Дикая магия

Надо отдать Горацию должное: превращать обычный вечер в испытание он умеет с завидным постоянством. Половина магической Британии в одной комнате, десяток бывших учеников, нынешние любимцы, несколько бутылок медовухи и неизменное желание хозяина дома познакомить всех со всеми. Если существует отдельный круг ада для преподавателей, то выглядит он именно так. Поттер пользовался успехом. Гораций сиял. Трелони источала херес и оскорблённое достоинство. Лавгуд говорила что-то про болезни дёсен и заговоры. Ничего необычного. Необычным оказалось другое. Спеллман. До сих пор не понимаю, почему это вообще произвело на меня такое впечатление. Я ежедневно вижу её на уроках, по несколько раз в неделю — в своём кабинете, наблюдаю за её тренировками, слушаю бесконечные попытки вытянуть из меня ответы, которые я не имею права давать. Казалось бы, что нового можно увидеть? Однако отсутствие школьной мантии почему-то оказалось достаточным, чтобы собственный разум решил превратиться в идиота. Следовало пройти мимо. Я и прошёл. Следовало вообще ничего не говорить. А вот этого уже не получилось. До сих пор не понимаю, зачем понадобилось произносить фразу про то, что она слишком заметна. Замечание должно было прозвучать иначе. Холоднее. Вышло то, что вышло. Судя по выражению лица Грейнджер, девочка поняла больше, чем мне хотелось бы. Судя по лицу самой Спеллман, она услышала именно то, что хотела услышать. Удивительное создание. Всякий раз, когда я пытаюсь выстроить стену, она почему-то воспринимает это как приглашение подойти ближе. Возможно, мне стоило бы восхититься подобным упрямством. Вместо этого я всё чаще ловлю себя на мысли, что просто начинаю ждать её появления. А это уже опасно. Гораций, разумеется, не мог обойтись без того, чтобы не приплести её к разговору о Поттере. Благодарил меня за её успехи с таким видом, будто я должен испытывать родительскую гордость. Забавный человек. Он даже не представляет, насколько неприятно слышать подобные вещи в присутствии самой виновницы разговора. Я ответил первое, что пришло в голову. Кажется, про то, что инструкции были услышаны. Вполне безопасная фраза. Только вот почему-то я прекрасно помню, как она покраснела, а вот половину слов самого Горация уже не вспомню и завтра. Это раздражает. Ещё сильнее раздражает то, что я понимаю причину. Достаточно было один раз позволить себе честность, один раз произнести вслух то, что следовало оставить при себе, и теперь приходится жить с последствиями собственной глупости. Иногда мне кажется, что я должен был солгать. Иногда — что она всё равно поняла бы. Спеллман вообще обладает отвратительной привычкой понимать больше, чем следует. Малфой выглядел плохо. Поттер, естественно, сразу оживился. Мальчишка не способен пройти мимо чужой тайны. Я успел заметить только лицо Драко, прежде чем Филч начал изображать величайшую победу в своей жизни. И, к своему стыду, первой мыслью было вовсе не беспокойство за мальчишку и даже не проклятый Обет. Я испытал облегчение. Потому что наконец-то появилось что-то, о чём можно думать, кроме чёрного платья, чужой улыбки и собственной глупости. Не помогло. И это, пожалуй, самая неприятная часть всего вечера. Потом Филч приволок Драко. Вот уж кто умеет появляться вовремя, если под «вовремя» понимать «в самый неудобный момент из возможных». Мальчишка выглядел хуже, чем обычно: серый, злой, истончённый страхом и упрямством до состояния натянутой струны. Филч наслаждался своей маленькой победой, Гораций уже готов был простить всё во имя Рождества, а Драко делал вид, что его раздражает только сам факт задержания. Плохая игра. Совсем плохая. Он всегда был заносчивым, но теперь под этой заносчивостью проступало отчаяние, и это видел бы любой, кто не был пьян, глух или добровольно очарован собственным праздником. Я увёл его сразу. Не потому, что хотел устраивать сцену. Наоборот. Потому что ещё одна минута в комнате — и он мог сказать что-нибудь настолько глупое, что даже Гораций перестал бы улыбаться. Разговор вышел ровно таким, каким я его ожидал: Драко огрызался, отрицал очевидное, гордился своим «заданием», будто шестнадцатилетний мальчишка способен обмануть всех взрослых сразу только потому, что тётка научила его запирать мысли. Беллатриса всегда путала жестокость с умом. Теперь передо мной стоял её очередной учебный результат: испуганный ребёнок, убеждённый, что страх делает его избранным. Я напомнил ему об Обете. Напрасно, вероятно. Но иногда приходится говорить очевидное хотя бы затем, чтобы самому не забыть, насколько крепко затянута петля. Я обещал Нарциссе защитить его. Я обещал помочь. И если мальчишка не справится, я обещал завершить дело. Три простые формулировки, каждая из которых стоит дороже, чем вся рождественская мишура в кабинете Горация. Драко, конечно, услышал только ту часть, которая задела его гордость.

***

Каникулы опустошили замок, но тишины не прибавилось. В пустом Хогвартсе слишком хорошо слышно всё, что обычно тонет в школьном шуме: шаги в коридорах, ветер в щелях, кашель портретов, собственные мысли. Особенно те, которым лучше бы не существовать. Я видел Спеллман у Альбуса. Она вошла в кабинет, когда я как раз собирался уйти, и остановилась на пороге так резко, будто наткнулась не на преподавателя, а на собственную ошибку. Альбус, разумеется, предложил остаться. У старика удивительная способность превращать чужое неудобство в чаепитие. Мы говорили о её прогрессе. Почти три секунды удержания системы. Она немедленно исправила на четыре. Упрямая. Невыносимая. Живая. Альбус слушал наш спор с тем видом, с каким обычно наблюдает за детьми, которые впервые обнаружили, что мир не рушится от обычного разговора. Я ушёл раньше, чем она успела перейти к настоящей причине своего визита. И правильно сделал. Хотя, если быть честным, причиной была не деликатность. Я просто не хотел слышать, как она спрашивает Альбуса о том, о чём уже начала догадываться. На следующем занятии она пришла слишком собранной. Это всегда плохой знак. Когда Спеллман спокойна естественно — магия слушается. Когда она спокойна нарочно — жди беды. Она повторяла совмещение стихий лучше, чем до каникул: воздух с землёй, вода с воздухом, огонь с землёй. Система ещё слабая, но уже не случайная. Она поняла принцип. Не смешивать, а удерживать рядом; не заставлять, а выстраивать. Это, разумеется, не помешало ей спорить о секундах, словно от половины мгновения зависит честь рода Спеллман. Возможно, зависит. С ней никогда нельзя быть уверенным. Потом она спросила о клятвах. Очень аккуратно. «Магические клятвы могут заставить человека сделать то, чего он не хочет?» Вот оно. Не любопытство из книги. Не отвлечённая теория. Она слышала. Или Поттер пересказал. Или оба варианта сразу, что было бы в их стиле: один лезет в замочную скважину, вторая потом пытается извлечь из катастрофы смысл. Я ответил ровно настолько, насколько мог: клятвы обычно дают добровольно. Прекрасная фраза, почти бесполезная. Она не удовлетворилась. Конечно. Спросила про цену жизнью. Девочка читала достаточно, чтобы понимать главное, но ещё недостаточно, чтобы перестать задавать вопросы вслух. Я сказал ей сосредоточиться на магии. Она подчинилась, но мысли у неё всё равно были не там. Сомнения — плохая опора для силы. Я сказал это как замечание по уроку. На самом деле говорил себе. Обет не терпит сомнений. Роль не терпит сомнений. Альбус не оставил мне места для сомнений, когда попросил то, что попросил. Нарцисса не оставила места, когда дрожащими руками вцепилась в меня, будто я последний приличный человек в комнате, хотя мы оба знали, насколько это смешно. Драко не оставляет места, потому что каждый его шаг становится всё глупее и опаснее. И теперь Спеллман, с её прямым взглядом и невозможной привычкой слышать то, что прячут между словами, тоже подбирается слишком близко. Она сказала, что иногда кажется, будто я готовлюсь к войне. Почти смешно. Все готовятся. Просто большинство предпочитает делать это с открытым ртом и праздничными лентами на стенах. Я предупредил её осторожнее относиться к вопросам о клятвах. Она услышала предупреждение, но, полагаю, не приняла. У неё вообще редкая способность принимать только те мои слова, которые ведут её дальше в опасность. Когда я ушёл, она осталась у окна. В бледном зимнем свете выглядела слишком юной для тех вопросов, которые задаёт, и слишком взрослой для тех ответов, которые я могу себе позволить. Если она действительно слышала про Обет, это вопрос времени. Она будет искать. В книгах, в разговорах, в моём лице, в паузах. И самое скверное — она может найти достаточно, чтобы испугаться, но недостаточно, чтобы уйти. А мне всё труднее убеждать себя, что её уход был бы худшим исходом. Нет. Худшим будет, если она останется.

***

Каникулы после второго января растянулись в ту редкую, почти подозрительную тишину, которая в Хогвартсе обычно означает не покой, а отсрочку. Ученики ещё не вернулись в полном составе, коридоры пустели раньше обычного, портреты дремали или делали вид, что дремлют, а Большой зал по утрам казался слишком большим для тех немногих, кто остался в замке. В такие дни особенно хорошо слышно, кто чем живёт. Грейнджер проводила время с книгами, как и следовало ожидать. Спеллман — с Грейнджер, книгами и собственными мыслями, что куда опаснее. Она стала слишком часто носить с собой том, который достал для неё Гораций. Древние проклятия, магические последствия, клятвы, остаточные связи. Великолепный выбор чтения для шестикурсницы, которой и без того недостаёт спокойствия. Слизнорт, вероятно, гордился собой: ещё одна талантливая ученица, ещё одно проявление «научной любознательности», ещё один повод подкрутить усы и убедить себя, что он помогает будущему светилу. У Горация трогательная способность не видеть, что некоторые книги становятся не источником знаний, а лопатой, которой упрямые люди роют себе дорогу к чужим могилам. На занятии она была собраннее обычного.Прогресс заметен. Четыре секунды она, конечно, не удержала. Три с половиной — уже щедро. Её возмущение по этому поводу было почти обычным, и на мгновение я позволил себе подумать, что занятие пройдёт без очередной попытки вскрыть тему, к которой она подбирается с рождественского вечера. Ошибка. Спеллман умеет ждать ровно до того момента, когда собеседник расслабится на долю секунды. Потом спросила об обещаниях. Не о клятвах напрямую — уже осторожнее. «Обещание, которое пришлось выполнять, даже если неудобно». Неудобно. Какое мягкое слово для магической петли на горле. Я ответил, что обещания дают по разным причинам. Из расчёта. Из глупости. Чтобы кого-то защитить. Последнее она услышала слишком хорошо. У неё меняется взгляд, когда фраза попадает в цель: короткое внутреннее движение, будто в голове встала на место ещё одна деталь. Она спросила, можно ли взять на себя чужую проблему, даже если человек уверен, что справится сам. Драко. Разумеется. Она не произнесла его имени, но оно стояло между строками, как дурно наложенное заклинание. Я сказал, что последствия чужих решений иногда затрагивают слишком многих. Это было достаточно правдой, чтобы не быть ложью, и достаточно неполным ответом, чтобы она продолжила смотреть на меня так, будто я снова закрыл дверь перед её носом. Она прогрессирует быстрее, когда злится не на меня, а на задачу. В тот день злость была смешана с тревогой, и всё же система держалась дольше. Она поняла главное: сила не обязана сливаться, чтобы существовать вместе. Забавно, что в магии она принимает это быстрее, чем в жизни. Там она всё ещё считает, что достаточно подойти ближе, выдержать взгляд, задать правильный вопрос — и человек, годами живущий из слоёв лжи, долга, вины и необходимости, внезапно станет простым. Возможно, это и есть юность: чудовищная вера в то, что правда обязана быть целительной. Обычно правда просто режет чище, чем ложь. Я резко сказал ей не вмешиваться. Слишком резко. Она это заметила. Конечно, заметила. Спеллман вообще слишком много замечает: напряжение в пальцах, паузы, смену тона, отсутствие ответа. На уроках это полезно. В остальном — катастрофа. Она уже подозревает, что речь не просто об абстрактном Обете и не только о Драко. Пока у неё нет полной картины. И пусть так остаётся как можно дольше. Если она узнает всё, у неё будет два пути: возненавидеть меня заранее или попытаться понять. Первое было бы разумнее. Второе — гораздо опаснее. На доске объявлений вывесили лист о занятиях трансгрессией. Ещё один способ дать подросткам иллюзию контроля над пространством, временем и собственными конечностями. Двенадцать недель, двенадцать галеонов, назначенный Министерством инструктор и толпа шестикурсников, уверенных, что исчезнуть из одной точки и появиться в другой — это прежде всего повод выглядеть взрослее. Спеллман тоже запишется. В этом я почти не сомневаюсь. И вот это действительно требует внимания. Её сила плохо переносит резкие эмоциональные сдвиги, а трансгрессия не прощает рассеянности. Обычный ученик при неудаче оставляет бровь или кусок рукава. Спеллман при неудаче может оставить в точке отправления половину магического импульса и утащить вторую половину за собой. Очень хотелось бы верить, что Министерство хотя бы на этот раз пришлёт не полного идиота. Опыт, однако, учит не рассчитывать на чудеса. Мне следует обсудить это с Альбусом. Не потому, что я хочу вмешиваться. Разумеется, нет. Я всего лишь её преподаватель, отвечающий за контроль силы, которая способна разнести кабинет из-за неудачно заданного вопроса. Удобная формулировка. Почти убедительная. Если повторить её достаточное количество раз, можно сделать вид, что дело только в безопасности, учебном процессе и нежелании собирать Спеллман по частям после первого занятия по трансгрессии. Она сказала однажды, что не собирается исчезать. И, похоже, имела в виду не только разговоры в моём кабинете. Теперь она учится исчезать официально. Ирония была бы почти изящной, если бы не была настолько дурным предзнаменованием.

***

Сегодня на занятии она остановилась. Конечно. «Я хочу понять». Ненавижу эту фразу. В ней всегда звучит не просьба, а предупреждение. Я сказал, что это не её задача. Она ответила, что не отступит, если я продолжу говорить загадками. В этом и заключается главная проблема: я знаю её достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не отступит. И недостаточно жесток, чтобы сделать единственное, что действительно могло бы её остановить. Можно сколько угодно убеждать себя, что холодность работает. Не работает. Она только делает её внимательнее. Чем дальше я отталкиваю, тем аккуратнее она подбирается к трещинам. Я сказал ей, что однажды она меня возненавидит. Это было, пожалуй, ближе всего к честности за последние недели. Она, разумеется, не приняла. Слишком уверенно посмотрела и сказала, что если я считаю это неизбежным, то плохо её знаю. Какая самонадеянность. Какая опасная, почти болезненная самонадеянность. Она не знает, что именно мне предстоит сделать. Не знает об Альбусе. Не знает, как прозвучит моё имя после той ночи, когда всё случится. Не знает, как быстро доверие превращается в отвращение, когда человеку дают достаточно фактов и не оставляют места для объяснений. Она говорит, что не собирается делать вид, будто я ей безразличен. А я стою напротив и думаю, что если бы у неё было хоть немного инстинкта самосохранения, она бы именно это и сделала. На её «я умею хранить секреты» я едва не рассмеялся. Не потому, что не верю. Верю. Именно поэтому и опасно. Человек, умеющий хранить секреты, может согласиться нести то, чего не должен был даже касаться. Она думает, что секрет — это доверие. Иногда секрет — это яд замедленного действия. Иногда знание убивает быстрее заклинания, и я сказал ей это. Она не испугалась. Снова. В такие моменты особенно трудно помнить, что смелость и безрассудство часто выглядят одинаково, пока не становится слишком поздно. В тот день я понял окончательно: она не оставит ни меня, ни Обет, ни Драко, ни Альбуса, если заподозрит связь между ними. Она будет читать, спрашивать, сопоставлять, делать вид, что речь идёт о теории, и смотреть прямо, пока собеседник не выдаст себя паузой. Стихии в её руках вращались ровно, почти красиво. Опасная красота. Всё, что в ней становится сильнее, делает её одновременно более защищённой и более уязвимой. Чем лучше она владеет силой, тем дальше сможет зайти. Чем дальше зайдёт, тем меньше шансов вытащить её без последствий. Гораций после урока зелий явился в учительскую в состоянии восторга, которое у него обычно заменяет анализ. Поттер, по его словам, снова проявил «поразительную интуицию», потому что вместо нормального противоядия сунул ему под нос безоар. Я почти услышал голос собственного первого урока. Безоар. Камень из желудка козы. Противоядие от большинства ядов. Поттер, видимо, внезапно обнаружил в себе память, избирательно работающую спустя шесть лет. Или снова воспользовался какой-то подсказкой, происхождение которой пока остаётся неясным. Впрочем, Гораций был слишком занят восторгом, чтобы задаваться вопросами. Ему достаточно результата, особенно если результат можно связать с Лили и произнести это имя с влажным умилением перед чашкой чая. Разница между Спеллман и Поттером становится всё заметнее. Поттер находит обходной путь и получает аплодисменты. Спеллман решает задачу как положено и получает аккуратную похвалу. Её это, вероятно, не задевает так, как задело бы Грейнджер. Спеллман не стремится быть первой на виду. Она хуже: ей нужно понять сам механизм. Люди такого склада опасны не амбициями, а настойчивостью. Они не успокаиваются после победы, потому что победа для них — только доказательство, что дверь открылась. За ней обязательно должна быть следующая. Если она перенесёт этот же подход на Непреложный Обет, у меня будут проблемы. Если она перенесёт его на меня — они уже начались.

***

Спеллман опять добралась до того, до чего ей добираться не следовало. Я должен был удивиться. Наверное. Любой здравомыслящий человек удивился бы, услышав подобный вопрос из уст шестикурсницы. Но, если быть честным хотя бы с самим собой, удивления не было. Последние месяцы она упорно движется в одном и том же направлении, и каждый мой отказ, каждая недомолвка, каждый приказ не лезть дальше действует на неё с противоположным эффектом. Пожалуй, если бы я повесил на дверь своего кабинета табличку «Сюда нельзя», мисс Спеллман немедленно решила бы, что именно туда ей и необходимо попасть. Поразительная смесь упрямства, любопытства и уверенности в том, что она способна справиться с любыми последствиями. Поразительная и раздражающая. И, что хуже, слишком знакомая. Сегодня она спросила про крестражи. На несколько секунд я действительно забыл, что должен отвечать. Не потому, что не знал ответа. Как раз наоборот. За свою жизнь я видел достаточно людей, которые интересовались подобными вещами, и ни один из них не стал счастливее от полученных знаний. Но хуже всего было не само слово. Хуже было выражение её лица. Она не выглядела испуганной. Не пыталась произвести впечатление. Не играла в исследователя тёмной магии. Она просто хотела понять. Смотрела прямо на меня и ждала ответа так, словно я мог его дать. Словно имел право давать. Поразительно, насколько легко человек может привыкнуть к чужому присутствию. Когда она только появилась в Хогвартсе, я воспринимал её как очередную проблему Альбуса. Потом как проблему, которую необходимо научить контролировать собственную силу. Затем как ученицу, обладающую неприятной привычкой задавать вопросы, на которые нельзя отвечать. А теперь с раздражением обнаруживаю, что знаю её слишком хорошо. Знаю, как она хмурится, когда не согласна. Знаю, что если она молчит слишком долго, значит, готовится спросить что-нибудь особенно неприятное. Знаю, что она забывает о времени, когда читает. Знаю, что в последние недели она выглядит уставшей, а под глазами появились тени, которые она сама, разумеется, не замечает. И, к собственному неудовольствию, знаю, что начинаю замечать подобные вещи раньше, чем следовало бы. Это должно было остаться простой ответственностью. Одной из многих. Однако жизнь, как всегда, предпочитает отвратительные шутки. Сегодня она опять говорила, что я боюсь. Двадцать лет назад я бы рассмеялся человеку в лицо за подобное предположение. Теперь же вынужден признать, что она права. Только, разумеется, не в том смысле, который вкладывает сама. За себя я давно перестал бояться. Человек, добровольно проживший столько лет среди Пожирателей смерти, лишается подобной роскоши. Но за неё... это другое. И от одной мысли, что она продолжит копаться в этом, искать ответы, задавать вопросы не мне, а кому-нибудь ещё, становится удивительно неспокойно. Её невозможно запугать. Невозможно заставить отступить. Она уже всё решила, хотя сама ещё этого не понимает. Хуже всего то, что я тоже прекрасно понимаю, чем всё закончится. Она не знает правды. Не знает, что увидит через несколько месяцев. Не знает, что будет думать, стоя рядом с телом Альбуса. Не знает, какое имя будет произносить с ненавистью. И каждый раз, когда она с этим своим невозможным упрямством заявляет, что не отвернётся, мне хочется встряхнуть её и заставить замолчать. Потому что я знаю людей лучше, чем она. Потому что видел, как исчезают дружба, уважение и любовь, стоит человеку узнать достаточно. Потому что именно так и происходит. И всё же меня всё чаще посещает мысль, от которой я предпочёл бы избавиться. Она не похожа на других. Раздражающе не похожа. Любой другой давно бы обиделся, испугался или просто отступил. Спеллман же, получив очередной отказ, возвращается через неделю с новым вопросом и смотрит так, словно действительно считает, что мою проклятую душу ещё можно спасти. Какая нелепость. Какая чудовищная, невозможная глупость. И почему-то именно эта глупость не даёт мне спать уже которую неделю. Самое отвратительное заключается в том, что я начал ждать её занятий. Замечать её отсутствие. Раздражаться, если она выглядит слишком усталой. Считать секунды её опозданий не потому, что это необходимо, а потому что успеваю посмотреть на часы раньше, чем она постучит в дверь. Жалкое зрелище. В моём возрасте человек должен быть умнее. Должен. Но, по всей видимости, я слишком долго жил в одиночестве и слишком поздно встретил человека, который обладает достаточным упрямством, чтобы не замечать, насколько опасно находиться рядом со мной. И именно поэтому она должна возненавидеть меня. Потому что это единственный способ её спасти. Жаль только, что с каждым днём мне всё труднее верить в собственные слова.

***

Февраль начался с той мерзкой сырости, которая, кажется, существует исключительно для того, чтобы напоминать людям: зима ещё не закончилась, но вся её торжественная белизна уже сгнила. Снег вокруг школы растаял, оставив после себя грязь, скользкие дорожки и учеников, которые тащили её на подошвах в коридоры, будто Хогвартсу и без того не хватало беспорядка. Первый урок трансгрессии подтвердил то, что я и без того знал: большинству шестикурсников нельзя доверять даже собственные ноги, не говоря уже о способности перемещать себя в пространстве. Министерский инструктор, Двукрест, был одним из тех людей, которые производят впечатление существа, случайно материализовавшегося из канцелярской пыли. Три «Н», обручи, вдохновлённые лица, идиотское возбуждение в рядах учеников — всё это могло бы быть забавным, если бы не было потенциально смертельно. Макгонагалл, как обычно, решила, что лучший способ воспитывать Малфоя — устроить представление на глазах у половины школы. Мальчишка и без того похож на человека, который спит не больше меня. Хотя это его не оправдывает. Ничего уже не оправдывает. Ни его. Ни меня. Ни этот год. Спеллман была напряжена ещё до начала занятия. Она думает, что научилась скрывать подобные вещи. Не научилась. Когда её дар начинает беспокоить её саму, она непроизвольно начинает следить за окружающими, словно оценивает пути отступления. И да, я слишком давно это заметил. Отвратительное знание. Совершенно бесполезное. Во время первой попытки я уже видел, как её магия дёрнулась раньше тела. Никто не заметил. Никто бы и не заметил. И прежде чем успел подумать, я уже сделал шаг. Один шаг. Совершенно идиотский рефлекс. Будто расстояние в несколько футов имеет значение. Разумеется, она заметила. Проклятая наблюдательность. В последнее время она стала выглядеть хуже. Не настолько, чтобы это заметили остальные. Грейнджер, возможно. Я — тем более. Она роется в книгах. Не в школьных. Ищет. Всё ещё ищет. Словно одного моего отказа ей было недостаточно. Иногда возникает желание конфисковать половину библиотеки. Ещё более неприятно осознавать, что причина раздражения не в её упрямстве. Причина в том, что я прекрасно знаю: она не остановится. И хуже всего то, что я начинаю заранее ждать того дня, когда её очередной вопрос окажется слишком точным. Он оказался таким шестого февраля. Крестражи. Замечательно. Просто великолепно. Из всех запретных тем ей понадобилась именно эта. И ведь в глазах ни капли страха. Только это безумное желание понять. Иногда я задаюсь вопросом, почему Шляпа вообще отправила её не в Когтевран. Потом вспоминаю, что безрассудство — любимое заболевание Гриффиндора, а упрямство и любопытство вполне способны жить в одном человеке. Она смотрела так, будто действительно ожидала ответа. Будто люди вроде меня вообще имеют право рассказывать правду. Поразительная вера в окружающих. Ещё более поразительно, что она до сих пор не потеряла её. А ведь мир уже несколько раз должен был объяснить ей, насколько это глупо. Тринадцатого февраля я совершил ошибку. Небольшую. Всего три слова. Иногда человеку достаточно трёх слов, чтобы понять слишком многое. Она заметила сразу. Всегда замечает. И вместо страха в её глазах был вопрос. Только вопрос. Мерлин всемогущий, что с ней не так? Любой другой давно начал бы бояться. Она же начинает думать. Анализировать. Искать. Иногда мне кажется, что, если бы я признался ей в убийстве, она сначала спросила бы почему, а уже потом решила, ненавидеть меня или нет. Совершенно ненормальная девочка. А потом последовала идея с заклинанием молчания. И вот тогда я действительно испугался. Не за неё. За себя. Потому что ни один человек в здравом уме не предлагает подобное добровольно. Ни один человек не смотрит на меня так, словно я заслуживаю доверия. Ни один человек не предлагает связать себя магией ради того, чтобы я наконец перестал молчать. И хуже всего было то, что она не играла. Не пыталась что-то доказать. Не искала красивых слов. Она была серьёзна. Абсолютно серьёзна. И я впервые за долгое время понял, насколько сильно ненавижу войну. С каждым днём я всё чаще ловлю себя на вещах, которые мне не нравятся. Замечаю, если она устала. Замечаю, если она не ела. Замечаю, что она снова не спала полночи. Замечаю её раньше остальных. Иногда даже раньше, чем увижу Поттера или Малфоя. Унизительно. Просто великолепно. Дожил. Северус Снейп, бывший Пожиратель смерти и человек, который всю жизнь прекрасно обходился без привязанностей, начал замечать, когда одна конкретная гриффиндорка выглядит уставшей. Отвратительно. И ещё отвратительнее то, что однажды вечером я понял: если она перестанет приходить в этот кабинет, мне будет не хватать этих проклятых вопросов. Вот уж действительно позорная старость. И самое мерзкое заключается в том, что она, кажется, уже знает об этом. Не потому, что я что-то сказал. Потому что она смотрит. А я, старый идиот, всё чаще забываю отвернуться первым.

***

Начинаю подозревать, что упрямство мисс Спеллман не имеет отношения к факультету и передаётся каким-то особенно изощрённым способом. Нормальные люди, столкнувшись с Северусом Снейпом, предпочитают держаться подальше. Некоторые боятся, некоторые ненавидят, некоторые просто не желают иметь дело. Это разумно. Я всегда считал подобное поведение проявлением здравого смысла. Поэтому до сих пор не могу понять, что именно не так с этой девочкой. Она приходит. Спорит. Смотрит так, словно во мне есть что-то, кроме яда, старых ошибок и дурного характера. А хуже всего то, что я уже перестал ждать, когда она наконец образумится. Вместо этого я, как последний идиот, замечаю время. Жду шагов в коридоре. Поднимаю голову на стук в дверь раньше, чем он раздаётся. И ненавижу себя за это с тем же постоянством, с которым жду её появления. В тот вечер я действительно собирался закрыть дверь. По крайней мере, именно это утверждает моя память, а она, как известно, лжёт не хуже людей. Стоило увидеть её на пороге, мокрую после февральской сырости, с упрямо поднятой головой и совершенно нелепым заявлением о том, что она пришла просто побыть рядом, как все заготовленные язвительные замечания вдруг показались бессмысленными. Какое потрясающее унижение. Северус Снейп, человек, который способен выгнать из кабинета министра магии, не может выставить одну шестикурсницу. И ведь не потому, что она использует хитрость или слёзы. Нет. Мисс Спеллман смотрит на меня своими невозможными глазами и говорит правду. Никаких манипуляций. Никакой игры. Просто приходит. И, Мерлин свидетель, это гораздо опаснее. Её магия опять выдала всё раньше неё самой. Искра в стене, запах озона, виноватый взгляд. Разумеется, она извинилась. Разумеется, я сделал замечание. Всё как обычно. Только проблема в том, что уже несколько месяцев я ловлю себя на отвратительной привычке различать её улыбки. Идиотизм, достойный сентиментальных романов. Я знаю, когда она улыбается из вежливости, когда пытается скрыть страх, а когда действительно счастлива. И именно последнюю улыбку я ненавижу сильнее всего. Потому что из-за неё появляется совершенно неуместное желание сделать так, чтобы она больше не исчезала с её лица. Поразительно жалкое желание для человека, который половину жизни посвятил войне и шпионажу. Она спросила, почему я не выгоняю её. Хотелось ответить, что всё дело в профессиональной этике. Или в ответственности преподавателя. Или в необходимости следить за её нестабильной магией. Я даже почти поверил в эти объяснения. Почти. Потому что правда оказалась значительно хуже. Я не хочу, чтобы она уходила. Даже записывать подобное мерзко. В сорок лет человек должен страдать от ревматизма, а не от присутствия одной упрямой девчонки, которая почему-то решила, что Северус Снейп достоин того, чтобы рядом с ним просто молчали. Когда её магия сорвалась вновь, я коснулся её руки. Проклятый инстинкт. Раньше я бы ограничился заклинанием. Теперь же действую быстрее мысли. И именно это начинает пугать. Я замечаю, что она замерла. Замечаю, как перестала дышать. Замечаю, как краснеют её щёки. Замечаю всё. Слишком многое. И самое отвратительное — мне нравится замечать. Никогда не думал, что доживу до того момента, когда прикосновение станет проблемой. В юности всё было проще. Желания были громкими, страсти — безрассудными. Сейчас же достаточно случайного касания, чтобы весь вечер сидеть над одним и тем же пергаментом, не понимая ни слова из написанного. Поцелуй был глупостью. Безусловной. Непростительной. Совершенно нехарактерной для человека, который двадцать лет просчитывал каждое движение. И если бы мне кто-нибудь сказал месяц назад, что я первым потеряю самообладание, я бы лично отправил его в Святого Мунго. Но стоило ей посмотреть на меня с этой своей невозможной уверенностью, стоило вновь услышать её спокойное «тогда остановите меня», как все доводы разума отправились к чёрту. Я действительно пытался остановить. Несколько месяцев. И чем больше пытался, тем яснее понимал — давно проиграл. Она, разумеется, даже не понимает этого. Наверняка считает, что медленно разрушает мою оборону. Какая самоуверенность. Бедное наивное создание. Никакой обороны уже давно нет. Есть только старый дурак, который продолжает делать вид, будто стены ещё стоят. Следующее занятие превратилось в пытку. Мисс Спеллман была рассеянной. Настолько, что даже её стихии, кажется, понимали ситуацию лучше хозяйки. Стоило мне наклонить голову, как она забывала про концентрацию. Стоило приблизиться, как её магия начинала вести себя так, словно праздновала какую-то личную победу. И вместо того, чтобы раздражаться, как нормальный человек, я поймал себя на совершенно недопустимой мысли. Это забавно. Забавно наблюдать, как она краснеет. Как пытается скрыть мысли. Как сердится на себя. Как делает вид, что всё в порядке. И именно тогда я окончательно убедился, что со мной что-то не так. Потому что Северус Снейп никогда не находил чужую влюблённость очаровательной. Особенно если речь идёт о собственной катастрофе. Позволить ей называть меня по имени было очередной ошибкой. Но когда она впервые тихо произнесла «Северус», я понял, насколько давно никто не произносил это имя просто так. Без просьб. Без страха. Без ненависти. Без необходимости. Как будто оно принадлежит не шпиону, не профессору, не бывшему Пожирателю смерти, а человеку. Неприятное ощущение. Очень неприятное. Люди с именами имеют отвратительное свойство становиться настоящими. А настоящих людей больно терять. Именно поэтому я предпочитал быть профессором Снейпом. Именно поэтому она оставалась мисс Спеллман. До того момента, пока не потребовала справедливости. Разумеется, потребовала. Мисс Спеллман никогда не довольствуется половиной. И когда я произнёс её имя, то понял, что давно перестал думать о ней как об ученице. Не Гриффиндор. Не проблема. Не стихийное бедствие. Просто Гренория. И от этого открытия стало по-настоящему страшно. Наверное, самое унизительное во всей этой истории заключается в том, что я начал мечтать. В моём возрасте это уже почти неприлично. Война ещё не окончена. Дамблдор умирает. Тёмный Лорд становится сильнее. Поттер, как обычно, лезет туда, куда его не просят. А я сижу в собственном кабинете и думаю о том, что одна упрямая девчонка улыбалась, когда услышала своё имя. Мерлин, Лили бы расхохоталась. Макгонагалл упала бы в обморок. Беллатриса, вероятно, решила бы, что меня подменили. А Альбус наверняка посмотрел бы своим отвратительно понимающим взглядом и сказал что-нибудь мудрое, за что мне захотелось бы его придушить. Хуже всего то, что я уже не хочу возвращаться назад. Именно это пугает сильнее всего.