Гиперборея

      

У которого сердце спит, тот даже северного сияния не видит.

(Ненецкая поговорка)

      Я помнил этот день целиком.       Не просто кусками, как обычно помнишь школу, какие-то старые разговоры или тёрки, а целиком — от первого утреннего света до той минуты, когда я вышел из его дома и понял, что внутри у меня что-то безвозвратно изменилось. Сдвинулось и легло совершенно по-другому. А я пропустил это столкновение тектонических плит, и теперь испытывал довольно сильную тревогу, ведь не понимал, в какой именно момент всё случилось. В какой момент повернуть назад уже стало невозможным.       Это было лето. Самое душное лето, какое только бывает в наших краях, когда жара приходит с юга и застревает между сопок, как зверь в капкане. Воздух стоял плотный, тягучий, янтарный — дышать нечем, хоть ты тресни. И даже искать спасения у водоёмов было бессмысленно, потому что вода была тёплой, как парное молоко, и пахла тиной. И комары в том году были особенно озверевшие из-за влажности. У нас такая жара — редкость. Я уже знал, что местные запомнят её надолго, окрестят также, как я: «самое душное лето».       В такие дни хочется лежать и не двигаться, чтобы пот катился между лопаток медленно, а ты просто смотришь в потолок и считаешь мух. И чтоб никто не дёргал.       Я лежал.       Лежал на его кровати, закинув ноги на спинку, и слушал.       Антон сидел за старым деревянным столом, с выцарапанными буквами, которые оставила, наверное, ещё его мать, когда была совсем маленькой. Может, как Оля сейчас. На столе громоздились стопки книг, и от них пахло пылью и ещё чем-то сладким, бумажным, старым. Запах въедался в лёгкие, оставался на языке, и я вдруг поймал себя на том, что дышу глубже обычного. Будто пытаясь впитать его весь, без остатка. Странное дело, но за пределами его комнаты я никогда не замечал… запахов. Ну, пахнет хлебом из пекарни, пахнет бензином у заправки, и хрен с ним. Но тут всё было по-другому. Я понял, что снова упустил тот момент, когда начал различать оттенки запахов в его комнате. Знал, как пахнет книга, которую печатали давно, и как та, которую открывали часто. Потому что страницы её впитали тепло его пальцев.       Антон читал вслух.       Я не вслушивался в слова поначалу, мне больше был важен голос. Когда он читал, он становился мягче, уязвимее, что ли. Обычно Антон всегда собранный, как пружина, которую сжали и забыли отпустить. А тут — расслаблялся. И я ловил этот момент, как рыбу на удочку. Смотрел, как движутся его губы, как падает свет на его волосы. Они у него почти белые, и в жару кажутся прозрачными на концах. Мне хотелось дотронуться.       Но я лежал и слушал.       — «…В мифах разных народов, — читал он, и я видел, как он чуть улыбается уголком губ. — Сохранились сведения о далёкой северной прародине. Гиперборея — это не просто страна. Это состояние золотого века человечества. Священная родина, откуда все мы вышли и куда должны вернуться…»       — Погоди, — перебил я, сам не зная, зачем. — А нахрена мы оттуда ушли?       Он поднял на меня глаза. Глаза у него светлые, серо-голубые, как вода в пасмурный день. И когда он смотрит вот так, из-под чёлки, чуть склонив голову, мне становится даже немного прохладнее: прохлада в его глазах кажется спасительной посреди всей этой внезапной удушливой жары. Я тогда ещё не знал, что может быть по-другому. Когда она замораживает внутренности насмерть.       — Произошла катастрофа, — сказал он. — Изменился климат. Те, кто выжил, ушли на юг и основали великие цивилизации. Египет, Шумер, Индию. Но память осталась.       — В книгах?       — В книгах. И не только. Во снах тоже.       Антон сказал это так просто, что, кажется, сам удивился. Какая-то тень промелькнула, накрыла лицо, но он быстро избавился от оцепенения и уткнулся обратно в книгу. А я вдруг поймал себя на том, что смотрю на его руки. На длинные пальцы, которые перелистывают страницы, на чуть заметное движение запястья. Я никогда раньше не замечал, как выглядят руки… Чьи угодно. А тут смотрел и не мог оторваться. Забавно, правда? В семнадцать лет лежишь на кровати друга и пялишься на его пальцы, будто это самое важное, что есть в мире. Бред какой-то.       Я перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Она пахла его домом. Деревом, старыми вещами и ещё чем-то неуловимым, что я не мог назвать, но узнавал всегда. Подушка была чуть шершавая от частых стирок, и когда я прижимался щекой, кожа чувствовала каждую ниточку ткани. У Антона дома пахло не так, как у меня. У нас пахло отцом — машинным маслом и табаком; мамой — стряпнёй; мной — потом и улицей. А здесь… Здесь пахло книгами. Сотнями книг. Они стояли на полках, лежали стопками на подоконнике, на полу, даже под кроватью. Я думаю, если бы дом загорелся, горел бы он неделю, так много в нём было бумаги.       — Ром, ты слушаешь? — спросил Антон.       — Угу, — промычал я в подушку, сводя лопатки и чувствуя стекающую вниз по спине каплю пота под футболкой.       — О чём я прочитал?       — Ну… Про страну, где всё начиналось.       Он усмехнулся как-то тепло, по-свойски.       — Про Гиперборею, — поправил он. — Священную родину человечества, её ищут тысячелетиями. Платон писал об Атлантиде, но Гиперборея старше. Она была там, где сейчас лёд и ночь, — он помолчал, провёл пальцем по строчкам. — «В эпосе народов киче сохранилось гиперборейское Откровение. Это знание о том, как человек был создан, как он обрёл речь и как утратил бессмертие…»       Я закрыл глаза. Голос его лился, и я вдруг понял, что вижу то, что он читает. Прямо целиком, а не просто картинками. Я видел эту страну, где день длится полгода, где люди не знают болезней и говорят на одном языке с богами. Видел белые скалы, уходящие в небо, и море, которое никогда не замерзает, хотя вокруг снега. Странно было то, что я, который никогда не верил ни в какие сказки, вдруг увидел это так ясно, будто сам там был. Или обкурился, хотя не курил тогда ничего крепче «Примы».       — Там холодно? — спросил я, не открывая глаз.       — По-разному, — ответил Антон. — Тысячи лет назад там было тепло, а сейчас — лёд. И если верить преданиям, вход туда всё ещё существует, просто никто не может его найти.       Мне почему-то захотелось вернуться в реальность, и я зачем-то решил подколоть его. Так, просто чтобы убедиться, что мы всё ещё здесь, в комнате, а не уплыли в своих фантазиях куда-то в выдуманную Гиперборею.       — А ты сможешь?       Вопрос прозвучал куда более издевательски, чем я хотел бы. Он молчал так долго, что я открыл глаза и посмотрел на него. Антон сидел неподвижно, глядя в окно, и свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Я вдруг захотел дотронуться до его щеки, чтобы проверить, настоящий ли он? Не стеклянный, не эфемерный? Потому что чувство тревоги внутри разрасталось, делалось гигантским и мешало дышать, сдавливая трахею. Чувство тревоги от того, что он действительно принадлежит какому-то другому миру, куда мне вход заказан. И я в глубине души жалею, что всё так. Будто паясничаю, шучу на грани лишь от того, что мне обидно до сжатых в крошево зубов. Потому что мне это всё недоступно.       — Смогу, — сказал он тихо.       И внутри у меня всё оборвалось. Потому что, когда он так говорит, у него голос не врёт.       Комната у Антона была как музей. За исключением того, что здесь не было табличек «руками не трогать». Наоборот, тут всё очень даже можно было пощупать, полистать, потрогать. Иногда даже самого Антона. И похрену, что скажут.       На стенах висели карты. Не такие, как в школе в кабинете географии, а старые, пожелтевшие, с надписями на незнакомых мне языках. Антон объяснял, что это репродукции, что оригиналы хранятся в библиотеках, куда просто так не попасть. Мне, если честно, было по барабану, потому что они выглядели как настоящие. На одной я нашёл место, где было написано «Hic sunt dracones» — «Здесь живут драконы», и долго разглядывал эту надпись, водя пальцем по шершавой бумаге. Бумага была тёплая от солнца и чуть влажная от духоты, и я чувствовал, как она слегка пружинит под подушечками.       — Их никто не видел, — сказал Антон, заметив мой интерес. — Это просто обозначения неизведанных земель. Раньше так рисовали.       — А если они там были?       Он задумался. Именно это в нём я любил, пожалуй, больше всего: он никогда не отмахивался от моих вопросов. Даже самых дурацких, даже самых очевидных, провокационных. Не говорил «отстань» или «ты чё, тупой?» Просто думал и отвечал. Работал, как глушитель на стволе.       — Могли, — наконец, ответил он. — Мир большой.       Кроме карт на полках стояли модели: самолёты, корабли, какие-то здания из белого пластика, собранные по кусочкам. Антон клеил их сам, часами сидел над инструкциями, и у него получалось идеально — ни одной лишней капли клея, ни одной кривой детали. Я смотрел и удивлялся: как можно столько времени сидеть на месте? Я бы сдох от скуки. Но ему нравилось.       На подоконнике стоял глобус. Старый, потрёпанный, с отклеивающейся Африкой. Антон крутил его часто, особенно когда говорил про Гиперборею. Он показывал, где она могла быть — где-то на севере, за полярным кругом, где даже на картах белые пятна.       — Сейчас там холодно, — сказал я, — Как ты туда поедешь?       — Оденусь теплее, — ответил он, и мы оба засмеялись.       Я тогда думал: это игра. Ну, знаешь, у каждого есть свои тараканы. Кто-то собирает марки, кто-то модели клеит, а Антон ищет выдуманную страну. Ну и хрен с ним. Мне нравилось, как он загорается, когда говорит об этом. Глаза становятся ярче, голос твёрже, он даже дышать начинал чаще.       Жара была дикая. Даже сквозь открытое окно не тянуло ветерком, только пыль да запах сухой травы. Я скинул футболку и лежал теперь по пояс голым, чувствуя, как кожа липнет к старому покрывалу. Антон, в отличие от меня, был одет в лёгкую рубашку, застёгнутую на все пуговицы, и длинные штаны. Я иногда думал: он вообще потеет? Или у него внутри холодильник?       Я слез с кровати и подошёл к полкам. Провёл рукой по корешкам книг — они были разные: кожаные, тканевые, бумажные. Одни гладкие, другие шершавые, с золотыми буквами, которые чуть царапали пальцы. Я вытащил одну наугад, открыл посередине. Страницы пахли особенно сильно, сладковатой гнильцой времени. Запах этот показался мне таким приятным, что я аж зажмурился.       — Ты чего? — спросил Антон.       — Ничего. Просто… Пахнет вкусно. Прикинь, да?       Он улыбнулся. Своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только когда мы были вдвоём.       — Это запах знаний, — он подошёл и встал рядом, совсем близко. Я чувствовал тепло его тела, даже не касаясь.       — Они, по-твоему, пахнут?       — Всё пахнет. В «Пополь-Вух» говорится, что первые люди были созданы из кукурузы, и когда они открывали глаза, то видели весь мир сразу. Они не знали болезней, не знали смерти, и их кожа пахла утренним туманом.       Он взял у меня книгу, убрал на полку. Его пальцы на мгновение коснулись моих — случайно или нет, я не понял, но прикосновение это обожгло, как крапивой. Я аж дёрнулся.       И отошёл к окну. Антон для меня тоже пах утренним туманом.       За окном плавился огород. Соседские куры бродили по пыльной дороге, как сомнамбулы. Солнце стояло в зените, и воздух над землёй дрожал, струился, будто живой. Я смотрел на эту дрожь и думал: интересно, а Гиперборея видела такое же солнце? Или там было другое — холодное, северное, которое не греет, а только светит?       — Ром, — позвал Антон. — Иди сюда.       Я обернулся. Он сидел на полу, разложив перед собой огромную книгу, такую большую, что она не помещалась на столе. Я подошёл и сел рядом. Пол был деревянный, старый, и я чувствовал каждую щель, каждый сучок. Антон сидел близко, наши колени почти соприкасались. Почти.       — Смотри, — он указал на карту. — Это Гиперборея. То есть, то, как её представляли в шестнадцатом веке. Видишь?       Я смотрел. На пожелтевшей бумаге были нарисованы горы, реки, а в самом центре — город.       — Угу, — неопределённо промычал я и пододвинулся ближе всего на полсантиметра, так, чтобы колени наши наконец соприкоснулись. Меня это тогда волновало страшно.       — А вот здесь написано про гиперборейское Откровение. — он перевернул страницу. — Это знание, которое было дано людям в самом начале. Про то, как жить, чтобы быть бессмертным.       — И как?       Он посмотрел на меня серьёзно, без улыбки.       — Надо слушать себя. Слышать запахи, чувствовать прикосновения, видеть свет. Не пропускать мир мимо.       — Как сейчас?       — Как сейчас.       Он провёл пальцем по моей руке, от запястья до локтя. Медленно, едва касаясь. У меня внутри всё оборвалось и понеслось куда-то вниз. Кожа в том месте горела, и я вдруг почувствовал каждую ворсинку на своей руке, каждую пору. Я аж дышать забыл, если честно.       — Ты чувствуешь? — спросил он тихо.       А я не знал, что ответить, потому что вопрос был до одури риторическим. Просто сидел и смотрел, как солнечный свет ползёт по полу, приближаясь к нам. Было жарко, душно, и от этой жары всё казалось нереальным: карты, книги, его пальцы на моей коже. Как в кино, только по-настоящему.       — Почитай ещё, — попросил я, когда молчание затянулось.       Он кивнул, открыл книгу на заложенной странице. Я лёг обратно на кровать, но теперь не отворачивался, смотрел на него. Антон читал, и голос его лился, обволакивал:        — «Гиперборейское Откровение учит, что человек есть микрокосм, отражающий вселенную. Его тело — карта мира, его кровь — реки, его дыхание — ветер. Тот, кто постигнет это, сможет войти в священную землю, где время остановилось…»       Я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на него, а на свет, который падает на его волосы. Они светились, как нимб на иконах. Глупо, конечно, сравнивать живого человека с иконой, но я ничего не мог с собой поделать. Он был красивым, какой-то своей, особенной красотой, как будто его вырезали из другого материала. Лучшего, чем всех нас.       — А ты веришь? — спросил я, когда он замолчал.       — Во что?       — Что человек — это карта мира?       Он задумался. Встал, подошёл к кровати и сел на край, рядом со мной. Я даже дышать перестал, потому что так близко он никогда не садился.       — Знаешь, — сказал он тихо, — Когда я закрываю глаза, я вижу горы. Белые, высокие, уходящие в небо. Я слышу море, хотя моря здесь нет, и я знаю, что это место существует. Не где-то там, а внутри меня.       Антон улыбнулся, но как-то грустно. Я протянул руку и коснулся его плеча. Просто положил ладонь, и всё. Он замер. Я чувствовал тепло его тела через тонкую ткань рубашки, чувствовал, как под пальцами бьётся пульс. Или мне показалось?       — Клёво. По-моему, клёво, — наконец, выдавил я из себя, чтобы прервать молчание. Но это было искренне, правда искренне.       Антон посмотрел на мою руку на своём плече, потом мне в глаза. Я не убирал ладонь. Мне нравилось чувствовать его под пальцами, нравилось, что он не отстраняется.       — Ром, — сказал он шёпотом.       — М?       — Можно я кое-что тебе скажу?       — Валяй.       Он помолчал. Солнце доползло до кровати и теперь грело нам ноги, и от этого тепла, от его близости, от запаха книг у меня кружилась голова. Как будто я перебрал самогона, только без всякого самогона.       — Я рад, что ты слушаешь.       Я улыбнулся. Глупо, по-детски, но мне было так хорошо, что хотелось петь. Или заорать на всю улицу, но я сдержался.       — Я тоже рад, — сказал я. — Реально.       Потом мы лежали на кровати вдвоём. Антон читал вслух, я слушал, положив голову ему на плечо. Так, будто так и надо, будто мы всегда так лежали.       — «И тогда гиперборейцы поняли, что их время уходит, — читал он, и его голос отдавался вибрацией в теле, а я чувствовал эту вибрацию своей щекой. — Они собрали все знания, все тайны, все песни и спрятали их в золотых свитках. А потом ушли под землю, чтобы ждать, когда люди снова будут готовы их услышать…»       — И они вернутся?       Он задумался. Я слышал, как ровно, спокойно бьётся его сердце. Моё стучало как бешеное, но он, кажется, не замечал.       — Может быть, они уже здесь, — сказал он. — Просто мы их не видим. Как запахи. Они есть, но пока не научишься различать, не почувствуешь.       Я приподнялся на локте и посмотрел на него сверху вниз. Антон лежал, глядя в потолок, и улыбался. Я вдруг отчётливо понял, что хочу его поцеловать прямо сейчас, не думая ни о чём. Наплевать, что потом будет.       Но не поцеловал. Просто лёг обратно, прижался щекой к его плечу и закрыл глаза.       Он читал дальше, а я слушал его голос, чувствовал тепло его тела, вдыхал запах и думал: вот оно. То самое чувство, про которое пишут в книгах. Когда ты дома. Не там, где родился, а там, где твой человек. И похрен, что звучит это как-то по-лоховски.       — Тох, — позвал я, когда он закрыл книгу.       — М?       — Можно я с тобой?       — Куда?       — Ну… Куда пойдёшь. Гиперборею искать.       Он повернул голову и посмотрел на меня. Я всё ещё лежал у него на плече, и видеть его лицо так близко было странно и сладко.       — Там же холодно, ты сам сказал, — наконец, проговорил Антон.       — Плевать.       — Медведи.       — Отстрелим.       — Там нет дорог.       — Ноги есть, я не инвалид.       Он улыбнулся. Потом вдруг протянул руку и коснулся моего лица. Провёл пальцами по щеке, по скуле, остановился на подбородке. Я замер, боясь дышать.       — Ты правда пойдёшь?       — Правда.       — Даже если это далеко?       — Сказал же.       Он смотрел на меня долго-долго. А потом вдруг придвинулся и поцеловал. Просто, легко, в губы. Будто так и надо.       Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду, может, вечность. Помню только, что губы его были сухими и тёплыми, и всё вокруг пахло книгами. А когда он отодвинулся, я понял, что у меня кружится голова. В натуре, как будто на карусели накатался.       — Ты чего? — на всякий случай спросил я шёпотом. Голос сел, как у подростка, хотя я и был подростком.       — Ничего, — ответил он. — Просто захотелось.       Я улыбнулся так, что заболели щёки. Дурак счастливый.       — А можно ещё?       Он засмеялся — тихо, почти беззвучно.       — Можно.       И в этот раз я поцеловал его сам.       Совсем по-другому — жадно, глубоко, совершенно нагло как-то, и от этого вся магия момента посыпалась, обжигая искрами по загривку и спине. Я целовал его, как на голову пришибленный какой-то, и чувствовал теперь только, что снова вылетаю из этой колеи, в которую еле-еле въехал с огромным усилием. Комната его, принявшая меня было за своего, теперь выталкивала, оскорблённая моим напором. Книги захлопнулись, а карты выцвели так, чтобы невозможно было разобрать границ стран и горизонталей с меридианами.       И только Антон обнял меня за шею, не давая отстраниться, и целовал в ответ, запуская пальцы в волосы, ничуть не смущённый моей напористостью. Знал, что я в нём нуждаюсь. Как в ключе от всего этого мира, воплощением которого и была его комната. Интересно, догадывался ли он о том, что я всё это время нуждался лишь в нём? Потому что мне нужен был ключ, а не дверь, которую он открывает. И не то, что за этой дверью могло бы быть.       Перед уходом я ещё долго лежал на его кровати, пока солнце не село окончательно, и комната не наполнилась сумерками. Антон сидел рядом, перебирал мои волосы пальцами. Легко, едва касаясь, и от этого по коже бежали мурашки. Мы молчали, но молчание было хорошее, совсем не напряжное. Такое, когда ничего говорить и не надо, будто всё ясно. Обманчиво ясно, как оказалось.       Я смотрел на его комнату в полутьме. Книги на полках стояли тёмными тенями, модели кораблей казались настоящими, словно вот-вот отчалят. Карты на стенах шуршали от сквозняка, как живые. И пахло всё так же — старой бумагой, пылью, детством. Им.       Я чувствовал его пальцы в своих волосах, и это было так хорошо, что я хотел, чтобы этот момент длился вечно.       Ушёл я, когда совсем стемнело.       Антон провожал меня до калитки, и мы стояли на дороге, а ночной воздух был тёплым, парным, пахло травой. Где-то лаяли собаки, играла музыка у соседей — обычный летний вечер.       Он смотрел на меня, и я видел, что он хочет что-то сказать. Я ждал.       — Ром, — сказал он наконец.       — М?       — Спасибо.       — За что?       — За то, что слушаешь. Что… ты есть.       Я шагнул к нему и обнял. Крепко, по-настоящему, чувствуя, как его тело прижимается к моему, как пахнут его волосы, как бьётся его сердце где-то рядом с моим.       — Я всегда буду, — сказал я в его плечо. — Слышишь? Всегда.       Он не ответил. Только прижался крепче.       Я пошёл домой по тёмной дороге, и звёзды надо мной плыли, и я думал: это лето никогда не кончится. Я всегда буду лежать в его комнате, слушать его голос, и он будет читать мне про Гиперборею, и я буду верить, что это просто сказка. Ну, или не просто.       Я тогда не знал, что сказки иногда становятся былью. И что за эту быль придётся рано или поздно платить. Кровью, слезами, годами — хуй его знает.       Но в тот вечер я был счастлив.       По-настоящему. Так, как бывает только в семнадцать, когда весь мир у твоих ног, а тот, кто тебе нужен, только что целовал тебя и обещал взять с собой на край света. И ты веришь, потому что просто пока не знаешь, что может быть по-другому.