнее. Но, к сожалению, гораздо труднее контролировать со стороны. Я сказал, что уверенность должна опираться на знание, а не на порыв. Слово было выбрано не случайно. Порыв у неё — это не поэтическая слабость и не юношеская эмоциональность, как любит выражаться Люпин, когда пытается обернуть опасность в мягкую ткань. Порыв у мисс Спеллман — это трещина в стене, огонь, двинувшийся к человеку, вода, затопившая кабинет, магия, которая успевает принять решение раньше хозяйки. Если она собирается спорить, смотреть прямо и отстаивать выводы, ей придётся отличать уверенность от вспышки. На уроке она выдержала. Покраснела, напряглась, почти наверняка впилась ногтями в ладони под столом, но выдержала. И её настой тоже выдержал. Что, признаю, раздражающе уместно. К концу урока стало ясно, что класс запомнил не тему, а сам факт того, что мисс Спеллман не опустила взгляд. Ученики обожают такие дешёвые спектакли, даже когда спектакля никто не устраивал. Слизеринцы перешёптывались, гриффиндорцы смотрели на неё так, будто она только что выиграла дуэль, а сама она держалась на чистой воле. Это было видно по рукам. По слишком медленному выдоху. По тому, как она смотрела в котёл после моего ухода, словно проверяла не зелье, а собственное отражение. Никакой победной улыбки. Никакого самодовольства. Только человек, который сделал то, чего боялся, и теперь пытается понять, не рухнет ли после этого потолок. Не рухнул. Пока. На дополнительном занятии я не стал её щадить. Если после каждого эмоционального потрясения укладывать её в мягкое кресло и предлагать горячий чай, она научится только одному: что её состояние является достаточным основанием остановиться. А это ложь. В жизни, которую она так настойчиво хочет для себя, никто не будет останавливать бой из-за того, что перед ним был неприятный разговор с Поттером. Поэтому земля, вода, огонь, воздух — по порядку. Без лирики. Без поблажек. Патронуса я дал без отдыха намеренно. Если форма держится только после полноценного сна, тишины и доброжелательного окружения, цена ей невелика. Её первый серебристый дым распался почти сразу. Второй был лучше. Рысь вышла напряжённой, но чёткой, прошла несколько шагов и не развалилась в бесполезный туман. После этого её почти вынесло из собственного тела от истощения. Я успел подхватить до падения, хотя предпочёл бы, чтобы она наконец начала рассчитывать силы до того, как её приходится сажать на стул. Сказал ей именно это. Она ответила, что я не говорил остановиться. Великолепно. Новая стадия развития: добровольное самоуничтожение с ссылкой на преподавательскую инструкцию. Я сказал, что не собирался. Это правда. Не потому, что мне безразлично, рухнет она или нет. Как раз наоборот. Ей нужно понять предел не по чужому запрету, а по собственному расчёту. Если она решила бороться, пусть борется. Но борьба не означает идти до обморока всякий раз, когда гордость требует доказательств. Борьба — это знать, где закончится сила, и не тратить её на демонстрации. Возможно, когда-нибудь она перестанет путать упорство с истощением. В этот день я, вероятно, даже поставлю ей «выше ожидаемого». Мысленно, разумеется. Публичная похвала всё ещё слишком опасна для гриффиндорской нервной системы.

***

Розовая инспекция Амбридж наконец добралась до дополнительных занятий мисс Спеллман. Не напрямую, разумеется. Прямолинейность требует достоинства, а профессор Амбридж предпочитает иные инструменты: сладкий голос, розовые ногти, заботу об образовательных стандартах и ту особую министерскую интонацию, после которой хочется проверить, не прилипло ли к коже что-нибудь ядовитое. Её заинтересовало, почему ученица пятого курса знает больше, чем разрешает жалкое пособие по Защите. Прекрасный вопрос. Я бы тоже заинтересовался, если бы считал это пособие учебником, а не печатным способом снизить общий уровень магической грамотности. Меня вызвали в её кабинет для подтверждения очевидного: мисс Спеллман посещает у меня дополнительные занятия по зельеварению. Именно это я и подтвердил. Сухо, вежливо и без единого лишнего слова. Амбридж смотрела так внимательно, будто рассчитывала обнаружить на моём лице расписание четвергов. Не обнаружила. К сожалению для неё, человеческое лицо не является школьной доской, хотя, наблюдая за некоторыми учениками, я понимаю, откуда у Министерства могла возникнуть такая надежда. — Никаких иных направлений? — спросила она. — Если бы Министерство сочло нужным расширить программу, — ответил я, — я был бы уведомлён. Фраза безупречная. Абсолютно пустая. Следовательно, идеально подходящая для разговора с инспектором. Мисс Спеллман стояла у окна и молчала так старательно, что это почти выдавало её больше, чем признание. Побледнела, но не дрогнула. Руки не сцепила, взгляд не метался, магия не отозвалась заметным импульсом. Уже достижение. Несколько месяцев назад в такой ситуации она, вероятно, заставила бы занавески вспыхнуть, а потом заявила бы, что ничего особенного не произошло. Амбридж решила присутствовать на следующем занятии. Разумеется, исключительно из заботы о качестве обучения. Я едва удержался от благодарности. Мир, несомненно, станет лучше, когда Долорес Амбридж лично удостоверится, что корень валерианы режут не поперёк здравого смысла. Отказать нельзя. Согласиться без сопротивления — тоже. Пришлось позволить ей увидеть то, что она хочет увидеть: зелья. Пятница. Восемь вечера. Котёл, ингредиенты, вопросы по программе и немного выше программы, но не настолько, чтобы министерская жаба решила, будто нашла тайную академию боевой магии под видом учебного кабинета. Четверг я не упомянул. Четверг к зельеварению не относится. Контроль стихий, Патронус и всё, что может превратить ученицу в источник проблем для половины замка, не входят в компетенцию Амбридж. И если ей хочется верить, что всё образование помещается в утверждённый учебный план, я не стану лишать её этого утешительного заблуждения. Людям её склада полезно иногда оставаться в неведении. Они тогда меньше трогают то, что могут испортить. Мисс Спеллман это понялаОна уже перебирала последствия: что сказать друзьям, чего не сказать Дамблдору, где промолчать, где выдержать. Наконец-то. Если бы к её таланту с самого начала прилагалась такая осторожность, мне пришлось бы реже объяснять ей разницу между контролем и героическим самоистощением. Пятничное занятие придётся превратить в образцовый урок. Это неприятно по многим причинам, главная из которых — необходимость терпеть Амбридж в помещении, где и без неё хватает испарений. Она будет искать не ошибки, а подтверждение собственных подозрений. Значит, ошибок быть не должно. Мисс Спеллман будет варить то, что я скажу, отвечать ровно настолько широко, чтобы выглядеть способной, но не настолько, чтобы выглядеть опасной. Ей придётся изобразить талантливую ученицу, а не живую угрозу министерскому спокойствию. Сложная роль, учитывая, что первое — правда, а второе — тоже не совсем ложь. Сама мисс Спеллман после разговора, вероятно, выглядела так, будто вышла с дуэли. Это ожидаемо. Амбридж умеет оставлять после себя ощущение, будто тебя не допрашивали, а медленно заворачивали в липкую розовую ткань. Её друзья наверняка потребовали объяснений. Поттер, конечно, предложил бы немедленно уведомить Дамблдора, потому что Поттер вообще склонен решать проблемы ударом в колокол. Мисс Грейнджер, полагаю, поняла бы быстрее: лишнее движение сейчас только даст Амбридж новый повод. Директор после Трелони и так под прицелом. Привязывать к нему ещё и нестандартные занятия мисс Спеллман было бы подарком, перевязанным розовой лентой.

***

Допустимые отклонения Пятница принесла именно то удовольствие, которого следовало ожидать от недели, испорченной Министерством, Поттером и коллективным стремлением подростков подписать себе дисциплинарный приговор. Мисс Спеллман явилась на индивидуальное занятие с лицом человека, который уже успел мысленно пережить допрос, казнь и посмертную публикацию в «Пророке», но при этом намерен варить зелье с видом полной невиновности. Похвально. Почти убедительно. Если не учитывать пальцы, которые она сжимала чуть сильнее необходимого, и тот факт, что к моменту третьей температурной фазы она слушала не котёл, а собственную тревогу. Я указал на тридцать две секунды вместо тридцати. Она услышала. Исправила. Цвет выровнялся. Значит, чудеса всё же случаются, хотя я предпочёл бы не закладывать их в методику преподавания. Амбридж вошла без стука, что для неё естественно: человек, искренне уверенный, что власть заменяет воспитание, редко понимает назначение дверей. Розовая ткань, папка, улыбка, в которой больше угрозы, чем в большинстве проклятий, и вопрос, входит ли состав в утверждённую программу пятого курса. Разумеется, не состав её интересовал. Амбридж не отличила бы корректную тройную фазу от переваренного тыквенного сока, если бы Министерство не выдало ей список. Её интересовала не техника, а повод. Мисс Спеллман ответила правильно: не стала демонстрировать лишние знания, не стала спорить, не стала объяснять, что базовый рецепт допускает усложнение метода. Просто стояла и держалась. Очень хорошо. Удивительно, как много можно выиграть, если вовремя закрыть рот. Пришлось объяснить за неё. Состав идентичен, техника совершенствуется, регламент не нарушен. Амбридж произнесла слово «совершенствуется» так, будто я предложил обучать учеников расчленению магглов прямо на партах. Она искала привилегии, тёмные практики, родственные связи, тайную армию Дамблдора и, возможно, собственное отражение в котле. Нашла только преподавателя, который даёт сильной ученице задание по уровню её подготовки. Какая досадная картина для министерского паразита: талант существует без разрешения отдела образовательных стандартов. Мисс Спеллман в этот момент всё же едва не выдала себя. На секунду она посмотрела на меня так, словно ждала, что я либо отступлю, либо назову четверг. Глупая девочка. Четверг не существует для Амбридж. Четверг — это не зельеварение, не учебная программа, не предмет её инспекции и уж точно не то, что я собираюсь отдавать в её липкие руки. Если Министерство когда-нибудь узнает, что ученица с нестабильной стихийной магией вызывает телесного Патронуса под контролем бывшего Пожирателя смерти, они устроят такую показательную заботу, после которой Мунго покажется ей каникулами. Я не для того вытаскивал её с пола пятнадцать раз, чтобы позволить розовой чиновнице упаковать её в протокол. После ухода Амбридж я сказал продолжать. Она ожидала, вероятно, разговора. Предупреждения. Обсуждения. Возможно, даже чего-нибудь человеческого, что было бы крайне неуместно в присутствии котла на решающей стадии. Зелье не обязано ждать, пока ученица разберётся с чувствами. Оно либо доводится до результата, либо портится. Люди, впрочем, часто отличаются от зелий только тем, что портятся громче. Март и апрель подтвердили: Амбридж решила давить. Она выбирала вопросы с двойным дном, намекала на привилегии, ловила формулировки, смотрела на мисс Спеллман так, будто та является не ученицей, а плохо спрятанным доказательством против Дамблдора. Сладкая улыбка, мягкий голос, удар под рёбра. В этом вся Амбридж. Она не умеет учить, но превосходно умеет ждать, пока человек устанет и ошибётся. На зельях я увеличил нагрузку. Двойные расчёты, параллельные реакции, корректировки без записей. Она злилась. Разумеется, злилась. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь наконец признал: трудно, больно, несправедливо, слишком много. Прекрасно. Всё это верно. И совершенно бесполезно. Если её когда-нибудь попытаются использовать как доказательство опасности Дамблдора, ей не помогут ни усталые глаза, ни трагическая биография, ни Паркер, который стоит рядом с выражением благородной поддержки. Ей поможет только контроль. Холодный, скучный, выученный до автоматизма. К концу апреля мисс Спеллман держалась уже не на силе, а на привычке держаться. Это хуже. Сила заканчивается — и человек замечает. Привычка создаёт иллюзию, что можно продолжать бесконечно. Днём она отвечала, варила, спорила точнее, смотрела прямо, не позволяла огню сорваться и воде выйти из контура. Ночью, подозреваю, лежала без сна и называла это подготовкой к СОВ. Пятикурсники вообще склонны считать бессонницу академическим методом.