Время собирать камни

Это была особая миссия. Особая, потому что им предстояло провести в скале почти сутки вдвоём — наедине с тишиной, с холодом и друг с другом. Они опередили график, пришли на день раньше, чем требовалось, и теперь оставалось только ждать. В этой миссии ирьёнин был нужен больше для страховки, чем для реальной пользы — просто аналитики в последнее время старались ставить её в отряд как можно чаще, сверяя свои расчёты и делая их точнее. Сакура не знала, радоваться этому или нет. Нужно было забрать важные свитки от шиноби союзной деревни, и всё равно оставалась вероятность, что придётся лечить либо Капитана, либо тех, кто придёт с другой стороны. Мало ли кто мог прознать про эти свитки. А уж если бы кто-то узнал их содержимое — последствия могли быть катастрофическими. Они сидели в пещере как можно выше, где звёзды проглядывали сквозь каменный разлом. Сакура рассматривала небо, вспоминая Тензо, которого сейчас не было рядом. О том, как он тогда рассказывал ей у костра про созвездия, про бесконечность вселенной, про то, как хорошо быть маленькой частью чего-то большого. Сейчас эти воспоминания почему-то отдавали горечью. Капитан уснул около затухающего костра, склонив голову вбок. Неудобно, почти неестественно, как человек, привыкший спать в любых условиях и не жаловаться. Сакура подложила дров. Она заметила, что его белая маска сползла и теперь неудобно упиралась в ключицу, наверняка мешая. Сакура бесшумно подошла, аккуратно потянув её наверх, стараясь не разбудить. Какаши схватил её за запястье — резко, мгновенно, с силой, от которой у неё перехватило дыхание. В следующую секунду он уже повалил её на пол и навалился сверху, металл нагрудника глухо стукнул о камень. Только потом, спустя секунду, которая длилась вечность, он понял, что это была она. И ощутил стыд. Такой острый, такой непривычный, что захотелось провалиться сквозь землю. Стыд за свою реакцию, за то, что ответил ударом на её заботу. Он слез с неё, увидев испуганные, непонимающие глаза, в которых плескалась боль. — Извини, это рефлексы, — он помог ей отряхнуться, стараясь смотреть в сторону. — Какаши-сан, ваши рефлексы меня почти убили, — голос дрожал, но она пыталась шутить, пыталась сгладить эту неловкость, хотя колено от удара сильно заныло. Она чувствовала, как влажная кровь начала пропитывать брюки. Сакура приложила руку к ушибленному месту, активировав чакру. — Извини, правда, извини. Сакура дёрнулась и посмотрела на него внимательнее. Она впервые увидела стыд? Настоящий, живой стыд в глазах человека, который всегда казался ей непроницаемым? Ему действительно было стыдно? — Почему вы всегда такой сложный? — спросила она, и в голосе не было злости — только искреннее, почти детское желание понять. Но она спрашивала, зная, что это будет очередной вопрос без ответа. Капитан не отвечал на такие вопросы. — Сложный? — он удивился. По-настоящему удивился, словно она сказала что-то нелепое. Сам он себе казался простым, сухим, сильным. Ничего сложного. — Да. Вы как загадка, Какаши-сан, которую я никак не могу разгадать. Вы молчите, когда я жду ответа, но не говорите прямо, что не хотите говорить. Вы холодны, как лёд, а потом вдруг делаете что-то такое... тёплое. Вы можете сутками не произносить ни слова, а когда говорите — каждое слово весом в гору. Вы не бережёте себя, но едите только полезное. Я не понимаю. Вы весь сотканы из противоречий. Она выдохнула, сама удивлённая собственной смелостью, потирая ушибленное колено, и ждала. — Сакура, я не сложный. Просто мне тяжело. Она изогнула бровь, услышав эти слова. Капитан только что признался, что ему тяжело? Тот самый Капитан, который никогда не жаловался, никогда не показывал слабости, никогда не позволял себе лишнего слова? — Поделитесь, станет легче, — она села рядом с ним около костра, ближе, чем следовало бы. — Это тоже сложно. Я не уверен, что хочу и что готов. — Хотите, я начну? Нам всё равно нечего делать в этой каменной дыре, — она положила голову ему на плечо, осторожно, спрашивая разрешения. Он не отодвинулся. — Я никогда не мечтала быть ирьёнином, мне хотелось быть классным, известным шиноби. Вот как вы. — Она почувствовала, как его плечо чуть дрогнуло. — Вы что? Смеётесь? Не знала, что вы умеете. Так вот, после экзаменов я вдруг резко поняла, что я такая слабая, никчёмная и беспомощная. Было тошно от этих мыслей. И тогда выяснилось, что мой контроль чакры в разы лучше обычных шиноби. Стать врачом был единственный выход, чтобы не быть бесполезной. Теперь вы. Он молчал долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. А потом заговорил, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Если ты думаешь, что я такой сильный и полезный, то ты ошибаешься. Я потерял всех, кто мне был дорог. Не спас учителя, не вытащил друга и даже сам убил девушку, которая меня любила, — он смотрел в одну точку, на огонь, на угли, на пустоту. Улыбка, которую она чувствовала под маской исчезла с его лица. — Я подумал, что раз все мои близкие постоянно умирают, то пусть моими близкими станут враги. Она слушала молча, затаив дыхание. Каждое слово падало в тишину пещеры, как камень в воду, расходясь кругами. А потом какое-то сильное, незнакомое чувство заставило её взять его за руку и переплести их пальцы. Какаши не сопротивлялся. Он медленно погладил её большим пальцем по кисти и посмотрел на неё. Сверху вниз. Она подняла голову, чтобы встретить его взгляд. Они смотрели друг на друга под треск огня несколько минут — бесконечных, тягучих, наполненных желаниями. Ей хотелось обнять его за шею, прижаться, не отпускать. Он боролся с желанием поправить её волосы, коснуться, оставить след. — Сакура, иногда ты заставляешь меня вспоминать, что такое чувствовать. Он всё-таки поправил её волосы — аккуратно, почти невесомо убрал прядь за ухо. А затем встал, выпустив её руку из своей, и подошёл ближе ко входу в пещеру. Холодный воздух приятно обжигал лёгкие, возвращая ясность, возвращая контроль. Она осталась сидеть у костра, глядя на его спину, на прямые плечи, на катану, поблёскивающую в отблесках пламени. И чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое, пугающее и неизбежное. Он стоял у входа в пещеру, вглядываясь в темноту, и думал о том, что только что сказал ей то, чего не говорил никому. И о том, что почему-то не жалеет.