Дикая магия

Июль Поместье Дамблдора оказалось именно таким, каким я его помнил: слишком большим для одного человека, слишком тихим для нормальной жизни и достаточно пустым, чтобы через неделю начать действовать на нервы. Альбус отсутствовал большую часть месяца, оставив после себя дом, домовиков и внучку, которую, по его мнению, можно было успокоить письмом длиной в три строчки. Полагаю, это одна из тех особенностей его характера, которую окружающие почему-то называют мудростью. Спеллман переносила это хуже, чем старалась показать. Не драматизировала, не устраивала сцен и не жаловалась, что, пожалуй, беспокоило больше. Люди её возраста обычно шумят, когда им плохо. Она, напротив, затихала. К концу первой недели стало очевидно, что спит она меньше необходимого, а тренируется больше. Превосходное сочетание для человека, чья магия и без того имеет неприятную привычку реагировать на эмоциональное состояние быстрее, чем на здравый смысл. На первом занятии она едва не подняла половину пыли с площадки к потолку, потому что решила заменить контроль усилием. Пришлось напомнить ей старую истину: если для выполнения простейшего упражнения требуется столько энергии, значит упражнение выполнено плохо. К моему удивлению, спорить она не стала. Это насторожило меня значительно сильнее самой ошибки. За последние годы я успел убедиться в одной закономерности. Когда мисс Спеллман начинает молча соглашаться с замечаниями, проблема обычно находится не в занятии.

***

Август Иногда мне кажется, что Альбус сознательно коллекционирует проблемы. Иначе объяснить происходящее я не способен. Большинство волшебников, обнаружив на собственной руке смертельное проклятие древнего артефакта, испытали бы хотя бы кратковременное сожаление. Альбус испытал исследовательский интерес. Именно поэтому значительную часть июля я провёл не только наблюдая за восстановлением контроля у одной чрезвычайно упрямой ученицы, но и удерживая проклятие, которое давно должно было убить директора Хогвартса. Самого Альбуса происходящее беспокоило меньше всех присутствующих. Он исчезал на недели, возвращался с таким видом, будто смертный приговор является не более чем досадной пометкой в ежедневнике, выслушивал мои замечания с вежливым вниманием и продолжал заниматься своими делами. Иногда я начинал понимать, почему Тёмный Лорд считает себя самым терпеливым человеком в Британии. Нора не стала менее шумной за те несколько недель, что я был вынужден регулярно там появляться. Если уж на то пошло, присутствие Поттера, Уизли, Грейнджер и Спеллман под одной крышей превратило этот дом в своеобразную форму коллективного наказания. Иногда мне кажется, что Министерству стоило не отправлять нарушителей в Азкабан, а просто селить их здесь на месяц. Большинство призналось бы во всём уже через неделю. Когда я поднялся на второй этаж, обсуждали меня. Это тоже не стало неожиданностью. Поттер выражал искреннее недовольство тем фактом, что после событий в Министерстве кто-то всё ещё считает необходимым следить за состоянием Спеллман. Его возмущение выглядело почти трогательно. Особенно если учитывать, что именно благодаря его выдающимся организаторским способностям половина присутствующих там подростков едва не пополнила список жертв той ночи. Сама Спеллман выглядела лучше. Не хорошо — лучше. Разница существенная. Исчезла болезненная серость лица, которая сопровождала её весь июнь, стабилизировался магический фон, выровнялся пульс. Она по-прежнему спала меньше необходимого и по-прежнему пыталась делать вид, что это не имеет значения, однако катастрофой ситуация больше не выглядела. Для человека, который месяц назад был в шаге от полноценного срыва, результат можно было считать почти удовлетворительным.

***

Неделю назад я забрал у Спеллман её расчёты для лавки Уизли, рассчитывая потратить вечер на поиск очевидных ошибок, однако вместо этого обнаружил проблему значительно хуже. Девочка начала думать как зельевар. Разумеется, опыта ей по-прежнему не хватает. В нескольких местах она создала потенциально нестабильные цепочки, в одном случае едва не заложила накопительный эффект, который через несколько недель привёл бы к весьма неприятным последствиям, однако сам подход заставил меня потратить значительно больше времени, чем я намеревался. Некоторые решения были ошибочными. Некоторые — спорными. Одно или два оказались настолько разумными, что вызвали вполне естественное раздражение. Мне совершенно не нравится обнаруживать подобные вещи в работе шестнадцатилетней ученицы. Сам разбор прошёл ожидаемо. Она спорила. Уже не так безрассудно, как раньше, и именно это беспокоит больше всего. Спеллман постепенно избавляется от привычки бросаться на любую критику и начинает анализировать возражения. К сожалению, вместе с этим она начинает замечать вещи, которые предпочла бы не замечать. За последние месяцы я несколько раз ловил её на слишком внимательном наблюдении. Раньше подобные взгляды можно было списать на обычную подростковую привязанность к преподавателю, явление неприятное, но распространённое. Теперь подобное объяснение кажется недостаточным. Возраст делает людей опаснее. Особенно умных людей. Ситуация осложняется ещё и тем, что я сам слишком хорошо вижу происходящее. Игнорировать очевидное становится всё труднее. Она ждёт занятий. Замечает изменения в моём настроении. Следит за состоянием лучше, чем считает нужным демонстрировать. Сегодняшний разговор окончательно подтвердил то, что я предпочитал считать собственным воображением. Вопросы были сформулированы достаточно осторожно, чтобы сохранить возможность отступления, но смысл оставался очевидным. Она пытается понять, где заканчивается дистанция преподавателя и начинается всё остальное. К счастью, ответ на этот вопрос не имеет значения. Существуют границы, которые не обсуждаются. Нравятся они кому-либо или нет. Проблема заключается в том, что время постепенно превращает теоретические рассуждения в практические. Ещё год назад подобная ситуация выглядела абсурдной. Сейчас она выглядит неудобной. Через год станет опасной. Особенно если учитывать обстоятельства, о которых сама Спеллман не имеет ни малейшего представления. Альбус продолжает играть роль человека, у которого впереди достаточно времени, однако проклятие на его руке не интересуется театральными представлениями. Я трачу всё больше сил на то, чтобы удерживать его развитие, и всё меньше верю в долгосрочный результат. Он строит планы на учебный год, обсуждает Орден, Министерство и мальчишку Поттера с привычным оптимизмом, а я всё чаще ловлю себя на том, что мысленно считаю оставшиеся месяцы. Возможно именно поэтому меня раздражают разговоры о будущем. Людям свойственно строить планы, когда они уверены, что успеют их реализовать. Сегодня во время контроля магии я окончательно убедился в том, насколько быстро она развивается. После Министерства я ожидал месяцев восстановления, нестабильности, необходимости заново собирать дисциплину по кускам. Вместо этого получил обратный результат. Сила стала послушнее. Реакции — быстрее. Удержание сложных конструкций требует от неё значительно меньше усилий. Она по-прежнему склонна ускоряться там, где требуется терпение, но это уже техническая проблема, а не вопрос контроля. Любой другой преподаватель счёл бы подобные результаты поводом для гордости. Лично я вижу лишь увеличение потенциального ущерба в случае ошибки. Самое неприятное заключается в другом. Всё чаще замечаю, что оцениваю её успехи не как преподаватель. Меня беспокоит не только результат, но и цена, которую она за него платит. Недостаток сна. Перегрузка. Очередные авантюры с близнецами Уизли. Квиддич. Бесконечная привычка брать на себя больше, чем способен вынести нормальный человек. Подобная озабоченность не входит в мои должностные обязанности и вызывает вполне закономерное раздражение. К сожалению, осознание проблемы ещё никогда не гарантировало её исчезновения.

***

Я допустил ошибку. Хуже всего не сам поступок. Хуже всего то, что я прекрасно понимал происходящее задолго до того, как это произошло. Обычно люди любят оправдываться внезапностью, обстоятельствами, эмоциями, минутной слабостью. У меня нет подобной роскоши. Я видел направление событий месяцами. Видел каждый лишний взгляд, каждую паузу, каждую попытку задать вопрос, который формально касался занятий и не имел к ним никакого отношения. Видел и продолжал убеждать себя, что достаточно сохранять дистанцию, чтобы проблема решилась самостоятельно. Поразительно глупая стратегия для человека, который считает себя разумным. Особенно неприятно осознавать, что в решающий момент инициатором произошедшего была вовсе не она. Спеллман не застала меня врасплох. Не загнала в ловушку. Не вынудила сделать что-либо против воли. В конечном итоге выбор сделал я сам. Всего одно движение, одна секунда отсутствия самоконтроля, и граница, которую следовало охранять лучше любой крепости, перестала существовать. Самое отвратительное заключается в том, что я не жалею о самом поцелуе. Если бы жалел, всё было бы значительно проще. Можно было бы списать случившееся на усталость, давление, последствия последних месяцев или любое другое удобное объяснение. Вместо этого приходится иметь дело с правдой. Правда же состоит в том, что я остановился не потому, что не хотел продолжения. Я остановился именно потому, что хотел. С возрастом человек начинает ненавидеть собственную честность. Молодые считают самообман слабостью. Они ещё не понимают, насколько полезной бывает способность лгать самому себе. Иногда она позволяет сохранить рассудок. Иногда — удержаться от поступков, последствия которых будут разрушительными для всех участников. Я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются истории, в которых взрослый человек начинает убеждать себя, что способен контролировать подобную ситуацию. Контроль существует ровно до первого нарушения границы. После этого остаётся только вопрос скорости дальнейшего падения. Вероятно, именно поэтому я сразу прекратил занятия в Норе. Не потому, что испугался её реакции. Реакция была именно такой, какой и должна была быть. Не потому, что опасался разоблачения. При достаточной осторожности эту проблему можно было бы решить. И уж точно не потому, что внезапно вспомнил о правилах. О правилах я помнил и до этого. Я прекратил всё потому, что впервые за долгое время увидел ситуацию без привычных оправданий. До этого момента можно было делать вид, что происходящее существует лишь в области недосказанностей и предположений. После — уже нельзя. Теперь мне остаётся лишь надеяться, что сентябрь действительно вернёт вещи на их законные места. Хотя опыт подсказывает обратное. Некоторые решения невозможно отменить. Некоторые слова невозможно забрать назад. И некоторые поцелуи оказываются значительно большей проблемой, чем любая тёмная магия, с которой мне приходилось иметь дело за последние двадцать лет.

***

Иногда мне кажется, что последние месяцы являются своеобразным экспериментом на тему того, какое количество проблем способен одновременно выдержать один человек прежде, чем окончательно потеряет способность удивляться. Ещё весной подобная ситуация показалась бы мне нелепой. Теперь она стала повседневностью. Альбус медленно умирает от проклятия, которое удалось лишь замедлить. Каждый раз, когда я вижу его почерневшую руку, мне напоминают о сроке, который невозможно отменить. Затем появился Драко со своим заданием, которое изначально было задумано не как миссия, а как казнь. Затем Нарцисса Малфой пришла просить помощи. Затем Беллатриса пришла проверять, не предал ли я Тёмного Лорда. Затем был Непреложный Обет, после которого будущего осталось значительно меньше, чем прежде. Сейчас ситуация предельно проста: либо Драко каким-то невероятным образом выполнит приказ, либо это придётся сделать мне. Всё остальное — детали. На этом фоне особенно раздражает тот факт, что собственный разум упорно возвращается к вещам, которые должны были потерять значение. Было бы значительно удобнее считать произошедшее в Норе минутной слабостью. Подобное объяснение позволило бы забыть о нём и двигаться дальше. К сожалению, проблема заключается именно в том, что это не было слабостью. Слабость сопровождается сожалением. Здесь его нет. Есть понимание, что происходящее недопустимо, неразумно и опасно, но понимание и сожаление — разные вещи. Я слишком давно живу на свете, чтобы путать эти понятия. Вероятно, всё началось значительно раньше, чем я готов был признать. Сначала дополнительные занятия казались исключительно необходимостью. Затем появилась привычка следить за её состоянием между уроками. Затем раздражение, когда она игнорировала ограничения. Затем желание вмешиваться ещё до того, как проблема становилась очевидной. Теперь, оглядываясь назад, я вижу последовательность достаточно ясно. Вопрос лишь в том, почему предпочёл заметить её так поздно. Возможно, потому что признание проблемы автоматически требует её решения, а некоторые решения не нравятся даже тогда, когда являются единственно правильными. Сегодня вечером у ворот я снова убедился, что она замечает значительно больше, чем следовало бы. Поттер был занят привычной ненавистью, подозрениями и собственной исключительностью. Спеллман наблюдала. Именно поэтому ей хватило нескольких секунд, чтобы понять то, что остальные не замечают месяцами. Благодарность пришлось заменить взысканием. Снятые очки выглядят значительно безопаснее благодарности. Особенно сейчас. Особенно после того, что произошло несколько дней назад. Она поняла это. К сожалению. Иногда мне кажется, что будь она менее проницательной, ситуация давно решилась бы сама собой. Впрочем, размышления не меняют фактов. Впереди учебный год. Дамблдор продолжает готовиться к собственной смерти с тем раздражающим спокойствием, которое всегда выводило меня из себя. Драко продолжает движение к неизбежной катастрофе. Тёмный Лорд становится всё сильнее. Мне предстоит сохранять доверие обеих сторон достаточно долго, чтобы выполнить свою часть плана. На фоне всего этого любые личные желания выглядят не просто неуместными, а откровенно нелепыми. Возможно, именно поэтому избавиться от них оказывается настолько трудно. Человек значительно легче отказывается от того, что ему безразлично.

***

Ещё один учебный год. Иногда мне кажется, что Хогвартс существует в каком-то отдельном мире. За пределами замка люди исчезают, Министерство судорожно пытается делать вид, что контролирует ситуацию, Тёмный Лорд собирает сторонников, а здесь дети спорят о квиддиче и результатах экзаменов. Возможно, именно поэтому замок до сих пор стоит. Любой здравомыслящий человек давно бы сбежал. Альбус сегодня решил продемонстрировать свою руку всей школе. Блестящая идея. По залу поползли шёпоты ещё до того, как он успел открыть рот. Даже первокурсники способны заметить разницу между живой рукой и той мерзостью, которую мне приходится удерживать от дальнейшего распространения уже несколько месяцев. Они видят почерневшую кожу. Они не видят, сколько часов я провёл над котлом, чтобы эта почерневшая кожа не добралась до сердца. И слава Мерлину. Мне совершенно не нужны сотни любопытных идиотов, пытающихся разгадать то, что их не касается. Разумеется, Спеллман тоже заметила. Хуже того — начала складывать куски мозаики. Летние перчатки Альбуса. Его внезапное исчезновение. Теперь рука. Этого следовало ожидать. Девочка слишком наблюдательна для собственного спокойствия. Любопытство ещё никого не доводило до добра. Особенно в этом году. Этот год вообще обещает стать образцом дурных решений. Драко сидел за слизеринским столом и старательно изображал уверенность. Если бы окружающие обладали хотя бы зачатками наблюдательности, они бы заметили, что выглядит он не как победитель, а как человек, которому подписали смертный приговор и забыли сообщить подробности. Впрочем, большинство людей замечает только то, что хочет видеть. Тёмный Лорд назвал задание честью. Беллатриса считает его слабаком. Нарцисса боится каждого нового дня. Альбус надеется его спасти. А я связан Непреложным обетом и прекрасно понимаю, чем всё закончится, если мальчишка потерпит неудачу. Удивительно, как мало людей способны оценить всю прелесть ситуации. Особенно я. Объявление о Защите от Тёмных искусств вызвало ожидаемый переполох. Когда-то я хотел эту должность настолько сильно, что готов был спорить с Альбусом по несколько часов подряд. Забавно, насколько бесполезными становятся старые мечты, когда появляется перспектива пережить войну. Несколько лет назад я бы считал сегодняшний день победой. Сейчас это просто ещё одна обязанность. Ещё одна маска. Ещё одна роль. Поттер, разумеется, оказался Поттером. Даже не видя его лица, я мог предсказать реакцию дословно. Если однажды выяснится, что причиной конца света являюсь не я, мальчик, вероятно, будет разочарован. В некотором смысле его ненависть даже удобна. Она постоянна. Она предсказуема. В отличие от всего остального. Куда больше меня беспокоит собственная способность замечать взгляды определённых людей в другом конце зала. Некоторые ошибки начинаются не с поступков. С взглядов. С лишней секунды внимания. С привычки искать кого-то глазами среди толпы. В обычный год это было бы достаточно глупо. В год, когда мне предстоит удерживать на плаву Малфоя, выполнять обещание Нарциссе, помогать Альбусу готовить собственную смерть и одновременно изображать нормального преподавателя, это становится непозволительной роскошью. Иногда мне кажется, что окружающие считают меня невероятно хладнокровным человеком. Если бы они знали, сколько усилий требуется просто для того, чтобы сидеть за преподавательским столом и делать вид, что всё находится под контролем. Особенно когда прекрасно знаешь, что это давно не так.

***

Первый урок Защиты от Тёмных искусств оказался именно таким, каким я его и ожидал. Половина класса переоценивает собственные способности, вторая половина недооценивает объём работы, который их ждёт. Несколько человек действительно слушали. Остальные были заняты собой. Ничего нового. Разве что теперь мне приходится наблюдать это не из подземелья за котлами, а из кабинета, который я когда-то так хотел получить. Забавно, насколько быстро мечта превращается в обычную работу. Годы ожидания, интриг, разговоров с Альбусом — и вот я стою перед шестым курсом и объясняю очевидные вещи людям, которые считают себя почти взрослыми. Возможно, именно в этом и заключается главная шутка жизни. Поттер, разумеется, не изменился. Если бы ему предложили провести хотя бы один день без конфликта со мной, он, вероятно, решил бы, что это ловушка. Иногда я задаюсь вопросом, что сильнее: его талант создавать проблемы или его талант находить меня в центре этих проблем. Судя по сегодняшнему уроку, оба качества продолжают успешно развиваться. Его щит был хорош. Лучше, чем большинство присутствующих способны продемонстрировать даже после нескольких месяцев практики. И именно это раздражает сильнее всего. Он действительно многому научился за последний год. Настолько, что периодически начинает напоминать собственного отца.Удивительно, как два совершенно разных человека могут обладать одной и той же способностью выводить меня из себя. Но Поттер сегодня был не главной проблемой. Главная проблема сидела несколькими рядами левее и слишком внимательно наблюдала за каждым моим движением. Я заметил это ещё до начала урока. Заметил в тот момент, когда она вошла в кабинет и автоматически начала искать меня взглядом. Человек может не заметить внимание. Может не заметить симпатию. Может не заметить интерес. Но отсутствие всего этого замечает мгновенно. Особенно если раньше оно было. Я видел раздражение. Видел вопрос. Видел попытки понять, что изменилось. Ничего не изменилось. Именно в этом и заключается проблема. Если бы что-то изменилось, всё было бы значительно проще. Но изменилось только количество людей, способных пострадать от одной ошибки. Альбус умирает. Малфой получил задание. Тёмный Лорд становится сильнее. Я связан Непреложным обетом. И на этом фоне меньше всего мне нужна ещё одна причина потерять способность мыслить рационально. Что особенно неприятно — она хорошо работала. Лучше многих. Намного лучше многих. Невербальная защита далась ей быстрее большинства шестикурсников. Я остановился рядом ровно настолько, насколько было необходимо для оценки результата, и ушёл дальше. Ни комментариев. Ни похвалы. Ни замечаний. Именно так должен вести себя преподаватель. Именно так я и вёл себя большую часть своей жизни. И всё же сегодня это потребовало значительно больше усилий, чем должно было. Вероятно, это хороший знак. Значит, решение правильное. Неприятное. Раздражающее. Но правильное. Остаётся надеяться, что через несколько недель это станет привычкой и перестанет требовать постоянного контроля. В противном случае меня ждёт очень длинный учебный год. А он и без того обещает стать худшим за последние годы. Хотя, если быть честным с самим собой, я уже прекрасно знаю, что привычкой это не станет.

***

Сегодня я начал её занятия снова. Формально — продолжил программу. Фактически — потратил сорок минут на то, чтобы доказать самому себе, что способен говорить с ней как с ученицей. Убедительно. Холодно. Без лишних интонаций. Без единого жеста, который можно было бы счесть продолжением августовской глупости. Получилось почти безупречно, что, разумеется, не делает мне чести. Когда взрослому человеку приходится поздравлять себя с тем, что он сумел произнести «мисс Спеллман» и не сорваться на прежнее обращение, это уже не дисциплина, а жалкая имитация порядка. Она спросила о зелье для Альбуса. Следовало ожидать. Девочка не слепая, хотя иногда мне кажется, что она прилагает усилия именно в этом направлении, особенно когда дело касается людей, к которым привязана. Рука Альбуса теперь слишком заметна, чтобы её игнорировать. Он, конечно, будет улыбаться, поправлять рукав, говорить полуправды и изображать мудрую безмятежность, потому что Альбус Дамблдор скорее позволит проклятию сожрать себя по костям, чем честно признает, что умирает. Я же продолжаю варить составы, которые не лечат, а удерживают отсчёт. Прекрасное занятие для начала учебного года. Особенно когда параллельно приходится наблюдать за Малфоем, делать вид, что я не знаю о задании Тёмного Лорда, и помнить, что если мальчишка провалится, следующая фигура на доске — я. Я ей не ответил. Разумеется, не ответил. Не хватало ещё посвящать шестикурсницу в состояние проклятой руки директора, происхождение перстня и тот факт, что её дедушка уже практически назначил дату собственной смерти, только забыл разослать приглашения. Она смотрела так, будто имела право знать. Возможно, имела. Это ничего не меняет. Право знать и польза от знания — разные вещи. Большинство людей почему-то путает первое со вторым. Обычно до первой катастрофы. Она заметила обращение. Конечно, заметила. Это было неизбежно. Слишком умна, слишком внимательна, слишком упряма, чтобы проглотить такое молча. Спросила прямо, когда я снова решил перейти на «вы». Я ответил временем. Жалкий, но рабочий способ. Иногда лучший ответ — закрытая дверь. Особенно если любой другой ответ будет правдой. А правда крайне неудобна. Я вернулся к «мисс Спеллман» не потому, что забыл август. Не потому, что жалею. Не потому, что тот поцелуй можно стереть из памяти, как неудачную строку в ученическом эссе. Я вернулся к этому потому, что в Хогвартсе стены слушают, портреты сплетничают, дети смотрят туда, куда их никто не просил смотреть, а я уже связан слишком большим количеством обязательств, чтобы позволить себе ещё одну слабость. Одного моего шага тогда было достаточно, чтобы всё стало реальным. Второй шаг станет преступной глупостью. Удивительно, как часто эти два понятия идут рядом. После занятия она ушла злая. Я видел это по плечам, по рукам, по тому, как она держала подбородок.

***

Гораций сегодня в учительской снова пребывал в состоянии умилённого восторга. Причиной, как нетрудно догадаться, стал Поттер. Оказывается, мальчик внезапно обнаружил «редкую природную точность», «интуитивное понимание зелий» и ещё с полдюжины качеств, которых я не наблюдал за ним пять лет подряд, хотя, должен признать, у Горация всегда был талант находить золото там, где обычный человек видит грязный котёл и неправильно нарезанную валериану. Он говорил громко, с удовольствием, поглаживая жилет и сияя так, будто лично вырастил Поттера в теплице между мандрагорами. Минерва слушала с выражением человека, который одновременно хочет верить в лучшее и знает фамилию Поттер. Я ограничился замечанием, что чудеса в зельеварении обычно имеют либо объяснение, либо неприятные последствия. Гораций рассмеялся. Разумеется, рассмеялся. Он всегда смеётся, когда не понимает, что ему только что сказали правду. Я видел достаточно чужих ошибок, чтобы не принять это за внезапное озарение. Поттер пользуется подсказками. Вопрос только — чьими. После завтрака меня остановили Поттер и Уизли. Уже по их лицам было ясно, что разговор будет идиотским. Поттер держался так, будто пришёл не просить, а предъявлять права на государственную собственность. Уизли выглядел как человек, которого втянули в предприятие до того, как он успел оценить шансы выжить. Речь, разумеется, шла о квиддиче и Спеллман. Они хотят видеть её на отборочных. Удивительно, как быстро подростки превращают чужую нестабильность в «перспективного игрока».Поттер сообщил, что летом она играла с ними и всё было нормально. Да, Поттер, лето действительно было образцом стабильности. Я сказал «нет». Поттер, естественно, не понял. Для него квиддич — игра, стадион — поле, толпа — фон, а риск — досадная подробность, которую можно перебить упрямством. Я попытался объяснить настолько прямо, насколько позволяла ситуация: стадион, сотни учеников, крики, падения, азарт, боль, восторг, злость — и одна вспышка силы в воздухе. Одной будет достаточно. Не потому, что она слаба. Как раз наоборот. Потому что её сила не терпит толпы, шума и чужих эмоций, если контроль проседает хотя бы на секунду. Поттер заявил, что она справится. Как трогательно. Он уже однажды был уверен, что все справятся в Министерстве. Результаты этой уверенности я видел собственными глазами. Я начал с совмещения стихий. Земля и вода, вода и воздух, воздух и земля — каждый раз один поток вытеснял другой. Ожидаемо. Она вызывает стихию как отдельный приказ, а не удерживает общее состояние. Ей нужно перестать думать «сначала это, потом то». Нужно научиться мыслить цельно. Я сказал достаточно, чтобы она возненавидела формулировку, но не достаточно, чтобы дать готовый ответ. Она раздражалась с каждой попыткой. Занятие закончилось плохо: без срыва, без разрушений, без результата. То есть, если судить рационально, почти успешно. Она ушла раньше, чем я успел сказать что-нибудь ещё, и, возможно, это к лучшему. Я остался в кабинете и несколько минут смотрел на пыль на полу. Никаких трещин. Никакого выброса. Только злость и упрямство. Значит, прогресс есть. Запрет на квиддич останется. Пусть Поттер считает это жестокостью. Пусть Уизли считает это местью. Пусть Спеллман считает это очередной попыткой решать за неё. Ненависть переживается легче, чем похороны. Я уже слишком хорошо знаю разницу.

***

Шестой курс начал делать то, что делает каждый год с теми, кто слишком долго верил, будто СОВ были настоящим испытанием. Первые недели всегда выглядят одинаково. В сентябре ученики ещё сохраняют остатки летней самоуверенности, в октябре начинают понимать объём работы, а к ноябрю большинство приходит к выводу, что преподаватели внезапно сошли с ума и решили уничтожить их всеми доступными способами. Сегодня за преподавательским столом обсуждали арест Шанпайка. Министерство продолжает производить впечатление человека, который пытается остановить наводнение при помощи чайной ложки. Когда настоящих успехов нет, приходится демонстрировать хоть какие-нибудь. Фаджа больше нет, но привычки ведомства переживают своих хозяев удивительно успешно. Если верить разговорам, родители продолжают писать детям почти ежедневно, а сов в Большом зале становится всё больше. Страх распространяется быстрее любой официальной информации. Позже я оказался возле квиддичного поля. До сих пор не могу решить, считать ли это профессиональной осторожностью или обычной глупостью. После разговора с Поттером и Уизли было достаточно очевидно, что оба способны попытаться устроить очередной акт героического неповиновения, особенно если решат, что защищают чьи-либо интересы. Поэтому проверить собственными глазами оказалось проще, чем гадать о последствиях. Впрочем, необходимость в этом исчезла почти сразу. Спеллман сидела на трибуне с книгой и даже не собиралась приближаться к полю. Она заметила меня не сразу. Или сделала вид, что не заметила. Не имеет значения. Важно другое — она не вышла на отборочные. Впервые за последние недели я увидел ситуацию, которая закончилась именно так, как должна была закончиться с самого начала. И всё же неприятное чувство осталось. Возможно, потому что я слишком хорошо помню её лицо в тот день, когда запрет был наложен впервые. Возможно, потому что Поттер был прав в одном: решение в конечном счёте касается не его и не меня. Возможно, потому что чем старше становится Спеллман, тем меньше остаётся возможностей заставить её поступать разумно исключительно приказами. Это неудобная мысль. И именно поэтому она, вероятно, заслуживает внимания.