Еще одна Высшая Луна

Господин коснулся её щеки, как в тот первый, ставший роковым вечер. Медленно. Почти ласково. Властно. Кианэ не смела поднять глаз. Она едва заметно трепетала, и ненавидела это в себе. Ненавидела собственную слабость перед ним так же сильно, как поклонялась ей. — Ты окажешь мне услугу и займёшься моим особым поручением. Кианэ не подняла головы. Только выпрямила спину ещё сильнее, будто это могло защитить её от тяжести его взгляда. Голос Мудзана звучал ровно, но под этой ровностью уже чувствовалось раздражение — холодное, усталое, давно перешедшее ту грань, за которой ярость становится тише и опаснее. — Мне надоели ваши провалы. Никто из вас не способен дать мне даже малого. Голубая паучья лилия до сих пор не найдена. Столько силы, столько веков, столько бездарных демонов — и всё впустую. Тишина в зале стала плотнее. — А у охотников уже есть то, что я так долго ищу. — продолжил он, и в этих словах скользнуло нечто особенно ядовитое, — Девчонка Камадо…Она способна ходить под проклятым солнцем. Кианэ почувствовала, как внутри всё неприятно холодеет. От страха. От масштаба. От него. — Они не понимают, что именно оказалось у них в руках, — продолжал Мудзан. — Им просто повезло. Я не полагаюсь на везение. Я полагаюсь на вас. Пальцы на её щеке чуть сместились и сталью сжали подбородок, заставляя поднять голову. Не ласка. Напоминание. — А ты, Кианэ, полезна мне не удачей. Своим умом. Теперь весь зал, казалось, слушал только это. — У тебя есть возможность видеть там, где остальные лишь пожирают или повинуются. Так придумай мне решение. Кандзи у неё в глазах будто налились жаром. Приказ прошёл по телу почти физически. Кровь забурлила в венах. В глазах защипало. Она бы спрыгнула с обрыва, если бы он захотел. Она бы содрала с себя кожу, если бы он приказал. Она хотела кинуться ему в ноги и согласиться исполнить его волю, но пальцы господина держали крепко, и она могла лишь смотреть в эти алые глаза. — Если охотники сумели сохранить подобное существо случайно, — твёрдо сказал Мудзан, — ты сделаешь это намеренно. Она замерла не в силах сделать вдох. — Создай мне демона, который не нуждается в человеческой плоти. Найди способ обойти голод. Найди способ приблизить меня к солнцу. Используй кровь. Используй страх. Используй всё, что дал тебе я. Кианэ медленно вдохнула. Ее тело била крупная дрожь.Он считывал ее мысли. — Как прикажете, мой господин, — произнесла она едва слышно. Что-то почти похожее на удовлетворение мелькнуло в его лице.

***

Стены здесь двигались, как сросшиеся кости. Лестницы вырастали из пустоты, будто неправильно сросшиеся рёбра. Комнаты смещались, тёрлись друг о друга, перестраивались с тихой, зловещей точностью. Зал, где она работала, был просторным, холодным и почти лишённым красоты. Никаких водных каналов с бледными лотосами. Никаких золотых перегородок. Никакого сладкого, лживого комфорта, которым Доума любил отделывать свои обители. Только дерево. Металл. Бумага. Чаши. Лампы. Записи. Запах крови, лекарств и бессонных мыслей. Здесь ей дышалось легче. Не потому, что место было чище. Напротив. Здесь смерть ощущалась прагматичнее. За тонкими перегородками лежали девушки. Молодые. Разные. Отобранные по приказу господина и по её собственному холодному расчёту. Крепкие телом. Здоровые. С хорошей реакцией крови. Некоторые плакали в первые дни. Некоторые молчали. Некоторые дрались до последнего, оставляя на служителях глубокие, отчаянные следы ногтей. Некоторых приводили обманом. Некоторых — силой. Некоторых — обещанием спасения. Кианэ сидела за высоким столом, поджав под себя ногу, и смотрела на исписанные листы. Чёрные строки ложились ровно, аккуратно, почти каллиграфически — так, будто речь шла не о сотнях искалеченных тел, а о чём-то бесконечно спокойном, поддающемся порядку. Субъект № 18. Пятый день без пищи. Слуховые галлюцинации. Попытка разгрызть собственное запястье. На голос реагирует с агрессией. На прикосновение — с паникой. Субъект № 51. Погружение в длительный сон. Температура тела стабильна. Реакция зрачков замедлена. Запаха человека избегает. Субъект № 6. Кратковременное пробуждение. Осознание. Плач. Повторяющийся бред. Субъект № 74. Не выжил. Последнее встречалось слишком часто. Половина опытов распадалась прежде, чем успевала стать чем-то иным. Кто-то сходил с ума от голода. Кто-то превращался слишком быстро и начинал рваться на всё живое, захлёбываясь собственной жаждой. Кто-то, наоборот, угасал, проваливаясь в тот вязкий, почти могильный сон, из которого уже не выбирался. Кианэ наклонилась к чаше с тёмной, густой кровью и медленно погрузила в неё пальцы. Её искусство не было красивым. Даже если Доума любил называть его красивым. Кровные узы. Он произносил это так, будто речь шла о поэме, о чувстве, о чём-то почти нежном. Его забавляло, что её дар, способный подчинять, разрывать, связывать, вызывать жар, страх и подобие привязанности, звучал так интимно. На деле в нём не было ничего романтического. Кианэ чувствовала кровь в чужих телах так, как музыкант чувствует натяжение струн. Могла направить её ток. Ускорить. Успокоить. Сжать сосуды. Вызвать вспышку адреналина, панику, истому, ложное обожание, почти экстаз, почти ужас — всё, что рождалось там, где тело ещё не успевало отличить истину от навязанного сигнала. Она положила ладонь на лист и прикрыла глаза. За перегородкой тихо заскулили. Почувствовали. Даже во сне они ощущали её. — Тише, — произнесла она не то им, не то собственной раздражённой мысли. В ответ одна из девушек за стеной забилась сильнее. Деревянная рама тихо дрогнула. Кианэ не пошевелилась. Её жалость никогда не была мягкой. Не умела успокаивать. Не умела уговаривать. Если она и приходила, то холодная, точная, почти хирургическая. Жалость наблюдателя. Жалость к существу, которое уже невозможно спасти, но ещё можно понять. Она встала и бесшумно подошла к перегородке. За ней на футоне лежала девушка лет семнадцати. Тонкая. Тёмноволосая. Когда-то, вероятно, хорошенькая той человеческой, прозрачной красотой, которую жизнь ломает особенно быстро. Теперь её кожа была слишком бледной, губы — почти бескровными, а под сомкнутыми веками тревожно дрожали глаза. Она была в том промежуточном состоянии, которое Кианэ ненавидела больше всего: уже не человек, но ещё и не демон в полном смысле. Сломанная граница. Ошибка природы, которую пытаются довести до системы. Кианэ присела рядом и коснулась её лба. Кровь откликнулась сразу. Тонкие нити, невидимые никому, кроме неё, дрогнули под кожей подопытной. Кианэ повела их осторожно, привычно, сбивая панику, глуша судорогу, распределяя гормоны. Девушка затихла не сразу. Сначала её дыхание стало реже. Потом перестали дрожать пальцы. Потом разжались зубы. Кианэ убрала руку. — Вот так, — тихо сказала она, хотя сама не знала, зачем. Вернувшись к столу, она сделала новую пометку. Субъект № 27. На прямое воздействие крови реагирует стабилизацией. Возможна дальнейшая адаптация при контролируемом лишении пищи. Чернила чуть дольше обычного задержались на кисти. Она смотрела на написанное и мысли блуждали в ее голове. В их тела вводили кровь господина. А потом не позволяли вкусить ни капли человеческой плоти. Ни единого грамма. Это было не просто лишение. Не просто голод. Это была попытка перепрошить саму демоническую природу — заставить жажду замолчать, заменить её чем-то иным, найти обход там, где все прежние пути вели только к убийству. Господин назвал задачу элегантной. Кианэ — возможной. Ни один из них не назвал её милосердной. — Ты выглядишь очаровательно, когда играешь в учёного. Голос Доумы прозвучал у неё за спиной так близко, будто вырос прямо из полумрака. Кианэ не обернулась. — А ты выглядишь отвратительно всегда, — отозвалась она, ставя кисть в подставку. — Как грубо. — Как честно. Он тихо рассмеялся. Знакомо. Мягко. Так, будто её колкости были всего лишь одним из любимых ритуалов, без которых он уже не хотел обходиться. Доума подошёл ближе, остановился за её плечом и наклонился к записям. От него пахло снегом, благовониями и чем-то сладким, от чего человеческих женщин, вероятно, бросало в дрожь, а у Кианэ только крепло привычное раздражение. И всё же она не сдвинулась. Это тоже было частью её слабости. — Субъект номер двадцать семь, — протянул он, читая через её плечо с показной серьёзностью. — После четвёртого дня без пищи... Как скучно, Ки-чан. Ты снова пишешь только самую пресную часть. — Пресная часть, в отличие от тебя, иногда бывает полезной. — Но она не развлекает. Он легко провёл пальцем по краю листа, едва не размазав чернила. Кианэ перехватила его запястье раньше, чем он успел сделать это нарочно. — Не мешай. Он опустил взгляд на её руку. Потом на её лицо. Его губы растянулись в улыбке Затем он обошёл стол и устроился напротив, лениво, безмятежно, как избалованное существо, которое пришло развлечься чужой серьёзностью. За перегородкой кто-то всхлипнул во сне. Доума повернул голову на звук. На губах мелькнул тот самый интерес, который у него всегда был хуже голода. — Они всё ещё плачут, — заметил он почти весело. — Даже забавно, что некоторые существа так долго держатся за иллюзию собственного прошлого. Кианэ медленно подняла на него взгляд. — Это не иллюзия. Это память. Доума чуть откинулся назад, удобно устраиваясь. — Знаешь, что по-настоящему интересно? — продолжил он так легко, будто говорил о погоде. — Не превращение. Не сама боль. А тот миг, когда они наконец понимают: назад ничего не будет. Ни имени. Ни семьи. Ни обычной смерти. Только ты, только господин... Мне всегда нравятся такие мгновения. В них люди становятся обречённо прекрасными. Кианэ усмехнулась. — Именно поэтому господин не поручил это тебе. В его глазах мелькнуло что-то более острое, чем насмешка. — Возможно, — сказал Доума. — Но ты всё равно жестока не меньше моего. Это задело сильнее, чем ей хотелось бы. Потому что было правдой. Она не отвела взгляда. — Я не притворяюсь, что нет. — Ах, Ки-чан, — почти нежно протянул он, — в тебе так восхитительно сочетаются честность и бессердечие. — А в тебе — пустота и самодовольство. — И всё же ты меня терпишь. Она промолчала. Он снова засмеялся — тихо, довольный не столько её молчанием, сколько тем, что оно вообще было. Потом тени за перегородкой дрогнули вновь. Одна из девушек проснулась. Кианэ почувствовала это ещё прежде, чем услышала звук. Тонкая, хрупкая фигура поднялась на локтях, с трудом, будто из-под многодневной воды. Волосы прилипли к вискам. Глаза были распахнуты слишком широко, и в них уже проступало новое — не человеческое, не до конца осознанное, но чужое. Кианэ встала. Доума не двинулся с места. Только с интересом повернулся следом. Девушка смотрела на них с тем первобытным ужасом, который не нуждается в словах. Её губы дрожали. — Я… — голос сорвался. — Я жива? В комнате пахло железом, маслом ламп и чем-то новым — слишком сухим, слишком холодным. Запахом ошибки, которой удалось пережить саму себя. Кианэ остановилась возле футонов. Она знала, что должна сказать. Успокоить. Солгать. Отметить реакцию. Сразу зафиксировать степень осознания. Вместо этого она просто смотрела. На расширенные зрачки. На дрожь в пальцах. На то, как в этом новом теле уже просыпается чужая пустота. — Нет, — ответила она наконец. — Не совсем. Девушка моргнула. Потом её лицо смялось так стремительно, будто сама плоть не выдержала. Она задрожала. Заплакала без слёз. Тихо. Без крика. От этого стало только хуже. Кианэ осталась стоять рядом, неподвижная, светлая в тусклом свете ламп, почти похожая на призрак. Записать. Проверить пульс. Отметить реакцию на пробуждение. Но она смотрела. На дрожащие плечи. На ужас. На ту первую, чистую пустоту в глазах. И в этот миг ей стало жаль их всех. Не по-человечески. Не мягко. Жалость Кианэ была холодной, как вода подо льдом. Она не обещала спасения. Не давала утешения. Не делала её доброй. Но она была. Доума поднялся бесшумно и встал рядом. Слишком близко. — Вот он, — произнёс он тихо, почти в самое её ухо. — Мой любимый миг. Она не обернулась. — Замолчи. Он склонил голову набок. — Почему? Потому что я прав? Девушка на футоне всхлипнула ещё раз и сжалась в себе, услышав их голоса. Кианэ прикрыла глаза. — Потому что ты наслаждаешься тем, что я вынуждена делать. — А ты разве не наслаждаешься тем, что умеешь это делать лучше всех? Она повернулась к нему резко. Три зрачка в серой радужке дрогнули, сошлись на его лице. На мгновение в комнате стало тесно от тишины. Доума смотрел спокойно. Почти ласково. Слишком внимательно. И именно поэтому ей захотелось ударить его. Вместо этого она сказала: — Выйди. Он улыбнулся шире. — Уверена? Без меня ты и дальше будешь пребывать в рутинной скуке. — Выйди, Доума. На этот раз в её голосе не было раздражения. Только тот холод, который обычно появлялся в ней перед вскрытием. Перед точным движением. Он различил это сразу. И — к её удивлению — подчинился. Не споря. Только скользнул по ней долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то слишком живое, слишком понимающее, а потом отступил к выходу. — Как пожелаешь, Ки-чан, — произнёс он мягко. — Только не забывай: даже у жестокости красивое лицо, когда она хочет казаться твоей обожаемой наукой. Он ушёл. Она не стала его останавливать.

***

Почти три месяца спустя комната пахла провалом. Не буквальным — буквальный провал разлагался быстрее. Этот был другого рода. Сухой. Тягучий. Раздражающий. Записи накопились стопками. Несколько девушек вышли из сна изменившимися. Демонами, не нуждавшимися в человеческой плоти. Их голод удалось приглушить. Подчинить. Обойти. Перекроить через страх, лишение и кровный контроль. Это было почти триумфом. Почти. Потому что на солнце они всё так же горели. Господин приходил в ярость всё чаще. И вымещал её не скупясь. Бесконечная крепость, казалось, сама научилась дышать этим гневом: стены смыкались теснее, тьма делалась гуще, а звук бивы Накимэ — резче, как у натянутой до предела струны. Кианэ стояла над очередным столом с разложенными записями и чувствовала, как раздражение оседает на языке горечью. Сон — да. Подавление голода — да. Частичная адаптация — да. Но не солнце. Никогда не солнце. Доума появился рядом уже привычно — небрежно, с той невозможной лёгкостью, которая вызывала у Аказы почти физическую ненависть, а у Кианэ — не менее физическую зависимость от его присутствия в плохие ночи. Он не стал ничего говорить. Только встал за её спиной и положил ладони ей на плечи. Пальцы были прохладными. Почти бережными. Он медленно провёл ладонями вниз, разминая затёкшие мышцы, и в этой кажущейся заботе не было ничего человеческого. Только внимание хищника к тому, что считает своим развлечением. И всё же тело Кианэ предательски откликнулось на это раньше разума. Она закрыла глаза на одно короткое мгновение. — Господин опять был недоволен, — продолжил Доума. — Я слышал это даже сквозь три зала и два слоя стен. Очень вдохновляющий гнев. Почти музыкальный. — Неудивительно, что он так тебя радует. Он улыбнулся, будто она сказала что-то приятное. Последние недели сливались в вязкий водоворот: провалы, краткие вспышки надежды, новые записи, новые тела, новые погружения в сон.. Где-то посреди этого Доума продолжал приносить ей плоть своих служителей, шутить, сидеть рядом, массировать ей затылок, когда напряжение становилось почти физическим, и смотреть тем своим взглядом, в котором всегда было слишком много любопытства и слишком мало стыда.

***

Это произошло в одном из центральных переходов крепости, где воздух всегда был гуще обычного — насыщенный чужим присутствием, враждебностью и памятью о несостоявшихся драк. Кианэ шла быстро, с пачкой записей под рукой, когда он вышел навстречу из тёмного пролёта, как удар, который не пытается казаться ничем иным. Аказа не улыбался никогда. В этом уже было что-то почти освежающее. Он остановился в нескольких шагах от неё. Синие узоры на коже холодно проступали в сумраке. Взгляд — прямой, тяжёлый, не прикрытый ни ложной вежливостью. Он смотрел на неё так, будто видел не демона, а симптом. — Ты плохо выглядишь, — бросил он. Кианэ не замедлила шаг. — А ты, как всегда, говоришь так, будто тебя спрашивали. Она попыталась пройти мимо. Он сдвинулся ровно настолько, чтобы преградить дорогу. — Господин наказывал сегодня с изрядной долей жестокости, — продолжил он. — Значит, ты опять не справилась. — Какое неожиданное умозаключение. Тебе помочь записать его, чтобы не забыл? Уголок его рта дёрнулся. Не в улыбке. В презрении. — Твои слова всегда звучат так, будто ты умнее остальных. Странно, что результаты этого не подтверждают. Она остановилась. Медленно подняла взгляд. Аказа стоял слишком близко. Не так, как Доума — липко, ласково, почти играя. Нет. Иначе. Прямо. Давяще. Так приближается не хищник, а удар. — Осторожнее, — произнесла Кианэ. — У меня и без тебя сегодня есть желание кому-нибудь свернуть шею. Окажи услугу, не будь таким раздражающим... — Не льсти себе. — перебил он сухо. — Тебя раздражает собственная бесполезность. Тишина между ними сделалась жёсткой. Где-то далеко дрогнула стена. Кианэ почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на бумаге. Он не отвёл глаз. И медленно смакуя каждое слово произнес: — Я хочу понять, зачем господин так долго терпит то, что не приносит результата. Кианэ дернулась. Скользнула по нему взглядом снизу вверх. Широкие плечи. Тяжёлая стойка. Та самая цельность, которую она когда-то отмечала почти с раздражённым уважением. Аказа не был пустым. Не был удобным. Не был лживым в той сладкой, скользкой манере, которую Бесконечная крепость обычно поощряла. Он был жесток честно. Потому и ранил сильнее. — Господин терпит меня, — тихо сказала она, — потому что в отличие от некоторых я умею делать больше, чем только ломать кости. Он шагнул ещё ближе. Пол под ним еле ощутимо дрогнул. — Ты бес-по-лез-ная. — по слогам произнес он. Тени легли на его лицо, а губы обнажили клыки, когда он улыбнулся ей во весь рот. Ей следовало ответить колкостью. Следовало улыбнуться. Следовало разрезать его словами, как она обычно делала это с более слабыми существами. Вместо этого внутри вдруг что-то сорвалось. Слишком много бессонных ночей. Слишком много плача за перегородками. Слишком много ярости господина. Слишком много правды в чужом, ненавидящем голосе. Она сжала зубы так, что заболела челюсть. Кианэ не сдержалась. Удар был точным. Ладонь ударила раньше, чем разум успел вмешаться. У него запрокинулась голова, изо рта потекла тонкая струйка крови. Он замер. На одно страшное мгновение. Потом повернулся к ней. В его взгляде мелькнуло короткое, жёсткое удивление — почти неверие. — Да как ты смела, мразь… — произнёс он очень тихо. Она не успела ни уклониться, ни применить свои навыки крови. Потому что Аказа ударил. Не в полную силу. Не так, как мог бы. Но достаточно, чтобы у неё перехватило дыхание. Кианэ отбросило к стене. Записи рассыпались по полу. Второй удар пришёлся в голову, третий — в живот, короткий, точный, как урок. Она сползла ниже, хватая воздух. — Господин… — выдохнула она, сама не зная, жалуется ли или напоминает. Аказа схватил её за волосы, заставляя поднять голову. Лицо его было близко. Слишком близко. — Господин? — переспросил он с презрением и с видимым удовольствием медленно начал отрывать ей руки. — Я сделаю ему одолжение, ведь ты этими руками ничего путного сделать не можешь. Она вскрикнула. Отступила на шаг — не от него, а от самой себя. Господин Мудзан не защитил бы её. Не потому, что не мог. Потому что не счёл бы нужным. Эта мысль ударила почти сильнее кулаков Аказы. Аказа с презрением бросил ее на пол, затем отшвырнул куда-то в сторону безжизненные конечность. Везде была кровь. Все в ней. А он смотрел на неё сверху вниз с той дикой, холодной злостью, которая не нуждалась в повышении голоса. — Кианэ, — выплюнул он, — ты такая слабая, что смотреть тошно. И от ума твоего, как я смотрю, тоже немного толку. Она лежала расплатанная на земле. Покалеченная морально и физически. Демон наклонился к самому уху, слегка потянул за волосы. — Иди, — почти прошептал он. — Поплачься, пожалуйся Доуме. Она чувствовала усмешку в каждом его слове. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, как будто ничего не произошло. А она осталась лежать у стены — униженная, злая до дрожи и слишком хорошо помнящая, что он выше по рангу, сильнее, опаснее. Регенерация восстанавливала тело, но вот как восстановить достоинство.

***

Они с Доумой лежали под звёздами. Он почти силой вытащил её из мастерской под тем предлогом, что она стала слишком мрачной даже по его меркам и вот-вот окончательно срастётся со своими записями, кровью и перегородками. Кианэ сперва хотела отказаться. Потом — огрызнуться. В итоге просто пошла за ним, слишком усталая, чтобы спорить. Здесь воздух был другим. Не мёртвым, не застоявшимся, не пропитанным запахом лекарств, крови и сна. Холодный ночной ветер скользил по коже, легко забирался под разомкнутый ворот кимоно, трогал шею, запястья, лицо. Эта свежесть почти резала, но именно поэтому Кианэ и замерла на мгновение, медленно вдохнув полной грудью. Пахло влажной землёй, хвоей и ночным лесом. Где-то внизу темнели деревья — плотные, высокие, живые в своей молчаливой черноте. Ветер проходил по их вершинам мягкой волной, и листья отвечали ему едва слышным шорохом, будто лес переговаривался сам с собой, не желая вмешивать в это ни демонов, ни людей. Откуда-то тянуло сыростью камня, дикой травой и холодной водой. И над всем этим висело небо — глубокое, чистое, почти невозможное после тесноты Бесконечной крепости, усыпанное звёздами так густо, что на них хотелось смотреть молча. Даже Доума какое-то время не говорил. Просто лежал рядом, закинув руки за голову, и смотрел вверх с ленивым, странно спокойным выражением лица, будто и правда привёл её сюда не ради игры, а ради самого этого ветра, этой ночи, этой редкой тишины. Кианэ легла рядом не сразу. Сначала опустилась на деревянный настил, вытянула ноги и прикрыла глаза, позволяя прохладе коснуться разгорячённой кожи. Ветер шевельнул лавандовые пряди у виска, скользнул по щекам, унёс с собой тяжёлый запах её мастерской. На мгновение стало легче. Не хорошо. Не спокойно. Но легче. Словно ночь ненадолго сняла с неё липкий слой усталости, чужой боли и собственных мыслей. Где-то далеко прокричала ночная птица. Внизу, в лесу, что-то тихо зашуршало в траве. Воздух был таким чистым и холодным, что от него прояснялось в голове. Доума повернул к ней голову и усмехнулся. — Вот видишь, Ки-чан. Ты ещё не окончательно превратилась в призрак своей лаборатории. Она медленно открыла глаза и посмотрела на него. — Какая забота. — Я невероятно самоотвержен, — мягко ответил он. — Иногда даже сам собой восхищаюсь. Кианэ фыркнула, но без привычной злости. И всё же осталась рядом. Потому что ветер был холодный, лес — живой, а звёзды над головой слишком красивые, чтобы уходить сразу. Прошел час, два, а может и все пять... Они не знали. Это не могло длиться вечно. Постепенно безмятежность сменилась воспоминаниями, мысли расползались, как паразиты в голове. И она начала медленно тонуть в них. Кианэ лежала на боку, вцепившись пальцами в край его одежды так крепко, будто это имело смысл. Будто ткань могла удержать её от того, чтобы окончательно рассыпаться в собственной злости. Доума молчал. Для него это уже было почти подвигом. Пальцы неторопливо перебирали её волосы, иногда скользили по спине, чуть ниже лопаток, где напряжение собиралось особенно плотно. Движения были ленивыми. Почти сонными. Но не равнодушными. Он ждал. — Я ненавижу его, — сказала Кианэ наконец. — Кого именно? — мягко уточнил Доума. — Господина, Аказу, Кокушибо.. или, может быть, меня? Мне просто приятно знать круг участников. Она стиснула ткань сильнее. — Не ёрничай. И замолчала. — Думаю, Аказу, — продолжил он почти довольно. Кианэ вздрогнула, судорожный вздох вырвался из груди. — Он... он назвал меня бесполезной. — почти хныча сказала она. — Какая возмутительная наглость, — промурлыкал Доума. — Это моя привилегия — доводить тебя до тонкой внутренней ярости. Она резко подняла голову и посмотрела на него. — Я серьёзно. Улыбка с его губ не исчезла. Но стала тише. — Что он сделал? Кианэ отвернулась, снова уткнувшись лбом в его плечо. Она не скажет. Не так. Не полностью. Не даст этому унижению окончательно обрести голос. Поэтому она перевела тему. Она прозвучала глухо: — Ничего не меняется. Мы глушим голод. Мы заставляем их спать. Мы вытягиваем их через кровь и лишение. Но солнце… — она стиснула челюсть. — Солнце всё равно сильнее. Доума слушал. Хороший знак. Может быть сработает... Она продолжила, уже быстрее, жёстче: — Я вижу систему, почти дотягиваюсь до неё, а потом всё срывается. Как будто самой природе мало просто изуродовать человека. Ей нужно ещё и оставить в нём один безупречный способ умереть. Он какое-то время хранил молчание, изучающе глядя на неё. Но потом его радужные глаза хитро сверкнули, он позволил ей это. Сделал вид, что не заметил. Согласился на её намек. — М-м, — отозвался он нарочито легко. — Очень поэтично для тебя. Она горько усмехнулась. Получилось перевести тему. Не получилось убрать смысл. — А что было у той малышки? — спросил он вдруг. Кианэ приподняла голову. — Какой? — У той, что не ела людей. — Он чуть прищурился, глядя вверх, в мнимые звёзды. — Насколько я помню, она спала. Много. Почти как твои удачные экземпляры. Кончики пальцев на её спине остановились. Кианэ, сама не понимая зачем, подняла взгляд к его лицу. Лунная дымка ложилась на него мягко, почти бережно, будто и он поддавался этой невозможной, обманчивой красоте. В полумраке Доума казался ещё опаснее — слишком совершенным, слишком спокойным, слишком чужим для всего живого. Его силуэт вырисовывался чётко: широкие плечи, сильное тело, плавные, хищные линии, в которых не было ни одной случайной черты. Свет скользнул по его волосам, и они вспыхнули мягким золотом. Тонкие, шелковистые пряди падали ему на плечи свободно и легко, почти невесомо, смягчая лицо, которому мягкость совсем не шла. На их фоне его черты казались ещё выразительнее: тонкие губы, изогнутые в улыбке, острые скулы, безупречно спокойное лицо, за которым так редко удавалось уловить что-то настоящее. И всё же самым опасным в нём были глаза. Радужные, светлые, почти прекрасные в своей ясности, они всегда казались Кианэ чем-то неправильным. Слишком яркими. Слишком чистыми для существа, в котором было столько пустоты. Когда Доума смотрел так — прямо, с лёгкой улыбкой, с этим ленивым, почти ласковым вниманием, — в нём проступало что-то особенно дурное: не голод даже, а удовольствие от самого факта чужой слабости, чужой реакции, чужой дрожи. И именно поэтому отвести взгляд было так трудно. Он был красив не как человек. Как снег перед бурей. Как лезвие, отражающее лунный свет. Кианэ медленно выдохнула. И с неожиданным раздражением поняла, что снова смотрит на него слишком долго. — И? —почти приказала. — Она не ела людей, — лениво повторил он. — Не потому, что господин этого хотел. Не потому, что её кто-то перепрошил твоими красивыми уравнениями. Просто... не ела. Почему? — Он повернул голову к ней. Радужные глаза сверкнули в темноте. — Что удерживало её голод? Кианэ молчала. Мысли уже пошли вглубь. Туда, где всё наконец начинало складываться не в набор провалов, а в форму. — Не приказ, — произнесла она едва слышно. — Нет. — Не страх. — Вряд ли. — Не боль. Доума улыбнулся шире. — Тебе идёт это лицо. Но к ее счастью, она уже не слушала его. Кианэ утягивало во вторую ее одержимость. Помимо того, что она была большой ценительницей Доумы, она также была истинным ученым. Внутри стремительно разворачивалась цепочка. Сон. Да. Подавление инстинкта. Да. Но не внешним принуждением. Не господином. Не наказанием. Чем-то, что удерживало голод изнутри. Чем-то более древним, чем дисциплина. Более сильным, чем приказ. Чем связь с создателем... Кианэ резко села. — Любовь, — сказала она. Доума моргнул. Потом медленно приподнял брови. — Какая трогательная версия науки. — Нет. Не просто любовь. — Она уже почти не видела его, глядя куда-то сквозь сумрак. — Привязанность. Узы. Эмоциональная фиксация на ком-то конкретном. Не на господине как абсолюте. Это слишком абстрактно. Нужен объект. Живой. Близкий. Выбранный. Что-то, что станет для крови новым центром подчинения. Она говорила всё быстрее. Доума смотрел на неё с тем особым восторгом, который всегда появлялся у него, когда чужой ум начинал резать пространство так же элегантно, как чужая слабость. — Не голод заменить страхом, — продолжала Кианэ, уже почти шёпотом. — Не приручить через приказ. Перенаправить. Привязать инстинкт к другому вектору. Если жажда будет сталкиваться не с пустотой, а со связью, если кровь будет считывать чьё-то присутствие как приоритет, тогда голод можно будет не глушить, а обойти. Доума тихо рассмеялся. — Вот она, моя любимая Ки-чан. В одном дыхании соединяет чувство, подчинение и расчленённую биологию. Она повернулась к нему. В глазах её уже горело то сухое, опасное возбуждение, которое всегда приходило вместе с решением. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Я восхищён. — Их нужно связать не насильно, — сказала она, уже почти себе. — В этом была ошибка. Я пыталась навязать узы через кровь, через контроль, через пики возбуждения, страха, доверия. Но этого мало. Связь должна возникнуть естественно. С их стороны. Добровольно. Хотя бы настолько, насколько вообще возможно среди демонов. На её губах появилась слабая, жёсткая улыбка. Вот оно. Наконец. Нашла. Она вдруг засмеялась — коротко, хрипло, почти до слёз. — О, это уже совсем интересно, — протянул он, приподнимаясь на локте. — Я в восторге. Ты безумна. — Я права. — Это тоже. Он сел рядом, провёл пальцами по её щеке, внимательно всматриваясь в лицо. — И кто же станет счастливым объектом твоих новых, чудесных уз? Улыбка Кианэ стала тоньше. Она ещё не произнесла имени вслух. Но мысль уже оформилась. И потому казалась почти восхитительной.

***

Кианэ стояла на коленях перед помостом, чувствуя на коже тяжёлую прохладу зала, чужие взгляды и то особое напряжение, которое всегда возникало, когда рядом с господином произносили не оправдания, а предложения. Накимэ молчала у своей бивы. Кокушибо стоял недвижимо, как тень. Доума, разумеется, улыбался — слишком довольно для того, кто всего лишь присутствует не имея ни малейшего понятия о развитии событий. Аказа смотрел мрачно. Настороженно. Уже с предчувствием, хотя ещё не знал, что именно услышит дальше. Кианэ внутренне улыбалась, вспоминая их недавний разговор.

***

Господин выслушал её до конца. Это уже было подарком. — Итак, — произнёс господин тогда, — ты считаешь, что голод можно перенаправить через эмоциональную фиксацию? — Да, господин. Она подняла взгляд ровно настолько, насколько было дозволено. — Связать. Кровь охотнее подчиняется тому, что считает значимым. Если у подопытных сформируется устойчивая привязанность, достаточно сильная, чтобы стать внутренним приоритетом, это может изменить то, как проявляется сам голод. Мудзан смотрел на неё без выражения. От этого всегда становилось особенно страшно. — Ты говоришь о чувствах, — произнёс он. — О механизме, господин. Его губы дрогнули. Не в улыбке. — Продолжай. Кианэ вдохнула медленно. — Для этого нужен объект привязанности. Кто-то, кто не вызовет у подопытных немедленного отвращения или ужаса. Достаточно сильный, чтобы их кровь отзывалась на него. Достаточно дисциплинированный, чтобы не сорвать эксперимент прихотью. И… достаточно безопасный для женщин. — Ты уже выбрала, — сказал господин. Не вопрос. Факт. — Да, господин. — Назови. — Аказа…

***

Тишина треснула. Не звуком. Напряжением. Господин озвучил свою волю. Теперь Аказа в ее распоряжении. Господин счел это разумно. Вот так. Она чуть не расхохоталась, но виду не подала. Аказа подобрался. Доума тихо, восхищённо выдохнул сквозь улыбку. — Нет — сказал Аказа сразу. И, пожалуй, это было первым безрассудством в комнате. Не сама идея Кианэ. Не её расчёт. А то, что он осмелился возразить раньше, чем господин позволил. Мудзан даже не повернул головы. — Ты ответил прежде, чем я спросил, — произнёс он мягко. Аказа опустился ниже. Стиснул зубы. — Простите, господин. Кианэ не позволила себе улыбнуться. Хотя хотела. Очень.

***

— Почему именно он? — спросил Мудзан. Вот теперь наступал важный миг. Не только наука. Политика. Точная, тонкая, почти смертельная. — Кокушибо-сама слишком устрашает, — сказала Кианэ ровно. — Для подопытных он будет не объектом привязанности, а абсолютной угрозой. Страх исказит всё. — Доума, — продолжила она, уже осторожнее, — непредсказуем. И склонен портить всё, что его забавляет. И совсем не важно, что от одной мысли о его связи с другими демонессами кровь у неё начинала неприятно кипеть. — Остальные не обладают нужной силой или стабильностью. Аказа же… — тут она наконец посмотрела в сторону Мудзана, не на него самого. — Не трогает женщин. Достаточно силён, чтобы кровь отзывалась на него. Достаточно дисциплинирован, чтобы выполнять приказ. И не склонен смешивать задачу с личными развлечениями. Последняя фраза была почти удовольствием.

***

— Господин, — глухо начал Аказа, — я не создан для… — Ты создан для того, для чего я тебя использую, — оборвал Мудзан мягче, чем следовало бы. А оттого — страшнее. — Или ты забыл? Аказа замолчал. Кианэ опустила ресницы ниже, пряча то острое, почти злое удовлетворение, которое успело вспыхнуть внутри. Вот так. Теперь ты тоже внутри этого. — Кианэ, — произнёс господин. — Ты получишь новый набор подопытных. Всё, что ты просила. Теперь я жду результат. — Да, господин. — Аказа будет сопровождать эксперимент до тех пор, пока я не получу желаемое. Тишина стала окончательной. Приговор. Кианэ поклонилась ниже. Где-то сбоку Доума улыбался уже откровенно, почти неприлично довольный тем, как красиво всё складывалось. Аказа больше ничего не сказал. Но этого и не требовалось. Его молчание было громче любой ярости.

***

— Ты наслаждаешься этим, тупая ты сука!!! — Рев Аказы ударил ей в спину уже в следующем переходе. —Ты сделала это специально! Он не просто злился — его ярость была почти осязаемой. Она шла впереди него, тяжёлая, раскалённая, так что воздух в коридоре будто стал гуще. Даже Бесконечная крепость, казалось, на миг притихла, прислушиваясь. Кианэ не остановилась. Лишь чуть медленнее переставила ногу, будто давая ему возможность догнать себя, если уж ему так хотелось унижаться ещё сильнее. — Какая проницательность, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Неужели общение со мной действительно пошло тебе на пользу? В следующее мгновение его пальцы сомкнулись на её локте. Не слишком грубо. Но достаточно крепко, чтобы тело вспомнило раньше разума. Кианэ замерла. По спине пробежала короткая, унизительная дрожь. Тело помнило его удары лучше, чем гордость. Помнило, как тяжело потом было вдохнуть. Помнило стену за спиной. Его руку в волосах. Его голос, полный презрения. Она медленно опустила взгляд на его пальцы. Синие узоры на коже Аказы проступили резче, будто под ней ходил не гнев даже, а что-то глубже — оскорблённая ярость, почти отвращение. Он стоял слишком близко. Лицо жёсткое, красивое той беспощадной красотой, которой не нужен ни свет, ни мягкость. Взгляд — прямой, тяжёлый, почти бешеный. — Убери, — вдруг прозвучал сбоку голос Доумы. Тихо. Почти лениво. Но в этой лености уже не было ничего привычного. Доума подошёл так бесшумно, что Аказа заметил его только сейчас. Он улыбался — как всегда. Светло. Почти ласково. И только голос выдавал правду: под этой мягкостью уже лежала угроза, холодная и аккуратная, как лезвие под шёлком. Аказа не разжал пальцы. Наоборот — сжал сильнее. — Ты сделала это намеренно, — повторил он, не сводя глаз с Кианэ. — Решила поиграть со мной? Она ощутила короткий всплеск боли в руке. И вместе с ним — странное, злое удовлетворение. Задело. Правильно задело. Жри свое говно. — Разумеется. — Она подняла на него взгляд. — Случайности вообще редко украшают хорошую науку. Что-то дёрнулось в его лице. Не просто злость. Что-то почти звериное. Как если бы ему в горло насильно втиснули не приказ даже, а унижение, и заставили проглотить. — Если ты решила отыграться на мне за своё унижение, — процедил он, — ты выбрала плохой способ. Кианэ склонила голову чуть набок, разглядывая его почти с любопытством. — Если бы я хотела отыграться, Аказа, — произнесла она мягко, почти ласково, — ты бы уже лежал без головы. Не преувеличивай свою роль в моих чувствах. Это попало в цель. Его челюсть напряглась так резко, что на скулах заходили желваки. И тут вмешался Доума. Сначала — всё тем же почти весёлым тоном, от которого у Кианэ всегда пробегал холодок: — Ах, Аказа-доно. Как грубо. Ты же пугаешь мою Ки-чан. Мою. Это прозвучало легко, почти шутливо. Но именно поэтому — отвратительно ясно. А потом пальцы Доумы сомкнулись на запястье Аказы. Быстро. Жёстко. Без предупреждения. Улыбка с его губ не исчезла, но теперь не значила ничего. В движении не осталось ни игры, ни ленивого флирта, ни обычной сладкой мерзости. Только сила. Холодная, безупречно рассчитанная, почти оскорбительная в своей точности. Он вывернул руку Аказы ровно настолько, чтобы заставить его разжать хватку. Слегка поломав пальцы. Не больше. Но и этого хватило. Воздух в коридоре будто стал острее. Кианэ увидела, как в радужных глазах Доумы проступает нечто редкое, почти невозможное — белая, ледяная злость. Не громкая. Не вспыльчивая. Хуже. Та, что улыбается, пока выбирает, с какого места лучше начать ломать. — Я сказал, — произнёс он мягко, — убери. На миг показалось, что Аказа всё же ударит его. Или её. Или обоих. Но он только выдернул руку сам, резко, с тем презрительным достоинством, которое обычно остаётся у существ в последнюю секунду перед тем, как они теряют над собой контроль. Между ними повисло молчание. Кианэ стояла в самом центре этой тишины и вдруг с почти болезненной ясностью поняла: злость Аказы сейчас не только из-за неё. И даже не из-за приказа. Его бесила сама природа того, что ему навязали. Его вынуждали приблизиться к тому, что он презирал не меньше, чем боялся признать: к чужой нужде, к женской привязанности, к липкой, почти человеческой форме близости. К необходимости стать для кого-то желанным, нужным, значимым — не в драке, не в силе, не в страхе, а в чём-то ином. В том, что он считал слабостью. Это было интересно. Очень. — Я не стану их трогать, — сказал он наконец. Голос его звучал низко и жёстко. — Ни пальцем. Кианэ перевела на него взгляд. Теперь, когда он её не касался, говорить стало легче. Почти приятно. — Как трогательно предсказуемо, — произнесла она. — Но, боюсь, это ничего не меняет. Ты будешь делать всё, что потребуется для результата. — Моё присутствие — уже слишком много. — Тогда постарайся присутсвовать молча, делая все, что я прикажу, — отрезала она. — Мне будет проще работать. Его взгляд полоснул по ней так, будто он мысленно уже сворачивал ей шею. Кианэ почти улыбнулась. Почти. Она развернулась, собираясь уйти. Ещё шаг — и всё это осталось бы у него за спиной, Но его голос настиг её снова. Тише. Ниже. Страшнее оттого, что он больше не кричал. — Я этого так не оставлю. Кианэ замедлилась, но не обернулась. Ответить не успела. Доума уже положил ладонь ей на плечо — легко, почти небрежно, будто просто направлял её дальше по коридору. Собственнически. Демонстративно. — Полно тебе, Аказа-доно, — произнёс он всё тем же мягким, почти музыкальным голосом. — А то начнёшь выглядеть ещё жалче обычного. Вот теперь тишина стала другой. Не пустой. Натянутой до предела. Аказа ничего не ответил. Но Кианэ не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать его взгляд. Ненавидящий. Обещающий. И от этого у неё по позвоночнику медленно, почти сладко, прошёл холод.

***

Доума увёл её дальше по коридору, пока тяжесть чужого присутствия окончательно не растворилась в движении стен и скрипе перестраивающейся Бесконечной крепости. Руку с её плеча он не убирал. Не сжимал. Не тянул. Просто держал — слишком спокойно, слишком уверенно, как будто это было естественно. Как будто она и правда принадлежала тому месту рядом с ним, которое он ей когда-то выбрал. Только когда они оказались в пустом зале, он наконец отпустил её и повернулся. Улыбка ещё была на месте. Но глаза — уже нет. В радужной ясности не осталось ни веселья, ни привычной сладкой игры. Лишь холодное, очень внимательное раздражение. — Итак, — произнёс он слишком спокойно. — Что между вами произошло? Кианэ скрестила руки на груди. Жест вышел более защитным, чем ей хотелось бы. — Ничего, с чем бы я не справилась. — Это не ответ. — Это именно он. Доума шагнул ближе. Слишком близко. Как он всегда делал, когда хотел не прикоснуться, а лишить пространства для лжи. — Он тронул тебя? — спросил он тихо. — До сегодняшнего дня. Кианэ отвела взгляд. Неправильное движение. Слишком очевидное. Доума заметил сразу. Его лицо не изменилось. Только голос стал мягче. — Ки-чан. Она усмехнулась почти зло. — Не смотри на меня так, будто я сейчас развалюсь у тебя на руках. — Это бы многое упростило. Она фыркнула, но вышло глухо. Почти болезненно. — Я за себя постояла. — О да, я видел, — сказал он. — Очень впечатляюще. Особенно та часть, где ты молчишь и не можешь выдавить из себя ни слова. Кианэ резко подняла на него глаза. — Теперь он в моей власти, — тихо произнесла она. — И этого достаточно. Доума смотрел на неё долго. Так долго, что стало ясно: он не верит ни одному слову. — Он ударил тебя, — произнёс он наконец. Не спросил. Констатировал. Кианэ дёрнула плечом. — Не смертельно. — Ах, вот как, — мягко отозвался Доума. — Тогда, разумеется, всё в порядке. Вот теперь в его голосе появилась та особенная интонация, которую она знала слишком хорошо. Та, за которой всегда шла ярость. Не вспыльчивая. Гораздо хуже. — Доума… — Нет, — перебил он. — Мне даже нравится. Ты приходишь ко мне, дрожишь от злости, лжёшь мне в лицо, а потом я должен сделать вид, будто меня совершенно не задевает мысль о том, что кто-то касался тебя не так, как хотел бы я. Тишина после этих слов повисла тяжёлая. Слишком откровенная. Слишком голая. Кианэ медленно выдохнула. — Снова будешь ревновать? Он усмехнулся. Красиво. Холодно. Без капли тепла. — Не пытайся перевести тему. — Тогда что это? Он подошёл ещё ближе и кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Это раздражение, — произнёс Доума тихо. И мысленно: — "Это очень, очень дурное желание вырвать ему позвоночник и посмотреть, как быстро он перестанет быть таким самоуверенным." Несмотря на злость, несмотря на остатки боли в теле, Кианэ почувствовала, как по коже проходит знакомая, предательская дрожь. Она усмехнулась — устало, зло, почти довольно. — Теперь понимаешь, почему я выбрала именно Аказу? — Я и раньше понимал. — Его пальцы скользнули выше, к щеке. — Но мне всё равно не нравится, когда ты так красиво мстишь кому-то, кроме меня. На этот раз она не отвела глаз. — Я справилась сама, Доума. Мне не нужна твоя защита. Что-то вспыхнуло в его взгляде мгновенно. Ярко. Опасно. Его радужные глаза сверкнули такой нетерпимостью, что даже воздух между ними будто натянулся. Он поцеловал её резко — без предупреждения. В следующее мгновение Кианэ уже не чувствовала под ногами пола. Доума легко приподнял её, будто она ничего не весила, и вжал в стену так, что дерево глухо отозвалось за спиной. Воздух выбило из лёгких. Его ладонь жёстко легла ей на затылок, не давая отвернуться, не оставляя пространства ни для мысли, ни для гордости. Поцелуй был грубым. Злым. Он кусал её губы, будто наказывал — или присваивал. Клыки царапнули кожу, и во рту тут же проступил тонкий металлический вкус крови. Доума на миг замер, почувствовав это, и жадно слизал алые капли. Его глаза потемнели. Он вжал её в себя ещё сильнее. Одна рука соскользнула с волос на шею, удерживая крепко, почти болезненно. Вторая рванула ткань кимоно так нетерпеливо, что шёлк треснул под пальцами. Прохладный воздух скользнул по обнажившейся коже, но Кианэ почти не заметила этого — всё тело уже жило в другой температуре: в боли, злости, унижении, которое вдруг стало чем-то острым и опасно-сладким. Она вцепилась в его плечи, но не оттолкнула. Не смогла. Или не захотела. Доума коротко, хищно усмехнулся ей в губы, словно почувствовал это раньше неё самой. Его пальцы сжались сильнее — на шее, в волосах, на её теле — не лаская, а оставляя память о силе. Жёстко. Собственнически. Так, будто он хотел вытеснить из неё всё чужое одним только нажимом. Кианэ резко вдохнула, когда его ладонь сомкнулась на её груди — слишком сильно, почти на грани боли. Но именно это и сорвало с неё остатки самообладания. Она ответила ему так же яростно: сжала его одежду в кулаках, подалась навстречу, укусила в ответ, оставляя на его губах тонкую красную полоску. Это уже не было похоже на поцелуй. Скорее на драку, в которой никто не хотел уступать. На очень дурную форму нежности, доступную только таким, как они. Он припечател ее к стене снова, и коленом грубо раздвинул ее ноги. При всей ее силе и ранге, она была ничтожно слаба рядом с Доумой, второй высшей луной господина. И даже если бы захотела, не смогла вырваться. — Скажи теперь, что тебе не нужна моя защита, — прошептал он ей в рот. Кианэ рассмеялась коротко, почти задыхаясь. Она медленно покачала головой. Несмотря на пальцы в волосах, на руку у горла, на разорванный шёлк и кровь на губах, в её взгляде всё ещё жил вызов. И это, кажется, нравилось ему больше всего. У Доумы дрогнул уголок рта. Не в улыбке. Скорее в предупреждении. Он медленно провёл большим пальцем по её разбитой губе, размазывая тонкую полоску крови. Взгляд его стал совсем тёмным. — Какая упрямая, — произнёс он тихо. Его губы скользнули ниже, к её виску, к линии челюсти, к шее, и Кианэ запрокинула голову, ударившись затылком о стену. Слишком резко. Боль отрезвила сознание. Он распластал ее по стене. От этого по спине прошёл холод. Но затем быстро сменился на другое чувство. Это же Доума. Ее Доума. Предвкушение. Она чувствовала, как в нём всё ещё живёт злость — не угасшая, не переваренная, а только взятая под контроль. Доуме это шло больше всего: не сама жестокость, а то, как идеально он умел ею владеть. Как прятал её в голосе, в улыбке, в неторопливом движении пальцев, а потом давал почувствовать — ровно настолько, чтобы стало ясно: он мог бы больше. Гораздо больше. И именно это лишало её последних остатков ровного дыхания. — Ты слишком бесишься, — прошептала Кианэ, пытаясь вернуть в голос привычную насмешку. — А ты слишком спокойно позволяешь другим прикасаться к себе, — ответил он. Она резко посмотрела на него. — Я не позволяла. На этот раз он замолчал. Просто смотрел. Долго. Слишком внимательно. И в этой тишине, в этом прямом взгляде, было больше ярости, чем во всём, что он сказал до этого. — Я знаю, — произнёс он наконец. Всего два слова. Но от них внутри что-то болезненно дрогнуло. Потому что в них не было ни насмешки, ни игры, ни привычного яда. Только голая, неприятная правда. Доума медленно опустил лоб к её виску. Не как утешение. Скорее как признание того, чего не хотел бы признавать вслух. — И меня это доводит до бешенства, — сказал он почти шёпотом. Кианэ закрыла глаза. Ей следовало бы ответить чем-то колким. Оттолкнуть. Высмеять. Напомнить, что она не вещь, не трофей, не его личная слабость. Вместо этого она только выдохнула: — Я заметила. Он тихо усмехнулся — наконец почти по-настоящему. Рука с её шеи скользнула ниже, к ногам, поправляя остатки ткани так небрежно, будто и разорвал он её тоже почти случайно. Но пальцы задержались на коже дольше, чем следовало. Кианэ вздрогнула, когда он коснулся внутренней стороны бедра - и он, конечно, почувствовал это сразу. — Так-то лучше, — пробормотал Доума. — Самодовольный ублюдок. — Твоя любимая разновидность. Она открыла глаза и посмотрела на него прямо. Радужные глаза снова светились — уже привычнее, мягче, но под этой мягкостью всё ещё лежала тень недавней ярости. Он не отпустил её совсем. И не собирался. Кианэ вдруг поняла, что её собственная злость тоже никуда не делась. Просто изменила форму. Прикоснись ко мне На губах Доумы медленно появилась улыбка. На этот раз — настоящая. Порочная. Довольная. Почти восхищённая. — Ах, Ки-чан. Когда ты такая, я почти готов простить тебе всё. Он снова поцеловал её — уже не так резко, но ещё опаснее. Медленно. С тем терпением, в котором всегда было больше угрозы, чем в любой вспышке злости. Будто решил не сломать её сразу, а заставить почувствовать каждый миг, каждый вдох, каждый удар сердца, который сам же и сбивал. Её пальцы сильнее вцепились в его плечи. Доума прижимал её к стене всем телом, и в этом было что-то почти невыносимое: жар, сила, уверенность, с которой он будто заново утверждал своё право быть рядом, касаться, злиться, требовать. Кианэ чувствовала, как в ней всё ещё пульсирует унижение, остаток боли под кожей, злость, которую некуда деть, — и Доума, как всегда, не утешал её. Он просто превращал это во что-то другое. Во что-то, в чём можно было захлебнуться. И когда первый сдавленный крик всё-таки сорвался с её губ, Доума только прикрыл глаза, будто именно этого и ждал. Комната наполнилась тяжёлым дыханием, шорохом разорванного шёлка и тем напряжением, которое всегда рождалось между ними на самой грани боли и удовольствия. Кианэ уткнулась лбом ему в плечо, всё ещё дрожа — уже не от ярости, а от того, во что она успела превратиться в его руках. Доума провёл ладонью по её спине — медленно, почти удовлетворённо. — Вот так, — тихо сказал он ей в волосы. И на этот раз она не спорила.

***

Когда всё наконец улеглось, Кианэ лежала, прижавшись к нему, и смотрела в никуда. Доума лениво перебирал прядь её волос. — Ты очень довольна собой, — заметил он. На её губах появилась тонкая улыбка. — Да. — Потому что унизила Аказу? — Потому что нашла решение. Он тихо засмеялся. — И это тоже. Кианэ прикрыла глаза. Завтрашний день уже ждал её. Новый набор девушек. Новый этап опыта. Аказа — злой, вынужденный, связанный приказом господина. Всё должно было получиться. Впервые за долгое время провал больше не казался тупиком. И эта мысль удовлетворяла её куда сильнее, чем следовало бы.