Дикая магия

Самостоятельная практика День, когда Поттер и его компания наконец позволили себя поймать, был, в сущности, лишь вопросом времени. Нельзя собрать несколько десятков подростков, выдать им монеты, громкие идеалы и уверенность в собственной исключительной скрытности, а затем ожидать, что Министерство не заметит ничего, кроме собственных декретов. Удивительно не то, что их обнаружили. Удивительно, что это не произошло раньше. Впрочем, Поттер всегда обладал редким талантом превращать любую тайну в публичное мероприятие с беготнёй по коридорам, криками и участием Малфоя, который, по всей видимости, считает слежку интеллектуальным достижением. Меня вызвал не шум как таковой. В Хогвартсе шумят постоянно; если реагировать на каждый вопль, придётся преподавать из коридора. Меня насторожил фон. Слишком резкий, слишком знакомый импульс воздуха в дальнем коридоре — короткий, точный, без палочки. Мисс Спеллман, разумеется. Даже в момент, когда половина школы несётся прочь от инспектора, она находит время, чтобы продемонстрировать Малфою, что гравитация может быть вопросом личных отношений. Великолепно. Ещё немного практики — и она сможет отправлять слизеринцев в стены без свидетелей, что, несомненно, станет весомым вкладом в дисциплину школы и прямой дорогой к протоколу Министерства. Я перехватил её с Паркером почти у лестницы. Она уже успела надеть лицо полной невиновности. Очень старательно. Настолько старательно, что любой взрослый человек с опытом отличит это от невиновности за три секунды. Паркер стоял рядом так, будто его назначили личной совестью и охраной одновременно. Трогательно. Бесполезно, но трогательно. Я забрал их в кабинет до того, как кто-нибудь ещё успел понять, что произошло. Если бы Малфой сообразил быстрее, если бы Амбридж повернулась не к Поттеру, а к ней, если бы хоть один из этих «если» сработал, вечер закончился бы не кабинетом директора, а куда более неприятным письмом. Она утверждала, что контролирует себя. Разумеется. Любимый аргумент всех, кто только что применил магию в коридоре без палочки и надеется, что удача считается частью методики. Она не контролирует. Она пытается. Разница между этими состояниями примерно такая же, как между зельем и дымящейся лужей на полу. Контроль — это когда импульс не возникает. Или возникает и гаснет до действия. А не когда ученик решает, что порыв воздуха был «коротким» и, следовательно, почти разумным. Министерство не станет измерять длину порыва. Министерство увидит нестабильную внучку Дамблдора рядом с нелегальным собранием и сделает вывод, который давно хочет сделать.

***

Тайный кружок идиотов Если сегодняшний вечер чему-то и научил меня, так это тому, что мисс Спеллман обладает редким талантом выбирать для демонстрации самостоятельности самые неподходящие обстоятельства из всех возможных. Впрочем, нельзя сказать, что история с Поттером стала неожиданностью. Тайное общество, состоящее из подростков, уверенных в собственной исключительной хитрости, было обречено закончиться именно так. Вопрос заключался не в том, найдёт ли их Амбридж, а в том, сколько времени ей понадобится. Ответ оказался неприятно оптимистичным. Гораздо больше меня заинтересовало другое. В общей суматохе, воплях, беготне и коллективном приступе паники, который ученики почему-то называют конспирацией, мисс Спеллман решила использовать стихийную магию прямо в коридоре. В коридоре, заполненном учениками, под носом у Министерства. Разумеется, технически исполнение было почти безупречным. Именно это и раздражает больше всего. Если бы импульс оказался грубым, хаотичным или нестабильным, проблему можно было бы решить дополнительными тренировками. Но он был чистым. Коротким. Точным. Она рассчитала силу удара так, чтобы сбить Малфоя с ног и не привлечь лишнего внимания. Другими словами, она не сорвалась. Она сознательно приняла решение. Полагаю, именно в этот момент мне захотелось придушить её сильнее, чем Малфоя. Когда я остановил их с Паркером возле лестницы, оба выглядели одинаково раздражающе. Спеллман носила своё обычное выражение спокойной уверенности, которое появляется у неё каждый раз после очередного безрассудного поступка. Паркер выглядел так, будто готов был немедленно заслонить её собственным телом от любой угрозы, включая преподавательский состав. Никогда не понимал этот сорт подростков. Они не знают и половины происходящего, но уже убеждены, что обязаны кого-то спасать. В кабинете ситуация ожидаемо не улучшилась. Спеллман заявила, что контролирует себя. Аргумент, который я слышал десятки раз от людей, потерявших контроль за несколько минут до разговора. Она искренне не понимает разницы между контролем и удачным исходом. Сегодня ей повезло. Малфой обвинил Поттера. Амбридж смотрела в другую сторону. Никто не заметил источник импульса. Для неё это доказательство успеха. Для любого взрослого человека это доказательство того, насколько опасно полагаться на удачу. Пришлось напомнить ей о вещах, которые она предпочитает не замечать. Министерству безразличны мотивы. Министерство не станет выяснять, зачем именно была использована магия. Никто не будет слушать объяснения про помощь друзьям или защиту Поттера. В отчёте окажется только одно: нестабильная ученица с зафиксированными проблемами контроля использовала магию вне разрешённых условий. Этого достаточно для проверки. Этого достаточно для обследования. Этого достаточно для того, чтобы люди, которые давно хотят избавиться от неудобной внучки Дамблдора, получили официальный повод. Разумеется, мои слова не произвели нужного впечатления. Они никогда не производят. Спеллман относится к опасности так же, как Поттер относится к правилам: признаёт её существование исключительно после столкновения. Вместо понимания я получил очередное упрямое заявление о том, что она справится. Ситуацию усугубил Паркер, который решил принять участие в разговоре. Если до сегодняшнего дня я считал его просто чрезмерно преданным молодым человеком, то теперь вынужден признать, что он обладает ещё и выдающимся отсутствием инстинкта самосохранения. Сообщить преподавателю, что тот оказывает давление на ученицу, — крайне смелый шаг для человека, не имеющего ни малейшего представления о предмете разговора. Особенно учитывая, что единственное давление в этой ситуации создаёт сама Спеллман, последовательно испытывая на прочность все существующие ограничения. Баллы пришлось снять исключительно ради поддержания порядка. Хотя вынужден признать, что это доставило определённое удовлетворение. Хуже оказалось другое. Стоило Паркеру сделать ещё один шаг вперёд, как Спеллман остановила его одним прикосновением к руке. И он немедленно замолчал. Никаких споров. Никаких возражений. Просто остановился. Любопытное явление. За несколько лет обучения мне не удалось добиться от неё подобного уровня послушания даже после десятков часов индивидуальной работы. Вероятно, педагогическая методика требует серьёзного пересмотра. После этого продолжать разговор стало бессмысленно. Она услышала только часть сказанного. Услышала про угрозу, про Министерство, про дополнительные занятия, но не услышала главного. Ей кажется, будто проблема заключается в конкретном поступке. На самом деле проблема заключается в уверенности, которая появилась после него.

***

Чай, который не следовало пить После исчезновения Дамблдора школа стала похожа на плохо проветренный кабинет Министерства: бумага на стенах, шёпот по углам и вездесущий запах чужой власти. Амбридж ходила по коридорам с выражением довольной жабы, которой наконец доверили пруд. Ученики притихли. Преподаватели делали вид, что расписание всё ещё имеет значение. В такой обстановке было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь из детей Дамблдора окажется перед её столом. Разумеется, первой после Поттера она решила потянуть за ниточку мисс Спеллман. Родство с директором, дополнительные занятия, устойчивый интерес к вещам, которых в министерских учебниках нет и быть не может, — слишком соблазнительный набор для человека, который путает подозрительность с умом. Я нашёл её в галерее второго этажа вместе с Паркером. Он стоял рядом с тем видом, какой бывают у юношей, уверенных, что молчаливое присутствие уже является подвигом. Серьёзный взгляд, руки в карманах, вся фигура изображает поддержку. Весьма трогательно, если забыть, что поддержки недостаточно, когда против тебя используют зелья, власть и протоколы. Я велел ему уйти. Он, конечно, решил не понять с первого раза. «Я стою в коридоре, профессор». Прекрасно. Следующим открытием, вероятно, станет мысль, что коридор всё ещё находится в школе, а школа пока не принадлежит Паркеру. Пришлось выразиться короче. Он ушёл с лицом человека, которого лишили законного права присутствовать при чужом допросе. Удивительное поколение: ещё не умеют закрывать собственные мысли, но уже готовы стоять между преподавателем и опасностью. Я не стал тратить время на объяснения. Дал ей флакон. Она узнала состав по запаху почти сразу, и это было единственным признаком, что все мои занятия не ушли в бездонную яму гриффиндорского упрямства. Не Веритасерум, не противоядие широкого действия, а узкий антисывороточный настой с лёгкой стабилизацией импульса. Достаточно, чтобы слабая принудительная примесь потеряла смысл; недостаточно, чтобы Амбридж заметила по лицу или речи. В таких вещах главное не сила состава, а точность. Хотя объяснять это розовому министерскому бедствию бесполезно: она, вероятно, считает, что любое зелье действует тем лучше, чем аккуратнее его налили в фарфоровую чашку. Мисс Спеллман выпила без вопросов. Уже прогресс. Обычно она смотрит на любой флакон так, будто намерена прежде разобрать его по молекулам, поспорить о пропорциях и только потом, возможно, признать, что жизнь дороже любопытства. На этот раз обошлось. Я сказал ей держать спину прямо и не демонстрировать ничего лишнего. Это было не наставление по этикету. Она слишком выразительна, когда пытается быть спокойной. Даже молча она иногда выглядит как человек, у которого за пазухой взрывоопасная тайна и моральное право её защищать. Амбридж не умеет думать глубоко, но умеет цепляться за дрожь в голосе. Этого было достаточно. Назвал её ходячей бомбой. Слово попало точнее, чем я рассчитывал. Она вздрогнула, едва заметно, но достаточно. Значит, где-то раньше ей уже говорили нечто похожее. Неприятно. Тем не менее полезно. Нежные формулировки в её случае превращаются в разрешение продолжать. Она должна помнить, что дело не только в её намерениях. Потом её вызвали. Малфой болтался у стены с видом мелкого чиновника, которому впервые дали запечатанный конверт и он уже вообразил себя вершителем судеб. Он сообщил ей, что её ждут у директора. Мисс Спеллман вернулась не сразу, но вернулась на ногах. Это уже ответ. Не выбежала, не сорвалась, не дала заметного магического отклика в коридоре. Значит, настой сработал, а главное — она сработала вместе с ним. Если она вышла от Амбридж целой и без немедленного вызова меня, Макгонагалл или половины Инспекционной дружины, значит, удержалась. Хорошо. Не блестяще, пока не увижу сам, но достаточно, чтобы не пришлось сегодня вытаскивать её из очередной ямы.

***

О карьерных амбициях и прочих опасных вещах Сегодня сообщил мисс Спеллман, что дополнительные занятия по зельям по пятницам прекращаются. Судя по реакции, новость оказалась неожиданной. Поразительно, насколько быстро некоторые ученики начинают воспринимать дополнительную нагрузку как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, её удивление было вызвано не самим фактом отмены, а тем, что решение принял именно я. Видимо, за последний год она успела убедить себя, что буду продолжать увеличивать объём работы до самого выпуска. Причина предельно проста: СОВ через несколько недель. Если она рассчитывает получить результаты, достаточные для дальнейшего обучения и последующего трудоустройства, ей придётся наконец вспомнить о существовании других предметов. Как ни прискорбно признавать, мир не вращается исключительно вокруг зелий, хотя после общения с некоторыми коллегами я начинаю думать, что это была бы весьма разумная система. Контроль магии я оставил без изменений. Здесь выбора нет. Можно сократить количество эссе, можно отменить дополнительные рецептуры, можно отложить работу с материалом шестого курса. Нельзя отложить проблему, которая никуда не исчезнет после экзаменов. Особенно если сама мисс Спеллман продолжает демонстрировать поразительную способность находить неприятности быстрее, чем большинство людей находят собственную спальню. Во время разговора выяснилась ещё одна любопытная деталь. Она собирается работать в Отделе тайн. Признаться, некоторое время я просто смотрел на неё, пытаясь понять, говорит ли она серьёзно. Не потому, что ей не хватит способностей. С этим как раз проблем нет. Хватает ума, хватает любопытства, хватает упорства. Иногда даже слишком хватает. Проблема заключается в другом. Невыразимцы работают с вещами, которые не прощают ошибок. Там недостаточно быть талантливым. Там недостаточно быть смелым. Там даже недостаточно быть умным. Там необходимо обладать тем, что у мисс Спеллман пока остаётся самым нестабильным элементом её характера, — дисциплиной. Она, разумеется, заявила, что справится. Я ожидал именно этого ответа. Все гриффиндорцы одинаковы в одном отношении. Они искренне уверены, что решимость способна заменить подготовку. Иногда им везёт настолько, что окружающие начинают верить в эту теорию вместе с ними. Затем происходит катастрофа, и выясняется, что законы природы всё-таки существуют. Однако в её случае ситуация сложнее. Будь она обычной ученицей, я бы ограничился замечанием и забыл об этом разговоре через пять минут. Но мисс Спеллман уже давно перестала быть обычной ученицей. Слишком много времени потрачено на её обучение. Слишком много усилий ушло на то, чтобы она научилась хотя бы замечать собственные пределы. И именно поэтому меня совершенно не радует перспектива увидеть её через несколько лет в отделе, где любая ошибка может стоить значительно дороже испорченного котла. Отдельно стоит отметить, что за последние месяцы она всё-таки изменилась. Раньше подобный разговор неминуемо превратился бы в спор. Она начала бы доказывать свою правоту, искать исключения из правил или приводить очередной пример человека, который нарушал все рекомендации и всё равно добился успеха. Сегодня этого не произошло. Она выслушала. Возразила только там, где действительно считала нужным. Даже признала необходимость сосредоточиться на экзаменах. Для большинства преподавателей подобное поведение показалось бы нормальным. Для мисс Спеллман это почти революция. Разумеется, полностью расслабляться не приходится. В конце разговора я посоветовал ей не привлекать к себе лишнего внимания. Совет был дан скорее по привычке, чем в расчёте на результат. Последний год убедительно доказал, что мисс Спеллман обладает редким талантом оказываться в центре событий независимо от собственных намерений. Поттер хотя бы сознательно движется навстречу неприятностям. С ним всё понятно. Спеллман же способна просто выйти в коридор и через полчаса оказаться втянутой в конфликт с Министерством, очередную школьную катастрофу или чей-нибудь грандиозный план спасения мира. Пожалуй, именно это беспокоит меня больше всего. Не экзамены. Не профессия. Даже не её магия. Магию можно контролировать. Знания можно получить. Навыки можно отработать. Гораздо сложнее бороться с убеждённостью, что любое чужое несчастье автоматически становится её проблемой. Пока эта привычка остаётся при ней, никакая стабильность не будет полной. Впрочем, сначала ей нужно пережить СОВ. Для начала хватит и этой задачи.

***

О пользе экзаменов и прочих заблуждений Сезон СОВ в очередной раз подтверждает мою давнюю теорию: большинство учеников способны довести себя до нервного истощения значительно быстрее, чем до знаний. Замок заполнен существами, которые либо судорожно перечитывают конспекты, либо уже убедили себя в собственном провале. Практический экзамен по зельям прошёл ожидаемо. Значительная часть пятикурсников продемонстрировала весьма творческое отношение к рецептам. Некоторые, очевидно, считают инструкции чем-то вроде рекомендаций. Всегда любопытно наблюдать за тем, как человек, получивший подробный алгоритм действий, приходит к выводу, что способен улучшить его собственными силами. Результат обычно пахнет гарью, некомпетентностью и дополнительной работой для мадам Помфри. На этом фоне мисс Спеллман представляет собой совершенно иной источник раздражения. Есть ученики, которые не знают материал. Есть ученики, которые знают его плохо. Есть ученики, которые знают достаточно, но начинают паниковать под давлением. И есть мисс Спеллман, которая имеет неприятную привычку знать ответ ещё до того, как вопрос полностью прозвучит. Сегодня один из экзаменаторов решил уточнить свойства нестабильных настоев при температурных колебаниях. Вполне разумный вопрос. Спеллман ответила немедленно, перечислила основные эффекты, побочные реакции, временные интервалы и, разумеется, на этом не остановилась. Никто не просил её добавлять замечания о поведении остаточных примесей при изменении влажности воздуха. Она сделала это исключительно потому, что могла. Особенно показательна была реакция комиссии. Один из экзаменаторов посмотрел на меня с выражением человека, который только что обнаружил в школьной программе нечто неожиданное. Затем последовало осторожное замечание о том, что вопросы, вероятно, выходят за рамки стандартного уровня. Удивительно наблюдать подобное беспокойство у людей, которые сами много лет занимаются оценкой знаний. Складывается впечатление, что некоторые взрослые пугаются способных учеников значительно сильнее, чем сами ученики экзаменов. Что касается самой Спеллман, то её реакция осталась предсказуемо отсутствующей. Любой другой пятикурсник после подобного экзамена выглядел бы довольным, гордым или хотя бы испытывал облегчение. Она просто закончила работу и отошла от стола так, словно речь шла о рядовом домашнем задании. Иногда мне кажется, что за последние месяцы она настолько привыкла решать реальные проблемы, что обычные школьные экзамены перестали восприниматься ею как событие. Впрочем, подобное спокойствие обманчиво. Люди постоянно принимают отсутствие внешней паники за устойчивость характера. Практика показывает обратное. Намного опаснее не тот, кто нервничает из-за экзамена, а тот, кто месяцами живёт под давлением и однажды решает, что привык. Именно поэтому мисс Спеллман продолжает вызывать у меня значительно больше беспокойства, чем ей кажется. Разумеется, объяснять это бесполезно. Любое предупреждение она воспринимает как попытку ограничить её свободу действий. Любое ограничение рассматривает как вызов. А любой вызов почему-то считает необходимым принять. С другой стороны, её желание стать Невыразимцем начинает выглядеть всё более логичным. Отдел тайн всегда привлекал людей с сомнительным инстинктом самосохранения, чрезмерным любопытством и способностью добровольно усложнять себе жизнь. По этим критериям мисс Спеллман проходит отбор уже сейчас. Остаётся надеяться, что к моменту окончания школы она научится отличать смелость от стремления регулярно оказываться в центре очередной катастрофы. Хотя, учитывая накопленный опыт наблюдений, делать подобные прогнозы было бы слишком оптимистично.

***

Амбридж и прочие стихийные бедствия Амбридж продолжает убеждать окружающих, что обладает выдающимся интеллектом. Сегодня она едва не дошла до применения Непростительного заклятия в школьном кабинете, что, вероятно, в её понимании относится к эффективным педагогическим методам. Когда я вошёл, помещение выглядело именно так, как обычно выглядит любое место после появления Поттера. Половина учеников была задержана силой, вторая половина находилась на грани открытого бунта, а сама Амбридж наслаждалась происходящим с выражением человека, получившего в личное распоряжение небольшой пыточный подвал. Поттер выглядел так, словно уже успел наговорить лишнего. Уизли был готов броситься на любого, кто окажется ближе остальных. Долгопупс старательно изображал храбрость. Мисс Грейнджер, как обычно, оставалась единственным человеком в комнате, пытавшимся думать. Спеллман молчала. Именно это насторожило меня сильнее всего. За последние годы я успел убедиться, что её молчание редко означает спокойствие. Обычно оно означает обратное. Она стояла слишком неподвижно, не сводя взгляда с Амбридж. Лицо было совершенно бесстрастным. Настолько бесстрастным, что становилось очевидно: это требует значительных усилий. Разумеется, Амбридж ничего не заметила. Наблюдательность никогда не входила в число её достоинств. Зато я заметил треснувшую тарелку на стене. Затем ещё одну. После этого необходимость напоминать некоторым студентам о самоконтроле стала очевидной. К счастью, намёк был понят правильно. Не уверен, что сама Амбридж поняла хоть слово. Она была слишком занята обсуждением сыворотки правды, полномочий Министерства и собственных достоинств. Последняя тема интересует её особенно сильно. Затем Поттер решил сообщить мне некую информацию. Как обычно, максимально бессмысленным способом. Иногда я задаюсь вопросом, существует ли у него врождённая неспособность произносить важные вещи прямо. Однако кое-что полезное я всё же получил. Не от Поттера. От реакции окружающих. Спеллман побледнела. Всего на мгновение. Достаточно. Некоторые вещи становятся понятны без объяснений. Разумеется, я никак этого не показал. Демонстрировать понимание в присутствии Амбридж — занятие для людей с суицидальными наклонностями. После этого я покинул кабинет. Уходя, я ещё раз напомнил о самоконтроле. В основном для одной конкретной студентки. Впрочем, при желании этот совет можно было адресовать половине присутствующих. Особенно мистеру Паркеру. Должен признать, за последние месяцы он превратился в отдельный источник раздражения. Юноша обладает редким даром смотреть на меня так, словно именно я являюсь причиной всех мировых катастроф. Если завтра Запретный лес уйдёт под землю, уверен, виноватым окажусь тоже я. Что касается Амбридж, то она отправилась искать мифическое оружие Поттера с выражением человека, уверенного в собственном триумфе. Опыт показывает, что именно после таких выражений лица обычно начинаются настоящие неприятности.

***

О неприятных открытиях Я привык к тому, что мисс Спеллман воспринимает прямые запреты как приглашение проверить прочность собственной головы. Это не делает её уникальной; Гриффиндор десятилетиями поставляет миру людей, которые путают храбрость с неспособностью вовремя остановиться. Разница лишь в том, что у большинства таких людей при срыве максимум разбивается нос или гордость, а у неё — стены, камень, вода, огонь и всё, что имело несчастье оказаться поблизости. Сегодня она снова доказала, что если существует место, где взрослая магия, Пожиратели смерти, недоумие Поттера и ведомственная тупость Министерства могут сложиться в одну катастрофу, она непременно найдёт дорогу именно туда. Не потому, что хочет умереть. Это было бы слишком просто и, пожалуй, слишком честно. Она просто каждый раз выбирает действие раньше, чем успевает задать себе единственный полезный вопрос: кто будет вытаскивать её, если расчёт окажется неверным. Я нашёл её среди обломков. Люпин стоял рядом, положив руки ей на плечи с тем выражением, которое у него появляется, когда он пытается одновременно успокоить ребёнка, удержать взрослого от глупости и скрыть, что сам едва держится. Очень благородно. Очень по-гриффиндорски. Совершенно бесполезно. Она стояла перед ним бледная, в пыли, с чужой кровью на руках и лицом человека, который только что понял, что легенды о собственной выдержке сильно преувеличены. Когда я подошёл, она сделала полшага назад и почти спряталась за Люпина. Не спорила. Не огрызалась. Не подняла подбородок с этим невыносимым видом «я всё контролирую, профессор». Спряталась. От меня. Это оказалось неприятнее, чем следовало бы. Я видел, как на меня смотрят с ненавистью, страхом, презрением, подозрением и всеми возможными смесями этих чувств; ничего нового. Но видеть это на её лице после того, как я три года пытался втолковать ей разницу между контролем и самоубийственной импровизацией, было исключительно неудачным завершением вечера. Я сказал Люпину отойти. Он, разумеется, счёл нужным на секунду изобразить защитника. Удивительное качество: люди, которые не могут остановить проблему, очень любят стоять между проблемой и тем, кто ещё способен что-то сделать. Мне пришлось спросить её, ранена ли она. Обычный вопрос, который, судя по её лицу, прозвучал для неё как заклинание неизвестного происхождения. Она ответила не сразу. Голос сорвался. Глаза были слишком большими, слишком светлыми на этом грязном, усталом лице, и в них всё ещё стоял страх: не перед Пожирателем, не перед Министерством, не перед Мунго. Перед тем, что я сейчас произнесу. Перед приговором, которого она ожидала от меня гораздо увереннее, чем от любого чиновника. Я перешёл на «ты» раньше, чем успел решить, что делаю. В этом и состояла главная ошибка. Не в том, что я увёл её из зала до того, как кто-нибудь из особенно проницательных взрослых решил устроить совещание над её головой. Ошибка была в этом коротком, почти незаметном нарушении дистанции. Она услышала. Конечно, услышала. Спеллман может не замечать собственных ожогов, крови на рукаве и того факта, что колени у неё подгибаются, но изменение обращения заметит мгновенно. В её состоянии это было даже жестоко: дать ей не выговор, а подтверждение, что произошло нечто достаточно серьёзное, чтобы привычные правила сдвинулись. Я спросил, может ли она идти. Она кивнула так, будто от ответа зависело, признают ли её опасной. В кабинете ситуация не улучшилась. Ожог был достаточно серьёзным, чтобы причинять боль при каждом движении руки. Разумеется, на вопрос больно ли ей, последовал отрицательный ответ. Гриффиндорцы обладают поразительным талантом отрицать очевидное. Поттер бросается на драконов, Уизли идёт на гигантских пауков, а Спеллман смотрит на собственную обожжённую руку и сообщает, что всё в порядке. Возможно, это обязательный предмет на факультете. Потом она заявила, что никого не убила. Именно так. Как будто это автоматически превращает произошедшее в разумное и взвешенное решение. Логика, достойная отдельного исследования. Замок устоял, количество погибших осталось приемлемым, следовательно всё прошло успешно. Неудивительно, что они так хорошо понимают Поттера. Хуже стало позже. Она спросила, хотел ли я, чтобы она ничего не делала. На подобные вопросы не существует правильных ответов. Потому что правда слишком проста и слишком неудобна. Я хотел, чтобы она осталась жива. Именно это и сказал. И практически сразу пожалел. Потому что после этих слов она посмотрела на меня иначе. Без страха. А это куда опаснее любых обвинений. В конце разговора она вновь заговорила о Мунго, об изоляции, о том, что ей не верят. И тогда стало окончательно ясно: больше всего её напугали не Пожиратели, не разрушения и даже не собственный срыв. Её напугала мысль, что я могу решить, будто она безнадёжна. Поразительно нелепое предположение. Если бы я собирался отказаться от неё после первого серьёзного провала, мы бы не пережили даже четвёртый курс. Самое раздражающее заключается в том, что я прекрасно знаю, чем всё закончится. Она не станет осторожнее. Не перестанет вмешиваться. Не научится держаться подальше от неприятностей. Через несколько месяцев или лет она снова окажется именно там, где происходят самые опасные события. Вопрос никогда не заключался в том, сможет ли она измениться. Вопрос в том, сумеет ли она после очередной катастрофы вернуться обратно живой. Именно поэтому я сказал ей думать прежде, чем бросаться спасать мир. И именно поэтому не поверил ни единому слову, когда она попыталась сделать вид, будто действительно собирается прислушаться к этому совету. Иногда мне кажется, что единственное заклинание, которому Спеллман научилась в совершенстве, — это способность сокращать мне жизнь.

***

О воскресном спокойствии и прочих формах издевательства Воскресенье после экзаменов в Хогвартсе обычно обладает редким качеством: школа на несколько часов делает вид, что является учебным заведением, а не плохо замаскированным преддверием катастрофы. Ученики расползаются по лужайкам, изображают заслуженный отдых, шумят под окнами так, будто СОВ были величайшим испытанием в истории магического мира, и с одинаковым энтузиазмом забывают всё, чему их пытались научить. Разумеется, именно в такой день Поттер и Спеллман сочли необходимым бродить по замку с видом людей, которых ещё не добило только упрямство. Поттер — с традиционным выражением лица «мир рухнул, но я всё равно пойду куда-нибудь один». Спеллман — бледная, исцарапанная, в пыльном свитере и с той утомительной прямой спиной, которой она обычно пытается доказать, что тело не имеет права предъявлять претензии владельцу. Если бы гриффиндорцам выдавали очки за отрицание очевидного, Кубок школы пришлось бы приклеить к их столу навсегда. Я застал их в коридоре с Малфоем и его неизменным декоративным приложением. Драко, к несчастью, унаследовал от отца не только цвет волос, но и отвратительную привычку произносить угрозы так, будто он уже стоит на победном пьедестале. Он назвал её стихийным бедствием. В сущности, не самое неточное определение, но произносить его в её присутствии после Министерства — уровень самоубийственного таланта, достойный отдельного упоминания. Поттер, естественно, немедленно напрягся и полез защищать, потому что иначе у него, вероятно, останавливается кровообращение. Спеллман же не взорвалась, что уже можно занести в список маловероятных событий месяца. Она стояла ровно, слишком ровно, и отвечала Малфою тем спокойным тоном, после которого умные люди обычно отступают. Малфой к умным людям относится нерегулярно, поэтому продолжил. Самым любопытным оказалось не то, что она упомянула Люциуса. Это было ожидаемо; уязвимое место у Малфоя настолько очевидно, что не попасть в него можно только из милосердия, а милосердие после всего случившегося, видимо, временно покинуло мисс Спеллман. Любопытным было другое: она не сорвалась. В голосе была сталь, в глазах — усталость, в лице — бледность человека, которому следовало бы лежать, а не вести словесные дуэли в коридорах, но магия не пошла наружу. Не треснули окна, не дрогнул камень, не вспыхнули факелы. Прогресс. Неприятно признавать, но прогресс. Поттер выхватил палочку первым, что никого не удивило. Спеллман сделала то же почти одновременно, но без того идиотского рывка, который обычно предшествует школьным дуэлям. Контроль был. Неполный, хрупкий, держался на честном слове и остатках сил, но был. Пришлось вмешаться, пока Малфой не решил проверить, насколько быстро после Министерства человек способен снова оказаться в больничном крыле. Поттер, как всегда, попытался объяснить ситуацию так, будто это суд, а он назначен главным свидетелем обвинения. Малфой молчал с видом оскорблённой невинности, что выглядело бы убедительнее, не будь у него лица человека, которому только что наступили на любимую родословную. Спеллман уже убрала палочку. Я посмотрел на неё, она выдержала взгляд. На секунду. Достаточно, чтобы я понял: слышит, держится, не просит помощи и не собирается падать. Отвратительно знакомый набор. Я велел им разойтись и добавил ей, что не стоит демонстрировать силу при каждом удобном случае. Формально замечание. Фактически — напоминание. Надеюсь, она поняла разницу. Хотя надеяться на благоразумие Спеллман после всего пережитого — занятие для людей с избытком свободного времени и недостатком опыта. Малфой, уходя, бросил очередное «это не конец». Слова, достойные дешёвой пьесы и семейного герба, который слишком долго полировали. Спеллман ответила про его отца достаточно спокойно, чтобы это прозвучало почти неприлично. В другой ситуации я снял бы баллы за провокацию. Сегодня ограничился тем, что не стал этого делать. Пусть считает это редким проявлением педагогического такта. Или не считает вовсе, что предпочтительнее. Позже я услышал, что Макгонагалл начислила им очки. Много очков. До неприличия много. Полсотни Поттеру, полсотни Грейнджер, Уизли, Долгопупсу, Спеллман, Паркеру, Лавгуд. Минерва, едва вставшая после Мунго, решила, очевидно, компенсировать год правления розовой жабы одним ударом по таблице факультетов. Признаться, её вкус к драматическим жестам после выздоровления не улучшился. Хотя в одном она права: храбрость у них была. Не ум, не дисциплина, не инстинкт самосохранения — Мерлин избави, — но храбрость. К сожалению, именно это качество чаще всего и оставляет взрослых преподавателей сидеть ночами над окровавленными салфетками и целебными составами, пока герои спят или делают вид, что спят. Паркера я видел за обедом. Он не смотрел на неё. Слишком старательно не смотрел, что выглядело громче любого скандала. Юноша, кажется, наконец обнаружил, что влюблённость в красивую, умную и упрямую девушку с нестабильной стихийной магией имеет недостатки, особенно когда эта девушка в бою выглядит не как фарфоровая героиня из романтических фантазий, а как человек, способный переломать зал вместе с противниками и собой. Очень трогательный момент взросления. Надеюсь, переживёт без попыток объяснить мне, как следует заботиться о ней. Я уже получил достаточно подобных представлений.