Наследие Мидорико

      Лес расступился, открывая скрытую туманом долину. Деревня не была похожа на обычные поселения: все дома здесь были из камня, а по периметру стояли валуны-обереги. От них исходило едва заметное сияние — барьер, который веками хранил это место от посторонних глаз.       Как только Тацуя ступил на главную тропу, жизнь в деревне замерла. Жители почтительно приветствовали дракона. Это были не обычные люди, в их осанке и взглядах чувствовалась порода и спокойная уверенность тех, кто знает цену своей крови.       — Дедушка! — раздался надтреснутый, но полный глубокого почтения голос.       Из ближайшего дома, опираясь на резной посох, вышел древний, сухой как щепа старик выглядевший вдвое старше Каэде, его лицо было испещрено морщинами, как кора векового дуба. Инуяша округлил глаза, наблюдая, как этот старец склоняется в глубоком поклоне перед юношей, который выглядел его внуком.       — Рёта, готовь очищающие отвары. В лесу была засада, — коротко бросил Тацуя, не замедляя шага.       — Сын! О боги, что с ним?! — К ним подбежала женщина с волевым лицом и тревожными глазами.       — Яд, — Тацуя перевел дыхание, а его хвост нервно дернулся. — Я выжег основную часть, но ему нужен уход.       В ту же секунду путь гостям преградили двое мужчин. Они были похожи как две капли воды: коренастые, с мозолистыми руками воинов и одинаковыми короткими мечами за поясом. Несмотря на то что на вид они были простыми людьми, близнеци не дрогнули перед аурой демонов.       — Кто это с тобой, почтенный предок? — спросил один из них, подозрительно прищурившись на Сессёмару.       Тацуя остановился. Его взгляд полоснул по близнецам, заставляя их невольно выпрямиться.       — Это те, кто ищет паука, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала власть. — Они помогли Кагомэ-сан, которая защищала Ринтаро в плену у кошек. Пропустите их. Это мои гости.       Близнецы нехотя расступились, но их ладони остались на рукоятях мечей. Женщина, немного успокоившись, посмотрела на Кагомэ.       — Благодарю вас за спасение моего младшенького.— она вежливо поклонилась и обернулась к подошедшему юноше. — Хирато, неси брата в дом!       Кагомэ замерла. Она ожидала увидеть обычную человеческую деревню, спрятанную в глуши, но реальность оказалась иной.       Воздух здесь вибрировал. Каждое движение жителей, от того, как старик Рёта опирался на посох, до того, как близнецы держали свои клинки, оставляло в пространстве тонкий шлейф.       — Вы... — Кагомэ обратилась к женщтне. — У вас у всех есть духовные силы?!       Тацуя обернулся, его голубые глаза на мгновение потеплели.       — Ты удивлена, мико? — негромко спросил он. — В жилах каждого в этой деревне течет кровь моей тети, она была младшей сестрой моей матери - мико Каёми. И хотя Хироми не шла путем жрицы, её духовная мощь была немногим слабее сестринской.

***

      Внутри дома Рёты пахло сушёной полынью и старым деревом. Пока женщины склонились над Ринтаро, обмениваясь короткими фразами и объединяя свои духовные силы для очищения раны, старик присел за низкий стол. Его натруженные руки мелко дрожали, когда он расставлял чашки.       Тацуя стоял у окна, заложив руки за спину. Его хвост замер, безжизненно опустившись на дощатый пол. Юноша смотрел на заходящее солнце, которое окрашивало барьер над деревней в тревожные багряные тона.       — Ты вовремя вернулся, дедушка, — негромко произнес Рёта, нарушая тишину. — Жизнь в долине не стоит на месте. Аяме неделю назад родила дочь. Крепкая девочка, кричит так, что барьер звенит.       — Хорошие вести. Род Хироми продолжается.       Он замолчал, внимательно вглядываясь в осунувшееся лицо старика, который годился ему в правнуки по крови, но называл дедом по праву старшинства рода.       — Но по твоему лицу вижу, что новости не единственные, — голос Тацуи стал тише и суше. — Говори, что еще случилось, пока меня не было.       Рёта тяжко вздохнул, и этот звук был полон такой вековой усталости, что даже Инуяша, прислонившийся к дверному косяку, невольно выпрямился. Старик опустил голову, пряча слезы в глубоких морщинах.       — Касуми умерла, — выдохнул он, и голос его надломился. — Моя старуха... сердце просто остановилось во сне. Она всё ждала тебя, дедушка. Хотела в последний раз показать тебе вышивку, которую готовила для правнучки.       Тацуя закрыл глаза. Он помнил её еще маленькой девочкой, бегавшей босиком по этим самым тропам. Для него, застрявшего в вечности демонической крови, их жизни проносились как искры костра — ярко и слишком быстро.       — Вечером будут похороны, — добавил Рёта, вытирая глаза краем рукава.       Ринтаро наконец погрузился в глубокий, целительный сон. Его дыхание выровнялось, а лицо из мертвенно-бледного стало нежно-розовым под присмотром матери и Кагомэ. Но покой в доме Рёты был тяжелым — деревню окутывали сумерки, а вместе с ними и тихая, торжественная скорбь.       Когда солнце окончательно скрылось за хребтом, жители деревни начали выходить из своих домов. В руках у каждого была зажженная свеча в бумажном фонарике.       Гости молча следовала вместе с тарурной процессией. Они углубились в лес, туда, где за плотной стеной древних кедров скрывалось священное место.       Кладбище открылось внезапно. Это не были унылые ряды камней: здесь повсюду росли синие цветы горечавки, чьи бутоны в сумерках казались капельками небесного индиго. Среди цветов возвышались резные надгробия из светлого камня, покрытые сложной вязью защитных заклинаний.       — Посмотрите... — прошептала Кагомэ, указывая на край кладбища.       Там, под сенью старого кедра, стояли два величественных монумента. На первом надгробии было высечено имя Хироми. Рядом с ним, обвитое каменным плющом, стояло второе — Каёми.       Сессёмару замер перед памятником той, чье имя заставило его мать сменить гнев на милость. На камне Каёми не было даты смерти — только изображение летящего журавля и надпись: «Сердце - не знавшее страха, душа - ставшая светом».       — Она здесь не похоронена. — негромко произнес Тацуя, проходя рядом с Сессёмару.       Рёта, поддерживаемый старшим внуком, подошел к свежевырытой могиле.       — Прощай, душа моя, — прошептал старик. — Жди меня у корней великого древа.       — Пусть твой путь будет освещен, Касуми, — пророкотал Тацуя, его голос завибрировал в унисон с барьером долины.       Ночное бдение окутало кладбище густой, пахучей тишиной. Лишь стрекот цикад да треск поминальных свечей нарушали покой ушедших. Жители деревни сидели кругом, склонив головы, а горечавка под их ногами продолжала слабо мерцать лазурным светом, реагируя на присутствие Тацуи.       Сессёмару стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Его взгляд то и дело возвращался к надгробию Каёми. В его понимании смерть всегда оставляла след — плоть, кости или хотя бы прах. Но этот пустой камень казался ему вызовом здравому смыслу.       — Почему она не похоронена в собственной могиле? — голос Сессёмару прозвучал неожиданно в тишине кладбища. — Даже великие демоны оставляют после себя оболочку.       Тацуя, сидевший у корней кедра, медленно поднял голову. Его голубые глаза в темноте казались двумя провалами в чистое небо. Он провел рукой по костяному щитку на запястье, и тот отозвался глухим шелестом.       — Потому что её тело испарилось, — просто ответил Тацуя, и от этих слов Инуяша, сидевший неподалеку, невольно вздрогнул. — Когда я появился на свет, выброс яки был такой силы, что реальность вокруг начала плавиться.       Юноша встал, и его черный хвост тяжело ударил по ковру из цветов.       — Та мощь, что копилась в чреве мико, не могла выйти мирно. Моё рождение убило повитух, превратив их в пепел. И оно убило бы меня... я просто сгорел бы в собственном пламени.       Он подошел к надгробию матери и положил ладонь на холодный камень.       — Она отдала всю себя, каждую искру своей духовной силы, чтобы сплести печать, позволившую моей человеческой половине удержать демоническую ярость. Она буквально выгорела изнутри, удерживая барьер вокруг новорожденного монстра, пока её плоть не обратилась в чистый свет. От неё не осталось даже пепла, щеночек.       Тацуя горько усмехнулся, глядя на Сессёмару.       — Здесь, под этим камнем, лежит лишь прядь волос, которую Хироми срезала у сестры ещё до того, как Рюкоцуссей похитил её. Это всё, что осталось.       Слова Тацуи о матери еще вибрировали в холодном ночном воздухе, когда из тени кедров выступили близнецы. Харуто и Хиро стояли плечом к плечу, их лица, обычно суровые и закрытые, в свете поминальных свечей казались высеченными из того же камня, что и надгробия.       — Если подумать, — глухо произнес Харуто, глядя горечавку, — Все женщины нашей семьи, избравшие путь мико, умирали одинаково. Они отдавали себя борьбе до последней капли крови, не оставляя ничего для жизни.       — Это пламя сжигает их изнутри, — добавил Хиро, сжимая рукоять своего меча. — Каёми-сама была лишь одной из многих в этой цепи самопожертвования.       Кагомэ почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она невольно прижала ладонь к осколку Камня Душ, скрытому под одеждой.       — Были... были и другие? — тихо спросила она, глядя на бесконечные ряды резных камней, уходящих в темноту леса.       Близнецы переглянулись, и в их глазах отразилось знание, которое передавалось в этой деревне из поколения в поколение, скрытое от глаз внешнего мира.       — Как пример... — начал Харуто, и его голос стал торжественным, — Мидорико.       Инуяша, который до этого момента лишь прислушивался к запахам леса, резко дернулся. Его зрачки сузились до узких щелок.       — Та самая?! — выкрикнул он, не веря своим ушам. — Та, что вырвала собственное сердце, чтобы запечатать орду демонов?!       Близнецы синхронно кивнули, и это движение выглядело пугающе одинаковым.       — Она, — подтвердил Хиро. — История помнит её как легенду, создавшую Камень Душ. Но для нас она — предок. Мидорико была матерью Хироми и Каёми.       Тишина, наступившая после этих слов, была настолько глубокой, что казалось, даже лес перестал дышать. Кагомэ почувствовала, как её ноги подкашиваются. Всё это время она искала ответы о Камне, не подозревая, что стоит в паре шагов от могил дочерей той самой женщины, чьё сердце носит в своих руках.       Сессёмару медленно перевел взгляд с пустого надгробия Каёми на Тацую. Его золотые глаза сверкнули осознанием.       — Значит... та самая Мидорико... — пробормотала Кагомэ, чувствуя, как осколок Камня у неё на груди отозвался тяжелым, вибрирующим теплом. — Она была вашей бабушкой?       Тацуя медленно повернулся к ней. Его голубые глаза светились холодным, потусторонним светом, в котором не было ни капли гордости за великое родство — только бесконечная горечь.       — Именно Мидорико стала причиной похищения моей матери, — его голос прозвучал как хруст льда под ногами. — Рюкоцуссей был одержим не только разрушением. В своем безумии он грезил о силе, которая стояла бы выше законов демонов и людей.       Юноша сделал шаг вперед, а его хвост с лязгом ударил по камням, высекая искры.       — Он хотел получить наследника. Ребенка, который мог бы диктовать условия даже небесным стражам и богам. Каёми была для него не женщиной, а сосудом для рождения совершенного оружия.       — История о твоём рождении впечатляет, — ледяным тоном произнёс Лорд Западных земель, — Но ты говоришь о Рюкоцуссее как о тени. Не забывайся. Твой порочный предок всё ещё пригвождён к скале в долине Эры. Ты можешь сколько угодно ненавидеть Рюкоцюссея, но он жив и его яки всё ещё отравляет те земли.       Тацуя замер. Его плечи мелко задрожали, а затем по кладбищу разнёсся короткий, ехидный смешок. Юноша медленно обернулся к Сессёмару, и в его глазах плясали искры искреннего, издевательского веселья.       — О, щеночек... — протянул он. — Тебе бы стоило проверять печати своего покойного отца почаще.       Инуяша нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение.       — Эй! О чём это ты, чешуйчатый?! Печать на месте, я сам видел ту гору костей!       Тацуя засунул руку в складки своей свободной одежды и с небрежным видом выудил оттуда нечто, завернутое в грубую кожу. С сухим стуком он бросил сверток на камни прямо к ногам Сессёмару. Кожа развернулась, и в лунном свете блеснули два чудовищных, зазубренных клыка, каждый размером с добрый кинжал.       — Как тебе трофейные клыки моего неуважаемого батеньки? — с ядовитой усмешкой спросил Тацуя. — Я навестил ту скалу лет десять назад. Печать твоего отца хороша, Сессёмару, но он не учёл, что моя ненависть может быть острее любого клыка.       Он сделал шаг ближе к застывшему в ступоре демону.       — Я вырвал их из пасти этого червя, когда он ещё пытался рычать в своём полусне. Тот скелет, что вы видите в долине — лишь пустая скорлупа. Сердце дракона давно остановилось... я лично позаботился об этом, прежде чем сжечь его изнутри духовным пламенем.       Сессёмару замер, его лицо превратилось в неподвижную маску. Тот факт, что печать его отца, Великого Пса, была вскрыта, а сам Рюкоцуссей фактически превращен в набор запчастей, бил по его гордости сильнее любого удара.       Инуяша, прищурившись, подошел ближе и ткнул ногой один из огромных зазубренных клыков. От них до сих пор исходил слабый жар и запах древней грозы.       — И что ты собираешься с ними делать? — спросил полудемон, скрестив руки на груди. — Просто таскать как сувениры? Из этой гадости вышло бы неплохое оружие, если пристроить их к делу.       Тацуя равнодушно пожал плечами.       — Сдам Тотосаю, когда придет время, — бросил он, словно говорил о сдаче старого железа кузнецу.       — Тотосаю? — ледяным тоном переспросил Лорд Западных земель. — Ты полагаешь, что этот безумный старик станет ковать для тебя клинок из костей твоего отца?       Тацуя ехидно прищурился, глядя прямо в золотые глаза Сессёмару.       — Будет, и не для меня. В нашем роду будущему супругу или супруге преподносят нож или меч как знак предложения союза. А кровь Дракона и дух мико требуют достойной оправы.       Он обернулся к Инуяше и Кагомэ, и в его прозрачно-голубых глазах мелькнул опасный огонек.       — Поэтому будьте осторожны, если девушка или парень в деревне вдруг предложат вам в подарок клинок. Это не просто жест вежливости. Это предложение разделить жизнь, постель и битву до самого конца.       Кагомэ густо покраснела, невольно поглядывая на Инуяшу, который в этот момент усиленно делал вид, что изучает кору дерева.       — И... и девушки тоже? — робко переспросила она.       Тацуя серьезно кивнул, и бусины в его косичках тихо звякнули.       — Мы не делаем различий. Единственное правило: меч можно либо принять, официально закрепив союз, либо отказаться.       Сессёмару холодно хмыкнул, хотя в глубине его глаз промелькнуло странное выражение.       — Варварские обычаи.       — Зато честные, — отрезал Тацуя. — Никаких интриг, только сталь и воля.       Санго, до этого хранившая молчание, внезапно подала голос.       — Постой... — Санго нахмурилась, обдумывая услышанное. — А если, например, мне... решит подарить клинок девушка? Как на это посмотрят в вашем роду?       — Как я и сказал: мы не делаем различий. Главное — это воля и искренность дарителя.       Он мельком глянул на старика, который в этот момент поправлял фонарик на могиле жены.       — Брат Рёты в своё время, например, подарил одновременно два меча — мужчине и женщине. И оба клинка были приняты. Они прожили втроем долгую и славную жизнь.       Тишина, повисшая после слов Тацуи о «тройных союзах», была внезапно нарушена дребезжащим, но насквозь пропитанным ехидством смешком. Старик Рёта, который до этого момента казался целиком погруженным в скорбь по жене, выпрямился, опираясь на посох. В его выцветших глазах заплясали лукавые искорки, направленные прямиком на окаменевшего Сессёмару.       — Ох, дедушка... — проскрипел старик, качая головой. — Ты всё ходишь вокруг да около. Ты им лучше расскажи, кому твоя мать в своё время преподнесла клинки. Вот это была история, от которой у небесных стражей бороды поотпадали!       Сессёмару медленно перевел взгляд на Рёту. В его золотых глазах застыло нехорошее предчувствие. Инуяша же, чувствуя, что сейчас на свет вытащат самый грязный скелет из семейного шкафа, даже рот приоткрыл от любопытства.       Тацуя замер, и его хвост неловко дернулся, выбивая каменную крошку.       — Рёта, сейчас не время для сплетен... — начал было он, но старик лишь отмахнулся.       — Самое время! Раз уж заговорили о традициях! — Рёта хитро прищурился на Сессёмару. — Твоя матушка, щенок, и твой покойный отец получили по клинку из рук Каёми. Она предложила союз им обоим. И знаешь, что самое забавное? Оба приняли.       Кагомэ чуть не выронила фонарик. Санго и Мироку переглянулись в полном шоке.       — Что?! — выкрикнул Инуяша.       Сессёмару выглядел так, будто его только что ударили мешком пыльных свитков по голове. В его памяти всплыли слова матери о том, что «они имели своеобразные отношения», и её странная реакция на имя мико.       — Мама не признавала границ, — нехотя добавил Тацуя, видя, что скрывать правду бесполезно. — Она любила силу и чистоту духа. Твой отец был силен, а твоя мать — остра, как лезвие. Она хотела видеть их обоих рядом с собой. И если бы не безумие Рюкоцуссея, этот мир сейчас выглядел бы совсем иначе.       Он бросил на Сессёмару тяжелый взгляд своих голубых глаз.       — Так что технически, наши семьи связаны куда крепче, чем ты думаешь. И те мечи, что твои родители приняли, наверняка до сих пор хранятся в сокровищницах небесного дворца. Спроси у матери, если не веришь.       Сессёмару замер, в голове оглушительным эхом отдавались слова Рёты о двух мечах и признание Тацуи. Теперь всё встало на свои места: и странная меланхолия матери при упоминании Каёми, и её издевательский смех над «истеричностью» отца, и то, с каким азартом она расспрашивала о выжившем наследнике Дракона.       — Даже спрашивать не надо... — надломленным шепотом произнес Сессёмару. Его золотые глаза сверкнули осознанием, которое жгло сильнее любого яда. — Мать буквально светилась от радости, когда узнала, что ребёнок Каёми жив.       Он медленно перевел взгляд на Тацую. В этом взгляде больше не было враждебности — только тяжелое, почти осязаемое замешательство.       — И клинки... я видел их в её покоях. Она никогда не говорила откуда они, но не позволяла к ним прикасаться даже слугам.       Тишина на кладбище стала почти осязаемой.       — Если... — начал полудемон хриплым, дрожащим звуком. Его собачьи уши поникли, а пальцы, сжавшиеся в кулак побелели. — Если родители Сессёмару оба приняли клинки от неё... Если у них был этот союз... То как же моя мать?       Он поднял глаза на Тацую, и в них плескалась горечь ребенка, который внезапно почувствовал себя лишним в грандиозной истории великих демонов.       — Зачем отец вообще связался с ней? — выкрикнул Инуяша, и его голос сорвался на надрыв. — Зачем он пришел к обычной женщине, если у него была такая «идеальная» семья? Моя мать была для него просто... временным утешением? Способом забыть о потере Каёми?!       Сессёмару замер. Он никогда не задумывался о чувствах Инуяши, но сейчас, в тени надгробия, вопрос брата ударил и по нему.       Тацуя медленно сложил свои костяные когти.       — Инуяша... — негромко произнес Тацуя, и в его голосе прозвучала неожиданная мудрость веков. — Ты забываешь одну важную вещь. Каёми была человеком. Да, в её жилах текла великая духовная мощь, но она была смертной. И твой отец любил в ней именно эту хрупкую искру жизни, которую она защищала своей верой.       Юноша подошел к Инуяше и положил руку ему на плечо. Костяной щиток на его запястье холодил кожу полудемона, но жест был на удивление поддерживающим.       — Твой отец не искал «замену», моя мать была мертва ещё до рождения твоего старшего брата. Ину-но-Тайсё не забывал Каёми, но от моего до твоего рождения... прошли века и если бы он искал замену моей матери, то не стал бы ждать так долго.       Тацуя взглянут на Сессёмару, чей взгляд был прикован к пустому надгробию и вновь обратился к Инуяше.       — Он любил твою мать, по-настоящему. Именно поэтому он отдал жизнь за неё и за тебя. Он искал в людях свет, который когда-то открыла ему Каёми. Ты — не случайность, Инуяша. Ты — подтверждение того, что твой отец до самого конца остался верен своему выбору: любить людей, несмотря на их слабость.       Сессёмару холодно отвернулся, скрывая замешательство.       — Глупости... — процедил он, но его ядовитые ногти больше не светились зеленым огнем.       — Это не глупости, щенок, — ехидно вставил старик Рёта, поправляя фитиль у лампады. — Твой отец всегда был падок на сильных духом женщин. И не важно демоница она или человек.       Ночь медленно перетекала в предрассветные часы — самое холодное и тихое время, когда даже демоническое чутье притупляется под гнетом сонной мглы. Жители деревни разошлись по домам, оставив на кладбище лишь догорающие свечи и тихий шелест листвы.       Сессёмару стоял на краю обрыва, глядя на то то место, где горизонт едва заметно начинал светлеть. Его серебристые волосы мягко колыхались на ветру, а правая рука неподвижно покоилась на эфесе Токидзина. Но внутри него, за ледяным фасадом лорда Западных земель, бушевал хаос.       «Щеночек...» — это слово, брошенное Тацуей, больше не вызывало мгновенной вспышки ярости. Оно вызывало странное, саднящее чувство сопричастности к чему-то, что было гораздо старше его самого.       Он вспоминал мать. Её смех, её вечное «главой семьи должна была быть я». Раньше он списывал это на её специфический характер и надменность. Теперь же он видел в этом горькую правду: его мать, Ину-но-Ками, и его отец делили не просто трон и ложе. Они делили любовь к человеческой женщине.       «Два меча. Один союз. И человек в центре всего этого», — Сессёмару закрыл глаза.       Для него, всегда считавшего людей лишь пылью под ногами или, в лучшем случае, забавными питомцами, это откровение было сродни землетрясению. Его отец — великий и могучий Ину-но-Тайсё — не просто «опустился» до защиты людей. Он добровольно признал превосходство духа Каёми. Он принял её дар, её правила и её сердце.       Инуяша... Сессёмару бросил короткий взгляд в сторону хижины, где спал его младший брат. Ярость, которую он испытывал к полудемону все эти годы, всегда питалась убеждением, что Изаёй была «ошибкой», слабостью отца на закате лет.       «Но если Тацуя прав... значит, его тяга к людям была не случайным капризом, а сутью его натуры», — эта мысль жгла сильнее яда.       Сессёмару посмотрел на свои руки. В его жилах текла та же кровь. Но он никогда не чувствовал этой тяги. До тех пор, пока не встретил Рин.