Дикая магия

Слизнорт продолжает собирать свою коллекцию. Сегодня за обедом он перехватил Поттера прямо в Большом зале и принялся за своё обычное занятие — раздавать приглашения, комплименты и авансы на будущее. Ничего нового. Удивило меня не то, что приглашение получили Поттер и Грейнджер. Удивило, что его получила Спеллман и, что ещё более странно, согласилась прийти. За все годы обучения я не замечал у неё ни малейшего интереса к подобным сборищам. Напротив, всякий раз, когда появлялась возможность избежать лишнего внимания, она предпочитала именно это. Поэтому её согласие выглядело достаточно необычно, чтобы запомнить. Позже Гораций действительно явился ко мне с просьбой перенести наказание Поттера. Судя по его тону, он был искренне убеждён, что приглашение на один из его вечеров является веской причиной для изменения школьного расписания. Получив отказ, он выглядел почти оскорблённым. Некоторые люди ухитряются прожить долгую жизнь, совершенно не научившись слышать слово «нет». Вечером Поттер явился на наказание вовремя. Уже само по себе событие достаточно редкое, чтобы его отметить. Гораздо менее ожидаемым оказалось присутствие мисс Спеллман. Когда дверь открылась второй раз и она вошла следом за Поттером, я испытал то неприятное чувство, которое появляется, когда заранее понимаешь: разговор пойдёт совсем не так, как должен был. После лета я приложил достаточно усилий, чтобы вернуть происходящее в привычные рамки. Официальное обращение. Дистанция. Чёткие границы. Всё то, что должно было существовать с самого начала и что я по собственной глупости позволил себе однажды забыть. Поэтому увидеть её вечером в собственном кабинете, рядом с Поттером, было последним, чего мне хотелось. Сначала я предположил, что ей что-то понадобилось. В этом хотя бы присутствовала логика. За последние годы она неоднократно появлялась с вопросами о зельях, тренировках, книгах или собственных экспериментах. Однако очень быстро выяснилось, что причина её появления гораздо нелепее. Она пришла помогать Поттеру. Не по приказу преподавателя. Не по просьбе декана. Не потому, что сама была наказана. Добровольно. Более того, ради этого она отказалась от вечера у Слизнорта, на который сама же согласилась несколькими часами ранее. Пожалуй, именно эта деталь раздражала больше всего. Я видел её за обедом. Видел, как Гораций приглашал её вместе с Поттером и Грейнджер. Видел, что она не отказалась. Следовательно, решение изменилось позже. И мне совершенно не нравилось ловить себя на мысли, что я пытаюсь понять причину этого решения. Особенно после того, как последние несколько недель я безуспешно пытаюсь перестать думать о самой мисс Спеллман чаще, чем это необходимо преподавателю. Это оказалось значительно сложнее, чем представлялось в августе. Тогда всё выглядело предельно ясно. Сентябрь должен был расставить всё по местам. Хогвартс, занятия, привычный порядок вещей и необходимая дистанция. На практике же выяснилось, что наличие дистанции никак не влияет на способность человека занимать мысли в самые неподходящие моменты. Более того, иногда отсутствие близости делает ситуацию только хуже. По крайней мере, раньше я мог объяснять себе постоянное присутствие Спеллман необходимостью занятий, контролем её магии или очередной проблемой, которую она умудрилась создать. Теперь же мне приходилось наблюдать, как она спокойно принимает новую дистанцию, разговаривает со мной исключительно как с преподавателем и ведёт себя так, будто лето осталось где-то очень далеко. Разумом я понимал, что именно этого и добивался. Однако раздражение почему-то никуда не исчезало. Во время работы она была на удивление спокойна. Поттер страдал, Поттер возмущался, Поттер смотрел на миску с флоббер-червями так, будто лично я изобрёл этот вид существ исключительно для того, чтобы испортить ему вечер. Спеллман же просто работала. Быстро, аккуратно и без лишних слов. Наблюдая за ней, я невольно поймал себя на мысли, насколько привычной стала эта картина за последние годы. Она давно перестала быть ученицей, которая случайно оказалась в моём кабинете. Теперь её присутствие воспринималось как нечто настолько обычное, что я замечал это только тогда, когда намеренно пытался не замечать. Мне всё чаще приходилось напоминать себе, что искать этот смысл не следует. Каждый раз, когда я начинал задумываться, почему она поступила так или иначе, это заканчивалось одинаково плохо. Поэтому к концу вечера я испытал почти облегчение, когда работа наконец закончилась и появилась возможность отправить обоих прочь. К сожалению, облегчение длилось недолго. Уже после их ухода я поймал себя на совершенно ненужной мысли: если бы мисс Спеллман действительно хотела провести вечер у Слизнорта, никто не смог бы её остановить. Следовательно, она пришла сюда именно потому, что сама этого захотела. И почему-то именно эта мысль продолжала раздражать меня значительно дольше, чем следовало.

***

Утро началось достаточно спокойно, что само по себе должно было насторожить. В шесть часов тренировочная площадка у северной стены обычно пустует: ученики в это время либо спят, либо героически притворяются мёртвыми под одеялами, а преподаватели достаточно разумны, чтобы не бродить по холодному камню без необходимости. Я рассчитывал именно на это. Несколько подходов на перекладине, ровное дыхание, отсутствие разговоров, отсутствие вопросов и, что особенно ценно, отсутствие мисс Спеллман в поле зрения. Разумеется, Хогвартс не упускает возможности посмеяться над человеком, который по ошибке решил, что утро может пройти без осложнений. Она появилась на дорожке почти бесшумно, но сбила ритм задолго до того, как поравнялась с площадкой. Не физический ритм — тот я удержал. Худший. Тот, который последние недели и так приходится восстанавливать заново после каждого её взгляда, вопроса или слишком спокойного «профессор». Она заметила меня, замедлилась, затем отвела глаза так поспешно, будто не она, а я был застигнут за чем-то неприличным. Любопытная логика. Видимо, утренние упражнения преподавателя представляют для учениц шестого курса зрелище опаснее тёмных артефактов. На втором круге она уже пыталась бежать быстрее обычного и, разумеется, сбила ускорение после поворота. Я сказал ей об этом.Она ответила достаточно ровно. Почти. Сердце у неё билось слишком быстро для обычного темпа, но я великодушно предпочёл не сообщать ей эту подробность. В конце концов, даже мне иногда удаётся удержаться от очевидной жестокости. Позже на тренировке совмещение стихий снова не дало результата. Это было ожидаемо. Она по-прежнему пытается обращаться с двумя потоками так, будто каждый из них — отдельная задача: вызвать, удержать, добавить следующий. Пока она мыслит последовательностью, первая стихия будет исчезать при появлении второй. Баланс не строится из двух приказов. Он возникает там, где сила перестаёт делиться в голове на «сначала» и «потом». Я сказал ей лишь часть. Остальное она должна понять сама, иначе новый уровень контроля останется механическим трюком, который рухнет при первом серьёзном давлении. К несчастью, серьёзным давлением сегодня оказался я сам. Она смотрела в пол, закрывала глаза, сжимала пальцы, старательно не поворачивалась ко мне, и каждый раз магия распадалась ещё до того, как успевала соединиться. Очень удобно обвинять в этом методику. Менее удобно признавать, что моё присутствие стало для неё помехой. Ещё менее удобно признавать, что я это предвидел и всё равно продолжал занятия в прежнем порядке, будто достаточно вернуть «мисс Спеллман», официальный тон и расстояние в несколько шагов, чтобы лето исчезло из памяти. Поцелуй, как выяснилось, не относится к тем ошибкам, которые можно исправить грамматикой обращения. Досадное открытие. Особенно для человека, который всегда считал язык полезным инструментом для строительства стен. В кабинете всё сломалось не в момент, когда у неё снова не получилось соединить стихии. Это было бы слишком просто и слишком удобно: списать всё на сложную тему, на усталость, на раздражение, на очередную неудачную попытку удержать воду и землю в одном потоке. Нет, сломалось всё тогда, когда она перестала смотреть в пол, подняла голову и сказала «нет». Тихо. Я мог бы остановить это в первую секунду. Должен был. Одно резкое замечание, приказ продолжать, угроза прекратить занятия — набор привычных инструментов, отлично работающих на учениках с избытком самоуверенности и недостатком инстинкта самосохранения. Но она стояла в центре круга, сжав руки так, что побелели пальцы, и смотрела на меня не как на преподавателя. Хуже. Как на человека, который слишком долго требовал от неё контроля, а сам сделал всё, чтобы этот контроль разрушить. И в этом, к моему крайнему неудовольствию, была доля правды. Она сказала о четырёх годах занятий, о дисциплине, о том, что училась не позволять эмоциям управлять магией, и усмехнулась почти моим тоном. Отвратительное зрелище. Потом она сказала о лете. О поцелуе. Прямо. Без обходных фраз, без попытки смягчить. Слово прозвучало в кабинете так, будто кто-то поставил на стол запрещённый артефакт и потребовал объяснить, почему он всё ещё тёплый. Я молчал. Разумеется, молчал. Именно этим я и занимался последние недели: молчал, выстраивал расстояние, возвращал «мисс Спеллман», как будто обращение способно отменить то, что уже произошло. Она спросила, ненавижу ли я её. Ответ вышел быстрее, чем следовало. «Нет». Видимо, даже у меня есть пределы лжи, когда вопрос задан настолько прямо. Я сказал, что моя душа проклята. Жалкая формулировка, если записывать честно. Удобная фраза, за которую можно спрятать всё сразу: прошлое, Метку, Обет, Альбуса, собственную усталость и тот факт, что человеку вроде меня действительно нечего предлагать девочке, которая смотрит так, будто ещё верит в возможность выбора. Она, конечно, не приняла. У неё вообще дурная привычка слышать не тон, а смысл, и если смысла мало — требовать больше. Она спросила, почему я её отталкиваю. Я ответил: потому что так безопаснее. Ещё одно прекрасное слово для труса, который предпочитает выглядеть жестоким, лишь бы не объяснять, чего именно боится. Она спросила: для кого. Я не ответил. Что можно было сказать? Для тебя, потому что рядом со мной сейчас всё становится опасным. Для меня, потому что каждый её взгляд делает дисциплину менее убедительной. Для Альбуса, потому что он уже связал меня просьбой, которую нормальные люди не произносят вслух. Для той части мира, которая всё ещё держится на видимости порядка, пока Драко Малфой бродит по школе с поручением, а я ношу на себе последствия чужих решений и собственных клятв. Она бы услышала только одно: я снова решаю за неё. И она сказала это сама. Что я выбираю вместо неё, что я назначаю ей безопасность, что я даже её право любить пытаюсь отменить так же спокойно, как запрещаю квиддич или лишние тренировки. Потом сказала фразу, после которой в кабинете стало слишком тихо: «Я выбираю вас. Всегда выбирала». Я видел, как она держалась, как не позволяла голосу окончательно сорваться, как пыталась не расплакаться именно потому, что знала: стоит ей позволить себе слабость — я снова спрячусь за роль преподавателя. Она сказала, что устала, и ушла. Ровно. Спокойно. После её ухода кабинет стал мерзко пустым. На столе лежали пергаменты, лампа горела, каменный круг в центре комнаты всё ещё хранил следы влаги от неудачной попытки, а в воздухе оставался её запах: ваниль, перец, книги, что-то тёплое и совершенно неуместное в подземельях. Я поймал себя на том, что вдыхаю его, и возненавидел себя почти с привычным удобством. Долго стоять так мне, к счастью, не дали. Альбус вызвал меня к себе. Разумеется, именно в тот момент, когда я почти убедил себя, что худшая часть вечера уже произошла. В его кабинете, помимо обычного набора серебряных приборов, феникса и директорской способности выглядеть мягко в самую неподходящую минуту, обнаружилась сова Спеллман. Эта птица уставилась на меня так, будто знала больше, чем прилично знать существу с перьями, и тихо ухнула. Я сообщил, что у неё странные вкусы. Альбус, конечно, счёл нужным заметить, что, возможно, она лучше чувствует людей. Прекрасно. Мне не хватало только нравственного суда со стороны домашней птицы. Затем он сказал, что мисс Спеллман приходила к нему и попросила сделать паузу в занятиях.На два занятия. Он проведёт их сам, потом я продолжу. Я сказал «нет» сразу. Резко. Даже для себя слишком резко. Потому что услышал не расписание. Услышал, что она больше не хочет видеть меня рядом со своей магией. Что моё присутствие стало не опорой, а помехой. Что она дошла до деда, потому что со мной говорить уже бесполезно. И самое неприятное — я не мог назвать её решение неразумным. Пришлось сказать Альбусу правду, пусть и в самой короткой форме: я больше не могу относиться к ней исключительно как к ученице. Альбус не удивился. Ненавижу, когда он не удивляется. Он говорил спокойно: о том, что слышал о ней, о том, что она не говорит обо мне дурно даже когда злится, о том, что защищает меня, о том, что я слишком давно живу так, будто моя жизнь закончилась вместе с прошлым. Последнее было особенно изящно, учитывая, что этот же человек уже попросил меня завершить его собственную жизнь, когда придёт время. У Альбуса всегда был редкий талант рассуждать о свободе выбора, предварительно расставив фигуры на доске так, что ход остаётся только один. Он вспомнил Лили. Достаточно мягко, чтобы это нельзя было назвать ударом, и достаточно точно, чтобы удар всё равно пришёлся куда надо. Сказал, что жизнь не обязана заканчиваться на трагедии. Очень красивая мысль. Почти оскорбительная. Потом заговорил о Гренории: о её силе, о её сходстве с Арианой, о том, что ей нужен человек, понимающий, с чем она имеет дело. Я сказал, что это не делает ситуацию разумной. Он ответил, что чувства редко отличаются разумностью. Альбус не одобрил. Не мог одобрить, пока она ученица. Это было сказано прямо, и за это я почти благодарен. Но он также не стал делать вид, будто чувства исчезают от одного административного запрета. Он сказал, что не собирается проживать её жизнь вместо неё, и что я тоже не могу. Вот это, пожалуй, было единственное, что действительно попало в цель. Я могу запретить занятия, усложнить расписание, вернуть обращение на «вы», поставить между нами стол, кабинет, коридор, весь Хогвартс, если потребуется. Но я не могу отменить её выбор только потому, что он пугает меня больше, чем собственная смерть. И не могу честно назвать это защитой, если за защитой стоит желание не смотреть на последствия того летнего вечера. Два занятия проведёт Альбус. Затем я вернусь.

***

Прошла неделя, и это оказалось гораздо неприятнее, чем должно было быть. После нашего разговора Спеллман словно выполнила всё, чего я от неё добивался последние месяцы. Она перестала искать встречи, перестала задерживаться в коридорах, перестала поднимать глаза на преподавательский стол во время завтраков. Раньше я хотя бы мог убеждать себя, что её внимание является проблемой. Теперь выяснилось, что отсутствие этого внимания тоже каким-то образом превратилось в проблему. Нелепо. Я несколько раз видел её в Большом зале. Со стороны всё выглядело вполне благополучно. Она разговаривала с друзьями, отвечала на вопросы Грейнджер, терпела Уизли, слушала Поттера. Иногда рядом появлялся Паркер. Судя по всему, между ними наконец исчезло то напряжение, которое тянулось после Министерства. Это должно было оставить меня совершенно равнодушным. В конце концов, чужие дружбы, чужие обиды и чужие примирения никогда не входили в круг моих интересов. Однако я слишком хорошо помнил её лицо тем утром на поле и слишком хорошо слышал фразу о бессоннице, чтобы полностью игнорировать происходящее. Усталость умеет принимать обманчиво спокойный вид. Большинство людей считает, что если человек перестал злиться, спорить и бороться, значит ему стало лучше. За годы преподавания я успел убедиться в обратном. Иногда злость означает, что силы ещё есть. Гораздо хуже, когда человек просто перестаёт ждать результата. Именно это я и начал замечать в ней. Спеллман выглядела спокойнее. Легче. Но это было спокойствие человека, который наконец отказался от чего-то важного и теперь пытается привыкнуть к пустому месту, оставшемуся после этого отказа. Альбус позже сообщил, что провёл с ней два занятия. Разумеется, без особого успеха. Меня это не удивило. Он знает о её магии много, но наблюдает её со стороны. Я же слишком долго видел последствия каждой ошибки, каждого срыва, каждого неудачного эксперимента с её стихиями. Некоторые вещи невозможно понять по записям и объяснениям. Их приходится наблюдать годами. Он сказал, что она по-прежнему не может удерживать два потока одновременно и что проблема осталась прежней. Услышав это, я испытал настолько заметное облегчение, что сам себе стал противен. Не потому, что рад её неудаче. Потому что немедленно понял: часть меня всё это время ожидала, что она найдёт способ обойтись без моей помощи. Не нашла. Это должно было меня порадовать значительно меньше, чем получилось. Разговор с Альбусом оказался коротким. Он сообщил, что предложил ей вернуться на ещё одно занятие. Не навсегда. Только попробовать ещё раз. Я не стал спрашивать, как долго он её уговаривал. Не стал спрашивать, что именно говорил. Однако сам факт согласия оказался неожиданным. После того вечера у неё были все основания больше никогда не появляться в моём кабинете без прямого приказа директора. Тем не менее она согласилась. Не ради меня, разумеется. Ради результата. В этом вся проблема. Даже сейчас, после всего произошедшего, я слишком хорошо понимаю её характер. Если существует хотя бы малейшая вероятность продвинуться дальше в изучении собственной силы, она придёт. Сердитая, уставшая, разочарованная — но придёт. И именно поэтому предстоящее занятие беспокоит меня гораздо сильнее, чем должно беспокоить обычного преподавателя. Потому что магия никогда не была главной трудностью. Главная трудность появилась в тот момент, когда разговор перестал касаться стихий.

***

Спеллман пришла на занятие, и уже сам факт её появления оказался неприятнее, чем следовало бы признать даже самому себе. После предыдущего разговора у неё были все основания не переступать порог моего кабинета без прямого приказа директора, однако она всё же пришла: бледная, собранная, с тем выражением лица, которое за последние годы стало слишком хорошо знакомым. Она боялась не занятия и не меня — во всяком случае, не так, как боятся ученики. Она боялась снова услышать молчание. Это я понял почти сразу и, разумеется, предпочёл начать с опоздания на восемнадцать или двадцать секунд, потому что обсуждать секунды значительно безопаснее, чем обсуждать то, что произошло летом. Жалкая тактика, но в школьной практике и не такое выдавали за дисциплину. Продолжить работу над стихиями она отказалась сразу. Спокойно, почти слишком спокойно, и от этого стало ясно, что она пришла не только за магией. Она требовала разговора. Спеллман просто стояла у двери, сжимала край мантии и говорила, что её магия не работает нормально, потому что она ничего не понимает. Неприятно точная формулировка. За четыре года я научил её искать причину сбоя не в результате, а в источнике, и теперь источником, по её мнению, оказался я. В этом было слишком много справедливости, чтобы я мог ответить обычной колкостью и на этом закончить. Она снова сказала о поцелуе. Уже без намёков, без обходных путей, без попытки оставить мне возможность притвориться, что речь идёт о чём-то другом. Я назвал это ошибкой. Слишком поздно, слишком сухо, слишком удобно. Ошибка — прекрасное слово для человека, который хочет признать факт, но не хочет признавать желание. Она сразу услышала именно это. Разумеется, услышала. Спеллман вообще обладает отвратительной привычкой понимать смысл под словами быстрее, чем большинство людей успевает понять сами слова. Она спросила, почему я не сказал этого сразу, и на этот вопрос у меня не было ответа, который не звучал бы как признание трусости. Потому что если бы я сказал сразу, пришлось бы объяснить, почему эта ошибка произошла. Потому что если бы я объяснил, пришлось бы признать, что дело не в случайности. Потому что если бы признал это, вся моя тщательно восстановленная дистанция рассыпалась бы быстрее, чем её первая попытка соединить воду с землёй. Я попытался вернуть занятие к магии. Она позволила. Иногда её терпение куда опаснее её упрямства. Магия прояснилась, но вместе с ней прояснилось и то, что мы оба старательно обходили. Она сказала, что у неё проблемы с гармонией, и посмотрела так, будто причина этих проблем стоит перед ней в чёрной мантии и с привычным выражением похоронного раздражения на лице. Несправедливо? Возможно. Неверно? Нет. Я снова сказал, что это было ошибкой. Она ответила, что я убегаю — от неё или от себя. Вопрос был настолько точным, что я почти предпочёл бы прямое оскорбление. Оскорбления хотя бы можно презирать. От точности приходится защищаться молчанием. Фраза о проклятой душе вырвалась не случайно, но и не так, как должна была. Я не собирался говорить это вслух. Во всяком случае, не ей. Это не объяснение, и она сразу сказала именно это. Не объяснение, а очередная стена, только на этот раз украшенная достаточным количеством мрака, чтобы выглядеть внушительнее. Я сказал, что я не для неё. В этом «не для вас» не было «не хочу». И она заметила. Разумеется, заметила. Она сказала, что я снова прячусь, и в тот момент я впервые за вечер действительно разозлился на то, что ей снова удалось подойти слишком близко к правде. Когда она сказала, что не просит меня быть с ней, а просит не делать из неё идиотку, я едва не ответил. Почти. Это «почти» и есть самая опасная часть. Я мог бы сказать, что она не идиотка, что именно поэтому всё хуже; что будь она глупее, слабее, поверхностнее, я бы давно закрыл этот вопрос одним жестоким замечанием и больше не думал. Но она не такая. Она думает, чувствует, выбирает и стоит передо мной так, будто её выбор имеет право на существование даже после всех моих попыток объявить его невозможным. Поэтому я сделал единственное, что умею делать достаточно хорошо: оборвал разговор. Урок окончен. Холодно, резко, почти безупречно. Если не считать того, что руки сжались слишком сильно и голос, вероятно, выдал больше усталости, чем следовало. Следующие недели прошли почти в прежнем порядке, если не считать того, что прежнего порядка больше не существует. Она тренировалась, и это было видно по работе: потоки держались дольше, система распадалась позже, ошибки становились не хаотичными, а осмысленными. Она стала осторожнее с воздухом и землёй, потом попробовала воду, потом огонь, и каждый раз возвращалась к принципу орбит. Я продолжал делать замечания. Она продолжала слушать. Мы оба продолжали вести себя так, будто разговор в кабинете закончился и больше к нему возвращаться не требуется. Удобная ложь. Очень школьная. Почти приличная.

***

Через несколько дней после очередного занятия я увидел Спеллман в коридоре у кабинета зельеварения со Слизнортом. Точнее, сначала услышал голос Горация, а это, как правило, невозможно не услышать даже при искреннем желании. Он излучал довольство, пот и самодовольную готовность быть полезным талантливой ученице, что в его случае обычно означает одно из двух: либо он нашёл очередной повод записать кого-то в свою коллекцию, либо уже нашёл для этой коллекции редкую вещь и теперь наслаждается благодарностью. На этот раз речь шла о книге. О древних проклятиях, если судить по обрывкам разговора и по тому, как изменилась Спеллман, когда он сообщил, что получил её. Она умеет держать лицо, но не настолько хорошо, чтобы скрыть настоящий интерес. Сердце у неё, вероятно, ускорилось ещё до того, как она успела ответить. Книга о проклятиях. Разумеется. Потому что любой здравомыслящий человек при виде почерневшей руки Альбуса сделал бы вывод, что директору лучше оставить свои тайны при себе. Спеллман же, естественно, решила достать редкий труд и разобрать проклятие по костям, как любопытный ребёнок, которому подарили не игрушку, а заряженную мину. Я задал ей вопрос о редких книгах. Холодно, почти лениво. Она ответила так же спокойно, будто мы обсуждали расписание, а не литературу, которая при достаточном усердии способна испортить жизнь быстрее, чем Поттер — школьные правила. Пришлось напомнить, что некоторые книги содержат больше правды, чем хотелось бы их читателям. Она усмехнулась и сказала, что всё зависит от того, кто писал и как читатель воспринимает написанное. Неприятно точный ответ. У неё вообще становится всё больше таких ответов.

***

Я всё чаще ловлю себя на том, что начинаю ненавидеть собственный кабинет. Раньше это было удобное место: камень, холод, книги, запах зелий, тишина и достаточное количество мрака, чтобы большинство учеников вспоминали о срочных делах ещё до того, как успевали сесть. Теперь же в этом кабинете слишком много следов, которые не имеют отношения к учебному процессу. Вчерашний разговор оставил их больше, чем разбитые склянки после её неудачной попытки удержать воздух и землю. Пыль с полок можно убрать одним взмахом палочки. Следы на полу — тоже. С фразами сложнее. Они остаются в воздухе, в дереве стола, в паузах между занятиями, в том проклятом месте напротив меня, где она обычно стоит, поднимает руки и пытается выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле. Я сказал ей правду. Не всю, разумеется. До такой степени безрассудства я ещё не дошёл. Но достаточно, чтобы теперь не иметь возможности сделать вид, будто она всё придумала. Я сказал, что не равнодушен. Сказал, что хочу её. Даже сейчас запись этих слов выглядит как улика, которую следовало бы немедленно сжечь. Однако они были произнесены, и, что хуже, произнесены без принуждения. Никто не заставлял. Ни Веритасерум, ни легилименция, ни очередной излюбленный метод Альбуса — мягко подвести человека к обрыву и с невинным видом поинтересоваться, не хочет ли тот шагнуть сам. Я сделал это сам. Великолепное достижение для человека, который столько лет считал молчание одной из немногих своих добродетелей. Она не отреагировала так, как должна была. В этом вся проблема. Я ожидал чего угодно: обиды, растерянности, страха, той неловкой радости, которая была бы почти невыносима, потому что немедленно заставила бы меня стать ещё жестче. Вместо этого она выслушала. Сдержалась. Не бросилась к невозможному, не начала спорить с очевидным правилом, не стала делать вид, будто между учеником и преподавателем нет границы. Если бы она была глупее, всё было бы проще. Если бы она потребовала немедленного ответа, если бы решила превратить признание в право, если бы хоть на секунду дала мне повод назвать её поведение детским, я бы справился. Я умею быть жестоким с детской самоуверенностью. Но она попросила не романтики, не обещаний, не близости. Честности. Присутствия. Возможности слышать, даже если услышанное окажется тёмным. Это уже не детское. И именно поэтому опаснее. Она слишком быстро выросла из тех объяснений, которыми я ещё недавно мог отделаться. «Это для вашей безопасности» больше не работает. «Это было ошибкой» она слышит как ложь. «Моя душа проклята» она принимает не как окончательный приговор, а как недостаточно подробное описание предмета. Упрямая, невозможная девочка. Хотя девочкой её называть всё труднее, и именно это необходимо помнить прежде всего. На занятиях её прогресс стал устойчивым. Никаких чудес, что уже само по себе чудо. Она перестала требовать от стихий невозможного слияния и начала удерживать их как отдельные системы. Воздух и земля держатся лучше всего. Вода всё ещё гасит соседний поток при резком изменении дыхания. Огонь реагирует на раздражение слишком охотно, что неудивительно. У неё вообще раздражение стало почти топливом, и это необходимо пресечь раньше, чем она примет подобную связь за норму. Эмоция может дать силу, но никогда не даёт формы. Форма появляется от дисциплины. Это я говорил ей годами. Теперь мне приходится наблюдать, как именно я сам становлюсь тем фактором, который эту дисциплину разрушает. Прекрасная ирония. Я учил её контролировать себя, а теперь один мой шаг ближе сбивает ей дыхание. Один мой уход от ответа — и воздух в комнате дрожит. Один честный взгляд — и система держится на грани распада. Если бы речь шла о ком-то другом, я бы немедленно удалил источник нестабильности. В данном случае источником являюсь я. Неприятно, когда логика указывает на дверь, а ты сам стоишь по другую сторону. Я сказал ей держаться от меня подальше. Она не ушла. Я сказал, что моя душа проклята. Она попросила дать ей возможность услышать. Я сказал, что пока она ученица Хогвартса, ничего не будет. Она не стала спорить с этим. Она просто спросила, почему я должен превращать дистанцию в наказание. Вот где она попадает точнее всего. Я мог бы быть холоден без жестокости. Мог бы держать границу без унижения. Мог бы не делать вид, что её не существует, каждый раз, когда собственное самообладание начинает трещать. Но тогда пришлось бы признать, что граница держится не на правилах, а на страхе. А страх — куда менее достойная опора для человека, который привык выдавать себя за дисциплину в человеческом облике. После её ухода я ещё долго смотрел на записи. Пятнадцать секунд устойчивого удержания. Потом семнадцать. На последней попытке — почти двадцать, если не считать колебания на двенадцатой секунде. Я должен был думать только об этом. О прогрессе, о рисках, о следующем упражнении, о том, как заставить её удерживать две орбиты при внешнем раздражителе. Вместо этого в голове повторялось другое: «Я не прошу вас быть светлым». Невыносимая фраза. В ней столько доверия, что от неё хочется немедленно сказать что-нибудь отвратительное, только бы разрушить это доверие до того, как оно станет оружием против неё. Она не понимает, что тьма — не эстетика, не красивое слово для сложного характера и не повод для благородного терпения. Тьма — это выборы, после которых руки уже никогда не становятся чистыми. Это клятвы, которые сжимают горло сильнее петли. Это просьба старика, произнесённая спокойно, и понимание, что однажды тебе придётся поднять палочку на человека, который доверяет тебе больше, чем следовало бы. Если Спеллман узнает, что мне предстоит сделать, она не будет говорить о возможности услышать мою душу. Она будет смотреть так же, как смотрят все, когда наконец получают удобное объяснение, почему меня следовало ненавидеть с самого начала. И всё же сегодня я не смог заставить себя пожалеть, что сказал правду. Это, пожалуй, худшее из всего. Я жалею о форме, о времени, о слабости, о том, что не оборвал разговор раньше. Но не о самой правде. Слишком долго я жил среди лжи, чтобы не узнать облегчение, каким бы опасным оно ни было. На несколько секунд в кабинете не было ни Обета, ни Альбуса, ни Драко, ни войны, ни будущего, которое уже стоит за дверью с занесённым ножом. Была только она, смотрящая прямо, и я, наконец произносящий хоть что-то без яда и маски. Очень глупо. Очень опасно. Почти человечески. Именно поэтому это необходимо прекратить — или хотя бы снова загнать в рамки, пока не стало поздно. Проблема в том, что поздно, вероятно, уже стало. Она не отступает. Я больше не хочу, чтобы она отступала. А это значит, что из нас двоих именно я сейчас представляю большую угрозу.

***

Альбус сегодня снова доказал, что его талант выбирать неудобные моменты не уступает таланту умирать с видом человека, который заранее извиняется за доставленные хлопоты. Он вызвал меня к себе вечером, когда я как раз успел убедить себя, что день не станет хуже. Ошибка, разумеется. У директора это получается почти изящно: сначала мягкий свет, камин, Фоукс на жердочке, вид умирающего мудреца, которому почему-то всё ещё хватает сил вмешиваться в чужие жизни, а затем — разговор, после которого хочется напомнить ему, что даже благие намерения иногда заслуживают быть задушенными в колыбели. Спеллман приходила к нему. Просила помощи. Не защиты от меня — что было бы, пожалуй, логичнее и удобнее для всех участников этой идиотской пьесы. Не прекращения занятий в чистом виде. Помощи. Альбус произнёс это слово так, будто оно должно было что-то исправить. Меня же оно только разозлило. Помощи просят, когда ещё не решили уйти. Когда оставляют возможность остаться. Когда хотят, чтобы кто-то объяснил, как продолжать. В этом вся её проклятая манера: даже отступая, она не закрывает дверь. Держит руку на ручке и смотрит так, будто это я должен наконец догадаться, что с ней делать. Он сказал, что она боится себя. Не меня. Себя. В этом, к сожалению, есть смысл. Её магия слишком тесно сшита с тем, что она чувствует, и чем старше она становится, тем меньше между эмоцией и силой остаётся расстояния. Обычная девочка в раздражении хлопает дверью. Спеллман может сдвинуть воздух в кабинете так, что полки начнут дрожать. Обычный ученик обижается и молчит. У неё земля теряет форму, вода срывается с контура, огонь становится слишком быстрым. Это не делает её чудовищем. Это делает её опасной, если рядом с ней находятся люди, которые считают молчание воспитательной мерой. Неприятно признавать, но в последнее время таким человеком чаще всего являюсь я. Альбус, конечно, не мог ограничиться фактами. Он говорил о доверии, о выборе, о том, что нельзя прожить за неё её жизнь. Очень трогательно звучит из уст человека, который уже распорядился собственной смертью и моей рукой так спокойно, будто просил передать соль за ужином. Я почти восхищаюсь этой наглостью. Почти. Он сказал, что если бы она мне не доверяла, то просила бы защиты; вместо этого она просит понимания. Прекрасно. Теперь даже её доверие должно лежать на моём столе ещё одним доказательством обвинения. Я годами учил её контролю, а получил человека, который умеет стоять передо мной и не отворачиваться, даже когда я делаю всё, чтобы она отвернулась первой. На занятие она пришла уже после разговора с ним. Это было видно сразу. По плечам. По слишком спокойному дыханию. По тому, как она не стала тратить ни секунды на пустые фразы. Она показала систему: воздух и земля, две отдельные орбиты, не смешение, не грубая попытка слить стихии в один комок, а именно структура. Держала почти двадцать секунд. Потом тридцать. Для шестого курса это невозможно. Для неё — уже недостаточно. Раздражающее сочетание. Я сказал «лучше». Щедрость, достойная отдельного упоминания в школьных хрониках. Она кивнула так, будто понимала, что это почти похвала. И тут же испортила всё, сообщив, что была у Дамблдора. Перо остановилось у меня в руке раньше, чем я успел это скрыть. Она передала его слова о тяжёлых решениях и о людях, которые отталкивают других, пытаясь защитить. Альбус, видимо, решил, что если сам не может прочитать мне очередную проповедь без риска получить проклятие в ответ, то отправит её с тем же содержанием в более опасной упаковке. Она сказала, что я снова ухожу от ответа. Сказала, что «моя душа проклята» звучит красиво, но ничего не объясняет. Невыносимая девчонка. Слишком хорошо слышит пустоту в словах. Я выбрал эту фразу именно потому, что она должна была закрыть разговор, оставить достаточно мрака и не дать ни одного конкретного факта. Обет, Драко, Альбус, будущая смерть директора, моя роль в этом — всё это нельзя произносить. Она сказала, что считает меня в опасности. Это было настолько нелепо, что я почти ответил грубо. Почти. Опасность — не то слово, которое следует применять ко мне так, будто я заблудившийся студент в коридоре после отбоя. И всё же она была права ближе, чем могла знать. Я действительно в опасности. Только не той, которую можно отразить щитом. Меня связывает Обет. Меня ждёт приказ, уже отданный человеком, который улыбается над собственной могилой. Меня ждёт роль, после которой она, если узнает достаточно, будет смотреть на меня так же, как все остальные. С отвращением. С ненавистью. Возможно, это даже будет справедливо. Справедливость вообще редко бывает удобной. Она спросила, что должно произойти, чтобы я перестал вести себя так, будто она мой враг. На редкость неприятный вопрос. Потому что враг — простая категория. Врага можно держать на расстоянии, отталкивать, подозревать, ранить первым. Ученицу можно учить, ограничивать, защищать. Спеллман не помещается ни туда, ни туда, и именно это делает ситуацию отвратительно сложной. Я сказал ей, что она задаёт вопросы, на которые не существует безопасных ответов. Она ответила, что это не значит, будто ответов не существует. Разумеется. Логика — ещё одна её дурная привычка. Перед уходом она сказала, что не собирается исчезать. Я ответил, что уже понял. Это правда. Она не исчезнет. Не потому, что не понимает опасности. Она понимает достаточно, чтобы бояться себя, но недостаточно, чтобы бояться меня правильно. Или, что хуже, понимает и всё равно остаётся. Я не знаю, какая из версий опаснее. Это закончится плохо. Я знаю это так же ясно, как знаю состав противоядия от проклятия Альбуса. А я, вопреки здравому смыслу, не захотел, чтобы она исчезла. Следовательно, проблема становится серьёзной.