Время собирать камни

Она рыдала в голос — горячие слёзы катились крупными каплями по щекам, падали на халат, на руки, на крышу, которая помнила столько её ночных дежурств и утренних рассветов. Боль. Адская боль в груди пекла огнём, давила камнем, тяжёлым, неподъёмным, от которого невозможно было вздохнуть. Этот груз просился выбраться наружу, рвался из груди вместе с криками, но не выходил с её слезами. Он оставался сидеть там, принося всё новые и новые страдания, впиваясь в сердце острыми осколками. Она могла спасти. Были шансы, были возможности — но не было времени. Перед глазами стояли эти залитые кровью руки в медицинских перчатках. Этот яркий, беспощадный свет операционной лампы. Это маленькое детское тело, такое хрупкое, такое беззащитное на холодном металле стола. Рыдания нахлынули с новой силой, сотрясая плечи, разрывая горло. Она помнила глаза той медсестры, которая вбежала в кабинет — расширенные от ужаса, полные отчаяния. Помнила стук своего сердца в ушах — глухой, частый, как барабан перед казнью. Помнила, как бросилась к каталке с этим ребёнком, как спотыкалась на бегу, как молилась всем богам, в которых никогда не верила. Помнила, какой маленькой была его рука, когда она сжимала её и обещала, что вот-вот, совсем скоро, болеть перестанет. Помнила, как дрожал её скальпель — впервые за многие годы. Помнила протяжный, бесконечный писк приборов, который оборвал всё. Этот писк до сих пор стоял в ушах. Его было слышно даже сквозь её громкие, отчаянные крики. Она заметила, как на крышу госпиталя влетел силуэт — тень, разрезающая ночь, бесшумная, быстрая. Дернулась всем телом, попыталась успокоиться, вытереть слёзы, но они текли сами, не слушаясь, не подчиняясь. — Что случилось? — она впервые услышала в этом голосе обеспокоенность — настоящую, живую, не ту, что бывает между капитаном и подчинённой. Он сел рядом на колени, прямо на холодную крышу, стянул с себя маску пса, отбросил куда-то в сторону. — Я не успела, — она упала в его плечо без сил, и снова эта боль подступила к горлу из самой груди, снова разрывая её на части. — Тише, — он погладил её по спине, медленно, осторожно, понимая, что никакие слова сейчас ей не помогут. Нужно выплакать, нужно сгореть, нужно окаменеть там, в сердце. Он это знал. Знал лучше, чем кто-либо. Он возвращался с обхода в штаб — в деревне было спокойно этой ночью, слишком спокойно, та тишина, что всегда предшествует буре. И вдруг почувствовал мощный, взбунтовавшийся всплеск чакры. Он ещё никогда не ощущал такую боль, такую ненависть, такое разочарование в чужой чакре — они хлестали наружу, как кровь из перерезанной артерии. Капитан сразу понял, что это она. Он шёл на ощущения, как слепой на звук, догадываясь, где она может быть, зная, что в такие моменты люди бегут туда, где никто не видит. Слёзы стекали по его нагруднику, капая на брюки, оставляя тёмные влажные пятна. Голое плечо ощущало эту влажность, эту боль, что передавалась через кожу, через ткань, даже через металл. А душа невольно откликалась саднящим чувством на эти крики отчаяния — эхом прошлого, памятью о тех ночах, когда он сам сидел где-то в темноте и не мог остановиться. Рука сама поднялась, легла на её голову — осторожно, почти невесомо. Он не владел ирьёниндзюцу, никогда не учился лечить, но сейчас было такое нестерпимое желание сделать ей хоть чуточку легче, хоть как-то вылечить её боль, забрать себе хотя бы часть этого груза. Она прижималась к нему всё сильнее, вцепившись пальцами в его броню, и плечи её всё ещё вздрагивали, но крики стихали, переходя во всхлипы. А он сидел рядом на холодной крыше, обнимал её и молчал. Потому что знал: иногда это единственное, что можно сделать.