Время собирать камни

Сакура сидела в кабинете, заполняя бумаги после очередной операции, будучи сконцентрированной на диагнозе. Она не заметила, как в окне появилась фигура — тень, заслонившая солнечный свет, скользнувшая в проём с той особенной, почти звериной грацией, которую она уже научилась узнавать, даже не поднимая глаз. — Сакура-сан. Анбу в маске волка прервал тишину, и его голос, приглушённый белой маской, прозвучал в пустоте кабинета неожиданно громко, хотя он говорил едва ли не шёпотом. Она подскочила, резко, инстинктивно, и бросилась к нему — движения скорее по привычке, чем по желанию, потому что, если боец Анбу сидит в окне медика, хорошего не жди. В такие моменты тело реагировало быстрее, чем разум успевал осознать угрозу. — Уру? Что-то случилось? — Кот просил пригласить вас сегодня вместе с остальной командой в идзакая на краю деревни. — Он говорил ровно, буднично, словно сообщал о смене караула, и только в наклоне головы, в той лёгкой заминке, с которой он подбирал слова, чувствовалось, что приглашение это не совсем официальное, не по уставу. — Какой-то праздник? — Она на миг задумалась, перебирая в голове даты, события, возможные поводы, но ничего не приходило на ум. — Нет, просто для укрепления боевого духа. Она призадумалась, глядя на него, на эту маску, за которой невозможно было разглядеть выражение, но почему-то казалось, что он не хмурится. С котом у неё сложились хорошие отношения — ровные, спокойные, без лишних слов и даже почти приятельские. Не хотелось расстраивать его отказом. — Хорошо. — Принял. Он исчез с окна также тихо, как и появился — только ветер качнул штору, только тень мелькнула в солнечном свете, и всё, пустота, тишина. Только бумаги на столе шелестят от сквозняка. До конца дня она не вспоминала о баре, о вечере и своем обещании появиться. Ей принесли анализы и медицинские карты, маленький дубовый стол погряз в горе бумаг, которые требовали ее внимания. Она утонула в них с головой, забыв о времени, о себе, о том, что за окном уже давно стемнело. Она посмотрела на часы и поняла, что начинает опаздывать. Рабочий день закончился несколько часов назад, а она излишне увлеклась процессом. Сбросив белый халат на спинку стула, она торопилась выйти из госпиталя, на ходу заплетая волосы в небрежный хвост. Сакура решила добраться крышами — это было быстрее, чем петлять по улицам. Она прыгала с крыши на крышу, чувствуя, как прохладный воздух бьёт в лицо, как разгоняет усталость. На краю деревни, недалеко от корпуса Анбу, стоял небольшой идзакая — приземистое деревянное здание с красными бумажными фонариками у входа, с закопчёнными стенами и запахом жареного мяса. В таких местах обычно собирались бойцы, чтобы отметить успешную миссию, запить горечь потерь или забыться на пару часов, почувствовать себя обычными людьми. Она была здесь как-то один раз, заходила выпить чая, когда пришла слишком рано на встречу, и запомнила это место как тёплое, уютное, с приглушённым светом и особым духом товарищества, который витал в воздухе. В зале, как и в прошлый раз, было не людно — несколько посетителей за дальними столиками, бармен, лениво протирающий стаканы, тихий гул разговоров и звон посуды. Она сразу заметила троих, сидящих в углу за небольшим столом с бутылкой саке. — Благодарю за приглашение. Она села на свободный стул, чувствуя себя немного неловко, немного чужой среди них, но в то же время — в безопасности, под защитой, в месте, где можно было не ждать подвоха. Уру кивнул в знак приветствия — коротко, сдержанно, как и полагается бойцу Анбу. Тензо поставил ей чашу и налил саке — жест, от которого на душе стало легче. Капитан Какаши как будто вообще был не здесь, погружённый в свои мысли, в ту особую отстранённость, которая всегда его окружала. Он не сразу заметил её приход, только когда она села, он перевёл на неё свой тяжёлый, изучающий, но не враждебный взгляд. Они были в гражданском — в тёмной одежде без излишних деталей, без брони и оружия. Тензо в простой чёрной куртке, Уру в тёмно-синей, Какаши — в своей привычной чёрной водолазке с высоким воротом поверх которой была накинута черная куртка. Обычные люди за обычным столом, если не присматриваться, если не знать. — И по традиции, после успешной миссии, предлагаю отметить это дело, — Тензо попытался разрядить обстановку, которую нагнетал своим молчанием капитан, и голос его звучал слишком бодро, слишком нарочито весело. Какаши моргнул, затем перевел взгляд на него и сказал — ровно, без эмоций, но с той особенной интонацией, которая заставляла всех вокруг прислушиваться: — Если мы будем пить саке после каждой успешной миссии, то ни здоровья, ни денег не хватит. — Как точно сказано, Капитан, звучит как тост, — Волк поддержал его и поднял вверх свою чашу с саке, и в этом жесте было что-то торжественное, ритуальное. Сакура неуверенно присоединилась, подняла свою чашу, чувствуя, как саке обжигает пальцы сквозь керамику. Затем присоединились и остальные, и звон чаш прозвучал в тишине бара. Сакура заметила, что между ними тремя вообще сложились достаточно интересные отношения — та особенная связь, которая рождается только у людей, прошедших через одно и то же, видевших одно и то же, потерявших одно и то же. Тензо отлично ладил с Уру — они переглядывались, перешучивались, понимали друг друга с полуслова. А капитан имел какую-то свою тёплую нотку в общении с Тензо — нотку, которую Сакура не слышала в его голосе никогда и ни с кем другим. Из-за редких совместных миссий она не могла определить свое место в этой компании, да и не пыталась. Разговоры за саке шли в основном о миссиях, о боях и ранах, о количестве убитых и спасенных — тех вещах, которые были для них обыденностью. Когда Тензо начинал выходить за рамки дозволенной Сакуре информации, капитан окидывал его серьёзным взглядом — коротким, почти незаметным, но достаточным, чтобы тот сразу же переводил тему к более нейтральной. Ей было комфортно с ними, она понимала, что не является полноценным членом Анбу, а значит, всего ей знать не положено, и это знание не обижало, не задевало, просто было фактом. Неожиданно для себя Сакура вдруг поняла, что день за бумагами без перерыва на перекус даёт о себе знать тяжестью в голове и пустотой в желудке. Той особенной слабостью, которая накатывает внезапно и безжалостно. Перед глазами всё поплыло, стены зала начали медленно вращаться, щеки покраснели, и она почувствовала, как саке ударило в голову сильнее, чем следовало бы. Она выпила всего ничего, но пустой желудок сделал своё дело. — Ребята, вы, конечно, прекрасные люди, и я вас очень ценю, но мне кажется, на сегодня хватит. Она пошатнувшись встала из-за стола, опираясь на край, чувствуя, как ноги плохо слушаются, как мир вокруг теряет устойчивость. — Может, тебя проводить? — Тензо как всегда был обходителен с ней, в его голосе звучала искренняя забота. Сакура была уверена, что она единственная не из Анбу, кому тот доверял и кого действительно ценил — не как коллегу, а как человека. — Не стоит, я сама. Она поняла, что стены зала кружатся быстрее, чем ей казалось, и что идти самой — идея так себе, но упрямство не позволяло признать слабость. — Мне тоже пора, сидите, — капитан встал из-за стола. Плавно, без лишних движений, как будто не пил вовсе. Тензо и Уру переглянулись. Они ничего не сказали, но Сакура, даже в своём полупьяном состоянии, уловила эту безмолвную коммуникацию. Они всё видели, всё понимали, но молчали. — Спасибо за вечер, — язык слегка заплетался, и она ненавидела себя за эту слабость. Они вышли на улицу вместе, и ночной воздух ударил в лицо свежестью, прохладой, той особенной чистотой. Сакура пошатывалась, пытаясь идти прямо, но ноги путались, и мир вокруг продолжал вращаться. Капитан шел рядом — молча, спокойно, не касаясь, но достаточно близко, чтобы в случае чего подхватить. — Какаши-сан, вы всегда такой серьёзный, что мне даже как-то не по себе рядом с вами. Она сказала это не подумав, слова вырвались сами, пьяные, нефильтрованные, честные. — Правда? — Он посмотрел на неё резко, брови собрались вместе, выражая гримасу недовольства, и в этом взгляде было что-то такое, отчего сердце пропустило удар. Сакура отшатнулась от неожиданности и едва не упала. — Ты же еле стоишь на ногах, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось что-то. Раздражение? Забота? Усталость? — Я забыла поесть и много выпила, по-моему, ожидаемый результат. Ожидаемый и не очень приятный. Капитан, кажется, вы пропустили ваш поворот. Она заметила, что они идут не туда, что дорога к штабу Анбу осталась где-то позади, а он всё шёл рядом, не сворачивая. — Ты хочешь идти в таком состоянии одна? Вопрос прозвучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась сталь, с которой он обычно отдает приказы. — Если честно, я так устала, что вообще идти не хочу. Он остановился, она тоже замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Тогда залазь на спину. Мне нужна тренировка перед сном. — Мне стыдно, — она положила руку ему на плечо, чувствуя тепло ткани под пальцами. — Завтра будет ещё хуже. Он подхватил её под колени легко, без усилий, будто она ничего не весила. Она аккуратно зацепилась за шею, чувствуя, как близко его лицо, как от него пахнет сладким потом, оружием и чем-то неуловимо знакомым. Дальше они шли молча. Прохладный воздух Конохи ласкал кожу, и тепло рук Капитана пульсировало в теле, разливалось по венам, прогоняя остатки хмеля, прогоняя усталость, оставляя только близость. — Капитан, давайте посидим у реки? Мне станет лучше. Они как раз подходили к старому, деревянному мосту, под которым текла вода, чёрная в ночи, отражающая звёзды. Он молча свернул на берег и подошел к воде, аккуратно поставил ее на траву. Она села, чувствуя, как влажная трава касается ладоней, он опустился рядом — близко, но не касаясь, оставляя пространство для дыхания. Воздух был влажным и приятно пах тиной. Той особенной речной прохладой, которая прочищает голову лучше любого лекарства. Она начала чувствовать себя свежее, алкоголь отступал, уступая место ясности — болезненной, слишком острой ясности, которая наступает после опьянения. Она смотрела на реку и говорила тихо, почти себе, почти шёпотом: — Вода так умиротворяет. Шум течения — как шум времени. Никогда не останавливается. И каждый момент — уникальный. Потому что следующей такой секунды уже не будет. Он чуть наклонил голову, смотрел на неё сбоку — долго, изучающе, с той внимательностью, которая заставляет сердце биться чаще. В голосе послышалась лёгкая усмешка, но не злая, а скорее удивлённая: — Что за философские размышления на тебя напали? Она помолчала какое-то время. Потом сказала, и голос уже не пьяный, а очень усталый, очень честный, такой, каким говорят только в темноте, когда не видно лиц: — Я просто... немного потерялась, Какаши-сан. Не понимаю, чего хочу. Он заметил, как она потрясывается от холода, как дрожь пробегает по телу, и расстегнул молнию, чтобы снять свою куртку, но она остановила его жестом, коснувшись руки. — Нет, вам тоже будет холодно, и вы простудитесь. Она сказала это твёрдо, не допуская возражений, хотя внутри всё дрожало от желания принять эту куртку, принять эту заботу. Он кивнул, и вдруг — неожиданно, просто, будто так и надо — обнял её. Прижал её спину к своей груди, как тогда в спальном мешке в лесу, во время той миссии. Он почувствовал, как дрожь уходит из её тела, как она расслабляется, прижимается, доверяет. — Сакура, — он сделал паузу — Ты не обязана знать прямо сейчас. — А чего хотите вы? Он не ответил. Молчал долго, глядя на воду, на чёрную гладь, на звёзды, отражающиеся в ней. Она ждала, но он молчал. И в этом молчании было что-то такое, отчего внутри разливалась странная смесь — разочарование и одновременно благодарность. Они еще долго сидели так, смотря на течение воды, чувствуя тепло друг друга, чувствуя, как время течёт мимо, как вода, как жизнь. — Пойдем, я тоже начинаю мерзнуть, — он почувствовал, как дрожь возвращается в ее тело, начиная нарастать. Дальше до дома она шла уже на своих ногах, твёрже, увереннее, хотя усталость всё ещё давила на плечи. Они остановились у её двери — старой, деревянной, с облупившейся краской, за которой была пустота, тишина, одиночество. — Может, горячего чаю? — спросила она, не подумав, просто от нежелания снова возвращаться в пустую квартиру, где никто не ждёт, где только стены и тишина. — Мне уже пора. Она кивнула, понимая, что это правильно, что так надо, что нельзя переступать невидимую черту. Она открыла дверь, повернулась к нему, чтобы поблагодарить, сказать что-то важное, что крутилось на языке, но его уже нигде не было — только тень мелькнула в темноте, только ветер качнул ветви дерева напротив. Она зашла домой, прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Какаши видел, как она зашла, наблюдая с дерева, спрятавшись в листве. Если бы она настояла сильнее, если бы позвала ещё раз, если бы посмотрела на него тем взглядом, каким смотрела у реки, он чувствовал, что мог не отказаться. И он исчез в ночи, оставив только память о тепле и очередные вопросы без ответов.