Время собирать камни

Со временем Сакура поняла, что работа в душном кабинете госпиталя не очень плодотворно влияет на ее физическую форму. Этим утром она решила использовать свой выходной с пользой и провести его на тренировке. Погода на улице была под стать — прохладно, но не холодно. Солнце то и дело пряталось в облаках, но туч на небе не было, только легкая дымка, сквозь которую лучи пробивались мягко, почти ласково. Она собрала с собой онигири и термос чая, чтобы перекусить, и отправилась на тренировочное поле. Оно пряталось между деревьями, которые создавали дополнительную тень, делая это место идеальным для долгих занятий даже в самый жаркий день. Сакура шла не спеша, наслаждаясь своим выходным, редким, вырванным у бесконечной череды операций и отчетов, как вдруг заметила фигуру в гуще леса, рядом с мемориалом памяти. Она свернула, сделав шаг на тропинку, и увидела, что фигура имеет одежду Анбу — ту самую, которую она уже научилась узнавать издалека. Подойдя еще ближе, она узнала капитана отряда. — Какаши-сан, доброе утро, — она ласково улыбнулась, приветствуя его, стараясь, чтобы голос звучал легко, невесомо, не спугнуть ту особую тишину, что висела над этим местом. — Доброе, — подтвердил Какаши и посмотрел на нее. Его лицо было закрыто белой маской Анбу, она не видела глаз, но почему-то чувствовала этот взгляд — тяжелый, усталый, ушедший куда-то глубоко внутрь себя. Они постояли немного молча, и потом Сакура, почувствовав себя лишней, чужой в этом пространстве памяти, решила все-таки вернуться к плану с тренировкой. — Не буду мешать, Какаши-сан. Хорошего дня! — она было развернулась идти, как он, не поворачиваясь, тихо сказал: — Ты не мешаешь. Голос казался более низким, чем обычно, приглушенным, словно каждое слово давалось с усилием, пробиваясь сквозь толщу воспоминаний. Она замерла, не зная, как поступить. Уйти? Остаться? Сделать вид, что ничего не заметила? — Вспоминаете друзей? — спросила она, не зная, как продолжить диалог, который зашел в тупик. — Друзей, — подтвердил он. Как всегда, немногословно, но она ощутила его подавленность, увидела напряжение в спине под броней, слегка опущенную голову, понурые плечи. Его тело говорило о нем больше, чем он мог сам сказать о себе, — каждая линия, каждый изгиб позвоночника выдавали ту тяжесть, что он носил в себе годами. И Сакура подумала, что зря подошла, зря вторглась в это личное пространство, куда ей не было доступа. — Капитан, вы завтракали? — спросила она вдруг, повинуясь какому-то внутреннему порыву, желанию переключить внимание от мемориальной плиты на что-то более положительное, живое, настоящее. — Нет. — Давайте присядем, у меня есть чай и онигири, — она потрясала небольшим свертком в своих руках, стараясь, чтобы жест получился легким, не навязчивым. — Зеленый? — спросил он, и в этом коротком вопросе ей почудилось что-то — не то насмешка, не то тепло, не то просто попытка вернуться к нормальному разговору. — Чай? Да, зеленый, — она достала из свертка небольшой термос, поблескивающий металлом в утреннем свете. Он кивнул и повернулся к ней. Медленно, будто нехотя отрывая себя от камня, от имен, выбитых на нем, от всего того, что держало его здесь. Они прошли до тренировочного поля вместе в полной тишине, которую нарушал только шелест летнего ветра в листве, шепот травы под ногами, далекий крик птиц где-то в глубине леса. Выбрав место на траве под деревом, она разложила онигири на чистой ткани, которую достала из сумки, и налила ему чай в крышку от термоса. — Какаши-сан, я планировала сегодня потренироваться, — сказала она, принимая из его рук пустую крышку. — Хорошее дело, — отозвался он, и в голосе появилась та привычная ленивая нотка. — Просто понимаете, я чувствую, как становлюсь деревянной с этой работой в госпитале. А вы сами говорите, что медик — это первый человек в команде, кто должен за себя постоять, — она сделала длинную неловкую паузу, стесняясь просить об одолжении, подбирая слова, которые не звучали бы слишком навязчиво. Какаши пил чай через черную маску — это выглядело странно, почти комично, но она уже привыкла к этой его особенности, к этому вечному барьеру между ним и миром. — Поэтому, Какаши-сан, раз мы сегодня случайно встретились, может быть, вы сможете меня потренировать? Вы опытнее, сильнее и к тому же капитан. — Смогу, — ответил он просто, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Если меня не вызовут в штаб. Они молча посидели еще несколько минут, делая вид, что заняты едой, но на самом деле каждый думал о своем. Она — о том, как странно устроена жизнь, что свела их здесь, в этом тихом месте, в этот тихий день. Он — о чем-то своем, далеком, что читалось только в напряжении плеч, в том, как он держал крышку термоса, как смотрел куда-то вдаль, мимо нее, мимо деревьев, мимо всего. Потом Сакура вышла на поле, встала прямо перед щитом, на котором была изображена мишень — старая, потрепанная, с десятками следов от попаданий, оставленных разными людьми в разное время. Она взмыла в воздух, чувствуя, как мышцы отвыкли от таких нагрузок, и бросила кунаи, секундой ранее лежавшие в подсумке. Три из пяти попали в мишень, один не долетел несколько сантиметров, а второй попал чуть выше мишени прямо в столб. Она посмотрела на капитана в ожидании комментария, затаив дыхание. — Давай еще раз, — сказал он. Онигири рядом с ним уже не было, и когда он успел его съесть, оставалось загадкой. Сакура снова взмыла в воздух и снова с тем же результатом — три в мишень, два мимо. Руки начинали дрожать от напряжения, дыхание сбивалось. — Смотри, — Какаши встал с травы и подошел к ней. Медленно, плавно, той своей кошачьей походкой. Он обхватил ее запястье — его пальцы, мозолистые, горячие, сухие, легли на ее кожу, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь, которую она отчаянно попыталась скрыть. — Кунай должен быть продолжением руки, — сказал он, и голос его звучал ровно, буднично, но отчего-то каждое слово отдавалось где-то глубоко внутри. — Когда ты бросаешь, твоя кисть делает вот так, — он мягко развернул ее запястье, показывая движение, — а нужно вот так. Она кивнула, глядя не на то, что показывал ей капитан, а на то, как он держит ее. На его пальцы, обхватившие ее руку. На то, как близко он стоит. На то, как пахнет от него — потом, металлом и чем-то неуловимо знакомым. — И еще, корпус, — он обошел ее сзади, положил руку на живот, и она едва не задохнулась от того, как его ладонь легла на ткань ее тренировочного костюма. — Ты делаешь вдох животом, а не грудью, — его вторая рука легла ей под шею, пальцы коснулись ключицы, и внутри все сжалось, она ощутила, как мурашки пробежали по рукам и пошли ниже по телу, разбегаясь тысячей мелких иголочек. — Вот сейчас вздохни, да, вот так. Она вздохнула, чувствуя, как его руки направляют ее тело, как тепло разливается от мест прикосновений, как сердце колотится где-то в горле. Он сделал шаг назад, и она сразу почувствовала холод — тот самый, что приходит, когда уходит тепло. Но Сакура все еще ощущала его руки на животе и на груди, будто они оставили невидимый след. Внутри появилось какое-то непонятное, новое ощущение — не страх, не смущение, а что-то другое, непонятное. — Попробуй еще раз, — он сел обратно в траву, взял книгу, сделал вид, что читает, но она знала — он наблюдает, следит за каждым ее движением. Она метала кунаи и сюрикены несколько часов, пока руки совсем не потеряли чувствительность, пока мышцы не начали гореть огнем, пока дыхание не стало ровным и глубоким, как он учил. Солнце уже выбралось из облаков и немилосердно палило, от этого тренироваться было только тяжелее, пот заливал глаза, одежда прилипла к телу. Казалось, что Какаши уже уснул со своей оранжевой книгой в руках, расслабленно прислонившись к дереву. Но как только ей стоило об этом подумать, он тут же давал ей все новые и новые рекомендации или задания — ленивым, почти сонным голосом, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать. Она упала рядом с ним в траву совсем без сил, раскинув руки, глядя в небо, которое кружилось над головой. Мышцы в теле ныли непривычной болью — той самой, хорошей, правильной, от которой чувствуешь себя живым. Какаши молча налил чай из термоса в крышку и протянул ей. Она приподнялась на локте, взяла, сделала глоток — теплый, чуть сладковатый, идеальный. — Ты быстро учишься, — сказал он. Эта короткая похвала заставила ее смутиться — жар прилил к щекам, и она уткнулась в крышку термоса, делая вид, что очень занята чаем. — Какаши-сан, — спросила она, не поднимая глаз, — а какими были ваши друзья, о которых вы вспоминали? Она поняла, что зря спросила, когда увидела, как он вновь опустил плечи, как напряглась спина, как рука, держащая книгу, чуть дрогнула. Тишина повисла между ними тяжелая, густая, почти осязаемая. Сакура уже открыла рот, чтобы извиниться, сказать, что не надо отвечать, что она не хотела... И в этот момент над ними, прямо из ствола дерева, бесшумно проявилась фигура. Сакура вздрогнула, но тут же узнала знакомый силуэт, знакомую маску. Тензо кивнул ей, коротко, почти незаметно, приветствуя. В этом кивке было что-то теплое, почти дружеское, несмотря на весь антураж Анбу. Она улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение от неловкого вопроса немного отпускает. Тензо перевел взгляд на Какаши и сказал — тихо, но четко: — Капитан, вызывают. Какаши посмотрел на Сакуру, и в этом взгляде — сквозь маску, сквозь весь этот дурацкий барьер — было что-то, отчего у нее защемило сердце. — Как-нибудь потом, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. Он встал с травы, отряхнулся, его катана блеснула от солнечного света, и она даже не успела ничего сказать, не успела попрощаться, не успела поблагодарить, как он скрылся в кроне деревьев вместе с Тензо — бесшумно, быстро, будто их и не было. Сакура осталась одна на поляне. Чай в крышке термоса уже остыл. Она смотрела на верхушки деревьев, туда, где исчез Какаши, и думала о том, что, наверное, некоторые раны не заживают никогда даже у лучших.