Наследие Мидорико

      После кровавой ночи в руинах замка Хёнеко над деревней Каэде повисла тревожная тишина. Рин, чьё детское тело не выдержало ядовитых испарений Повелителя Кошек, слегла с лихорадкой.       Сессёмару стоял на пороге хижины, глядя на бледное лицо девочки. Кагомэ, окружённая склянками с лекарствами и пучками сушёных трав Каэде, меняла мокрый компресс на лбу Рин.       — Она поправится, Сессёмару, — тихо сказала Кагомэ, не оборачиваясь. — Но ей нужен покой. И... безопасность.       Великий демон ничего не ответил. Развернувшись, он исчез в облаке белого света, оставив деревню позади. Его путь лежал в заоблачные выси — туда, где в эфирном дворце среди облаков коротала вечность его мать.       Дворец Ину-но-Ками встретил его холодным блеском мрамора и безмолвием. Сессёмару проигнорировал приветствия слуг и направился прямиком в закрытое крыло — огромную библиотеку, где хранились свитки, помнившие ещё времена создания этого мира.       Он методично перебирал древние хроники, ища любое упоминание о Рюкоцуссее, его способностях и самое главное, о слабостях его проклятого семени.       — Решил сменить меч на свитки, сын? — раздался насмешливый, мелодичный голос.       Мать Сессёмару, медленно подошла к нему. Её золотые глаза с любопытством скользнули по запылённым полкам, которые её сын обычно презирал.       — Хроники времён великой войны... — она грациозно подошла ближе. — Чем вызван такой внезапный интерес к истории этого чешуйчатого червя, которого твой отец так неосмотрительно оставил в живых?       Сессёмару не удостоил её взглядом, но его голос прозвучал как удар стали о лёд:       — Я встретил его сына.       Мать Сессёмару замерла. Её вечно насмешливое, холодное лицо на мгновение утратило маску безразличия. Она медленно сложила веер, и звук столкновения костяных пластин эхом разнёсся по пустому залу библиотеки.       — Значит... дитя Каёми выжило, — произнесла она, и в её голосе проскользнула странная смесь узнавания и затаённой печали.       Сессёмару резко обернулся, его золотые глаза впились в лицо матери. Имя «Каёми» ударило по его слуху, как предвестник бури. Он ожидал услышать что угодно, но не имя женщины, произнесённое с таким весом.       — Каёми? — голос Сессёмару был сухим и требовательным.       Его мать медленно прошлась вдоль стеллажей, и её длинные одежды зашуршали по мрамору, словно чешуя змеи. Она коснулась одного из древних свитков, но не открыла его, погружённая в воспоминания.       — Каёми... — её голос стал тише, лишившись привычной надменности. — Ты должен понимать, Сессёмару: в те времена мир был иным. Даже среди нашего рода многие питали к этой мико искреннее уважение.       Сессёмару нахмурился, не в силах представить, чтобы высшие демоны склоняли головы перед человеческой женщиной.       — Уважение? К смертной жрице? — в его голосе прозвучало неприкрытое сомнение.       — Именно так, — кивнула его мать, обернувшись. — Каёми обладала редким даром — она видела суть вещей. Она никогда не убивала демонов просто за то, что они роделись такими. Её стрелы настигали лишь тех, кто приносил вред людям без причины, ради забавы или бессмысленной жестокости.       Она сделала паузу, глядя на своего сына холодным, пронзительным взглядом.       — Если демон мстил за необоснованно нанесённый ему или его близким вред, Каёми опускала свой лук. Она верила в баланс, а не в слепое истребление. Именно поэтому её смерть стала трагедией, которую многие из нас восприняли как личное оскорбление. Рюкоцуссей нарушил закон, который уважали даже монстры.       Мать Сессёмару медленно прикрыла глаза, и на её лице отразилась тень далёкого прошлого.       — Хотя история Каёми и не закончилась в когтях Дракона, — её голос стал тише, — Она была сильнее, чем он мог представить. Ей удалось совершить невозможное — сбежать от Рюкоцуссея, израненной, беременной, но не сломленной.       Сессёмару замер.       — Однако, — продолжала она, открыв глаза, в которых теперь читалась холодная мудрость, — После побега она исчезла. Весь мир, и я в том числе, были уверены в одном: Каёми умерла в родах. Считалось, что её тело не выдержало появления на свет плода с такой разрушительной силой, и ребёнок погиб вместе с ней.       Она бросила короткий взгляд на Сессёмару, оценивая его реакцию.       — Если тот юноша, детя Рюкоцюссея..., значит, Каёми совершила своё последнее чудо — спасла сына ценой своей жизни и спрятала так глубоко, что даже этот червяк не смог его учуял.       Сессёмару вспомнил пустые, прозрачно-голубые глаза Тацуи и его слова о том, что лучше быть сиротой. Он резко отвернулся от окна, ледяное спокойствие, которое он культивировал веками, дало трещину под напором уязвлённой гордости.       — Его трагическая история не даёт ему права хамить мне! — процедил он, и в воздухе явственно запахло озоном от его подавленной ауры.       Мать Сессёмару замерла, вскинув тонкую бровь. На её губах заиграла опасная, предвкушающая улыбка. Она грациозно опустилась на тахту, сложив руки на коленях.       — О? — протянула она с явным интересом. — Ну-ка, мой дорогой сын, расскажи поподробнее. Что же такого наглого позволил себе этот наследник Дракона?       Сессёмару замялся лишь на мгновение, прежде чем заговорить. Он описал не только сокрушительный удар хвоста, который он едва успел заблокировать, но и тот ледяной, пренебрежительный тон, которым Тацуя приказал ему «не лезть, пока не превратишься в пса».       — Он назвал меня... щеночком, — выдавил Сессёмару, и в этом слове слышался смертный приговор. — Сказал, что сейчас я для него не опаснее болонки.       Тишина в зале библиотеки длилась всего секунду, а затем её взорвал звонкий, заливистый смех. Мать Сессёмару хохотала так искренне, что её шёлковые одежды пошли волнами. Она даже прикрыла рот веером, но её золотые глаза искрились неприкрытым весельем.       — Истинный сын Каёми! — воскликнула она, вытирая воображаемую слезу. — О, Сессёмару, не переживай так. В этом нет ничего личного. Твоему отцу от неё доставалось куда сильнее.       Сессёмару замер, его взгляд стал острее.       — О чём ты?       — Мы с Каёми были... скажем так, в весьма своеобразных отношениях, — она хитро прищурилась. — Твоего отца, Каёми вообще называла «драматичной истеричкой» всякий раз, когда он начинал свои речи о чести и великих битвах. Она всегда говорила ему в лицо, что единственным настоящим мужчиной в нашей семье должна была быть я.       Она снова коротко рассмеялась, глядя на ошеломлённого сына.       — Так что «щеночек» — это почти комплимент от её отпрыска.