Гиперборея

      

Мёртвая вода превращает героя

в настоящего умершего, не витающего

между двух миров.

И только в таком состоянии

на него позднее может подействовать

живая вода.

      Рома проснулся от того, что замёрз.       Открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Сон был таким реальным, таким тёплым, что настоящая действительность ударила по мозгам оглушительным контрастом. Перед ним была серая стена с облупившейся краской, плакат «Федеральный закон о милиции», пожелтевший по краям, и календарь с девушкой, которая держала руль «девятки». Судя по состоянию девушки, календарь тут висел года три, не меньше.       Голова гудела, хотя он вчера не пил. Просто заснул сидя, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и теперь шея затекла так, будто её полночи выкручивали, а потом забыли вернуть на место. Рома потянулся, хрустнул позвонками и снова закрыл глаза.       В ушах всё ещё стоял голос Антона.              «…И тогда гиперборейцы поняли, что их время уходит… Они собрали все знания, все тайны, все песни и спрятали их в золотых свитках…»              — Бля-я-я, — выдохнул Рома одними губами.       Провёл ладонью по лицу, растирая сон, и посмотрел на часы. Половина девятого. Он уже должен был быть на ногах час назад. Впрочем, здесь это не имело значения: в участке все давно привыкли, что Рома приходит не к восьми, а когда проснётся после ночных выездов. Работы много, людей мало, и начальник смотрел на такие вещи сквозь пальцы. Лишь бы дело делалось.       Рома встал из-за стола и хрустнул коленями. Форма была мятой — он вчера так и уснул в ней, не раздеваясь. Китель висел на спинке стула, но Рома не стал его надевать. В участке было холодно, батареи грели еле-еле, экономили топливо, но он привык. Казённой серой рубашки с длинным рукавом, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, и форменных брюк, которые он не гладил уже неделю, было достаточно. Сверху — старый серый свитер с катышками на локтях. Ремень с бляхой валялся на стуле. Рома его терпеть не мог, надевал только когда начальство приезжало.       Он подошёл к окну.       За мутным стеклом начинался день в посёлке. Конец марта. Снег уже почти стаял, но не до конца, и теперь лежал грязными островками у заборов, под деревьями, в низинах, отчего земля походила на шкуру пятнистого животного. Небо было серым, низким, тяжёлым. Дорога превратилась в месиво из грязи, снега и щебёнки, по которой чавкали редкие машины. Вдоль дороги тянулись деревянные дома с резными наличниками, некоторые покосившиеся, некоторые ещё ничего. За ними — сопки. Тёмные, мокрые, с белыми шапками на вершинах. Красиво, если не смотреть долго. А если смотреть долго, то начинает давить. Чувствуешь себя в коробке, из которой нет выхода. И сопки, конечно, совершенно в этом не виноваты.       Рома достал из кармана мятую пачку, прикурил от дешёвой зажигалки, затянулся глубоко, чувствуя, как едкий дым разъедает горло.       В голове не отпускало.              «Ты правда пойдёшь? Ты же обещал.»              Обещал, блядь. И что в итоге? Никуда он не пошёл. Он всё ещё здесь, в этой дыре, в этой форме, с этой жизнью, от которой уже тошнит. А Антон — там. В Москве. Ну, или где он сейчас? Рома не знал. Они не общались уже… сколько? Семь? Восемь лет?       Рома выдохнул дым в открытую форточку и посмотрел на своё отражение в стекле. Двадцать пять лет, а выглядит на все тридцать. Глаза красные, с густыми мазками теней на веках, на подбородке щетина — бриться надо было ещё вчера. Да, широкие плечи, да, налитые руки, короткая стрижка. Но сейчас, в мутном отражении, он видел только усталость. Бесконечную, въевшуюся в кости усталость.       Они сидели на крыльце его дома, осенью, перед самым отъездом. Холодно уже было, Рома нахохлился в кожаной куртке, а Антон сидел в своём дурацком тонком пальто, будто ему всё ни по чём. В жару — жара ни по чём. А как похолодание — ледяной ветер ни по чём. Рома тогда взял его за руку, просто так, погреть. А Антон выдернул руку, сказал: «Не надо». И Рома впервые почувствовал эту стену. Ледяную, прозрачную, которую не пробить. Он тогда ещё надеялся, что это пройдёт. Идиот. А потом понял, что снова упустил момент. Момент, когда он сам, Рома — стал Антону ни по чём.              Из коридора донеслись шаги.       — Пятифанов, ты живой там? — голос Тихонова был низким, прокуренным, с вечной хрипотцой.       — Живой, — ответил Рома, не оборачиваясь.       Дверь открылась, и в кабинет вошёл Константин Владимирович. Ему давно перевалило за пятьдесят, седой, грузный, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь напоминало старую боксёрскую грушу. Форма на нём сидела мешком, Тихонов давно забил на устав, ходил в чём удобно, и начальство также закрывало на это глаза, потому что Тихонов был почти «ветеран», старый кадр, служил здесь с восьмидесятых, когда посёлок ещё был живым.       — Чай будешь? — спросил Тихонов, ставя на стол видавший виды заварник. — Свежий, я только заварил.       — Буду.       Рома отошёл от окна и сел за свой стол. Кабинет у них был общий: два стола, два стула, пара шкафов с делами, сейф в углу. Рома сидел у окна, Тихонов у двери. На стене висела карта района, вся в пометках, и портрет президента, который уже сменился, а портрет всё висел, и до него просто никому не было дела.       Тихонов разлил чай по эмалированным кружкам. Настоящий, крепкий, чёрный, заваренный по-дедовски. Рома отхлебнул, обжёгся, но не подал виду.       — Ты чего, не спал? — спросил Тихонов, садясь за свой стол и доставая сигарету. — Опять ночью ворочался?       — Спал. — коротко ответил Рома.       — Ага, вижу. Рожа как у покойника.       Рома промолчал. Тихонов знал его давно, ещё с тех пор, когда Рома был пацаном, и его сюда таскали за драки. Тогда Тихонов был помоложе, покрепче, и мелкий Ромка его побаивался. Сейчас страха, конечно, не было — осталось только уважение. И какая-то странная, неловкая привязанность. Тихонов был ему почти как отец. Почти.       — Новости есть? — спросил Рома, кивая на кипу бумаг на его столе.       — Какое там, — Константин Владимирович махнул рукой. — Вчера из Выселок сообщили, опять корову украли. Ищут, ищут. Не найдут.       — Корову, — усмехнулся Рома. — Серьёзно?       — А ты думал. В деревне корова — это жизнь. Пропала корова, считай, семья без молока, без мяса, без всего.       Рома затянулся и выпустил дым в потолок. В потолке была трещина. Шла она от лампы до угла, и Рома уже год собирался её замазать, но всё не доходили руки.       — А по нашим? — спросил он тише.       Тихонов замер с сигаретой в зубах. Посмотрел на Рому, потом перевёл взгляд на окно.       — По нашим ничего.       Рома стиснул зубы.       — Месяц прошёл, — процедил он. — Месяц, Константин Владимирович. Третий человек пропал за полгода. И ничего?       — От меня ты чего хочешь, Пятифанов? — Тихонов развёл руками. — Ты думаешь, мне не хочется найти? Хочется. Но нет зацепок, хоть убейся. Ни свидетелей, ни улик, ни хера. Люди уходят и не возвращаются. Бывает.       — Не бывает, — отрезал Рома. Злиться начинал, ничего не мог с собой поделать. — Просто так ничего не бывает.       Тихонов глубоко затянулся, выпустил дым и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул.       — Пятифанов, ты меня учить будешь? Я здесь с тех пор работаю, как ты пешком под стол ходил. И поверь моему опыту — бывает. В девяносто первом, когда шахты закрывали, народ уезжал кто куда. И пропадали. Просто уезжали, и всё. Связи не было. Сейчас то же самое.       — Не то же самое, — Рома упрямо повысил голос. — Сейчас не девяносто первый. Люди не уезжают, а просто исчезают. Помнишь Галкину? Пошла за водой и не вернулась. А через неделю её сумку нашли в лесу. Это не «уехала», Константин Владимирович.       Тихонов молчал, глядя в свою кружку.       — А Краев? — продолжал Рома. — Мужик пятьдесят лет, никуда не собирался, просто вышел из дома покурить, и всё. Ни тела, ни следов. А пацан этот, третьеклассник? Играл во дворе, мать отвернулась на минуту, и нет ребёнка.       — Я помню, — тихо пробормотал Тихонов. — Но ты предлагаешь-то чего? В тайгу идти? Каждое дерево обнюхивать? У меня два человека в отделе, Пятифанов. Ты, да я. И ещё участковый в Выселках, который вообще не при делах. У нас коров воруют, драки, пьяные дебоши, а ты хочешь, чтобы я серийного маньяка искал? Нет заявлений, нет родственников, которые давят. Галкина — одинокая. Краев вообще бомж, а пацан… — Тихонов запнулся. — Пацана ищут, я знаю. Но что я могу сделать, если нет следов?       — А ты ищешь? Ты вообще ищешь? — почти прошептал Рома.       В кабинете повисла тишина. Где-то в коридоре зазвонил телефон, но никто не пошёл снимать. Тихонов смотрел на Рому долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно поднялся, подошёл к окну и закурил новую сигарету.       — Знаешь, Пятифанов, — сказал он, глядя на улицу. — Я за двадцать пять лет на этой работе столько всего видел, что тебе и не снилось. Ты весь из себя такой… Молодой, горячий, в одно место ужаленный. А я уже старый. И когда я вижу такие дела… Я знаю, что в девяноста процентах случаев мы их не раскроем. Не потому, что плохие сыщики. А потому, что нет ресурсов: экспертиз, денег, людей. Мы в жопе. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет жить.       — Легче? — Рома встал. — Очень мне легко будет житься, когда там, — он махнул рукой в сторону окна, — Люди пропадают.       — Я предлагаю тебе не убиваться. Это разные вещи.       — Да ты просто забил.       Тихонов резко обернулся. В глазах мелькнуло что-то острое, опасное.       — Ты бы поаккуратнее, лейтенант. Я тебе не мальчик, чтобы такие вещи говорить.       Рома выдержал его взгляд. Он знал, что перегнул, но остановиться не мог. Это было в нём — вечно лезть на рожон, вечно доказывать, вечно бить туда, где больно.       — Я говорю, как вижу, — сказал он тише.       — Хуйню ты видишь, — отрезал Тихонов. — Видишь только то, что у тебя под носом. А под носом у тебя, Пятифанов, работа. Обычная ментовская работа. Сходи-ка ты лучше к свидетелю, которого мы вчера нашли.       — Какому свидетелю? — Рома нахмурился.       — По Галкиной. Мужик один объявился, говорит, видел что-то в тот день. Живёт на окраине, у леса. Сходи, расспроси. Вместо того, чтоб на меня тут говном исходиться.       Рома хотел возразить, но сдержался. Тихонов прав — работа есть работа. И если есть хоть малейший шанс, надо его использовать.       — Адрес?       — На столе, в папке. Иди уже, — Тихонов махнул рукой. — А я тут буду коров искать.       Рома забрал папку, затушил окурок в переполненной пепельнице и вышел из кабинета.              Участковый пункт милиции располагался в старом здании, которое ещё помнило советскую власть. Высокие потолки, облупившаяся лепнина, вездесущий запах сырости и старых бумаг. В коридоре висели стенды с ориентировками на преступников, некоторые из них были датированы совсем давними годами. Рома иногда думал, что эти лица уже умерли, а ориентировки всё висят, как памятники самим себе.       Он вышел на крыльцо и зажмурился от серого света. Мартовское небо висело низко, как всклокоченный ворох перьев, из которого будто вот-вот повалит снег. Пахло талой водой, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимо болотным — рядом был лес, и запах тайги лез в посёлок, напоминая, что цивилизация здесь почти на птичьих правах.       Рома достал новую сигарету, прикурил и пошёл пешком. До окраины было минут двадцать, но он любил ходить, в движении думалось легче. Хотя о чём тут думать… Всё одно и то же.       Посёлок просыпался медленно. У магазинов уже толпились бабки с авоськами, обсуждая цены и новости. Мимо проехал «уазик» с надписью «Хлеб» на боку, подпрыгивая на ухабах, разбрызгивая грязь из-под колёс. У забора сидел пьяный мужик в ватнике, но Рома сделал вид, что не заметил — пусть проспится, работы меньше.       В голове, как назло, снова всплыло утро.       Не то чтобы он вспоминал Антона часто… Бля, вспоминал, конечно. Но старался не думать. Закрывал эту дверь, заколачивал досками, заливал бетоном. Но оно всё равно лезло. Иногда во сне, иногда вот так, наяву, когда мозг расслаблялся и пускал воспоминания.       Они ведь правда были близки тогда, в школе, и Рома слишком хорошо помнил это чувство. Когда ты с человеком, и тебе не надо ничего ему объяснять. Когда он понимает тебя без слов, а если не понимает, то хотя бы пытается. Антон был странным, закрытым, иногда холодным, но Рома тогда видел в этом только загадку. Ему нравилось разгадывать.              Каждый поцелуй был пропитан нетерпением. Его, Роминым нетерпением. В первый раз Антон поцеловал его сам. В любой из разов после — Рома просто не мог терпеть. Невозможно было выносить его. Антона. Когда Рома не мог вынести его голоса, целовал. Когда не мог вынести взгляда, целовал. Прикосновения распаляли ещё сильнее — целовал, целовал, целовал. Антон всегда, из раза в раз, замирал. Но потом всё равно отвечал. И Рома каждый раз думал: всё. Теперь навсегда.              — Долбоёб, — Рома выругался вслух, сам не заметив, как.       — Ты чегой-то, Пятифанов? — окликнула его баба Нюра, которая возилась у своего забора, сгребала грязный снег.       — Всё нормально, баб Нюр, — отмахнулся он.       — Как сапожник ругаешься, язык отсохнет к чертям! Ты бы поел, что ли, вон, какой худой! Заходи, я тебя щами накормлю.       — Спасибо, в другой раз!       Он ускорил шаг. Разговоры с бабкой могли затянуться на час, а ему надо было работать.       Антон. Сука.       После того лета, после тех дней, когда они лежали в его комнате, читали книги, целовались — после всего этого наступила осень. Выпускной класс. Антон начал готовиться к поступлению в Москву, а Рома… Рома просто жил дальше. Ему казалось, что всё само сложится, что они как-нибудь придумают, что Антон никуда не денется.              А Антон денется.              Рома помнил ту ссору до мелочей, хотя, может, совсем и не хотел её помнить. Но в деталях приходилось копаться каждый раз. Потому что в них было омерзение. К самому себе и к ситуации в целом. Помнил, как орал, как толкнул Антона, и как тот посмотрел на него… с чем? С сожалением? С обидой? Или с тем самым холодом, от которого Рома всегда бесился? С полным ничем во взгляде.              — Ты обещал! — голос срывался, хотя Рома уже не кричал. — Ты говорил, что мы вместе, что я с тобой!       — Это было тогда, — ответил Антон спокойно. Слишком спокойно. — А сейчас другое.       — Что другое? Что, блядь, другое?       — Ты не поедешь, Ром. Ты экзамены не сдашь, ты тут останешься, как все. И я останусь с тобой? Чтобы что? Чтобы пить в этой жопе мира и жрать сопли?       И Рома тогда ему вмазал. По-настоящему, в лицо. А Антон просто отшатнулся, вытер кровь с разбитой губы и сказал:       — Конечно. Ты всегда будешь бить, когда не можешь договориться.       И ушёл.       Рома не пошёл за ним. Стоял на крыльце и смотрел, как Антон уходит в темноту, и думал: сейчас вернётся. Сейчас обернётся. Сейчас…       Не обернулся.       А через месяц Рома завалил математику в ноль, даже пересдать не дали. Мать плакала, отец молча пил. А Рома просто пошёл в военкомат, потом в милицейскую школу, потом сюда, в этот участок, и как-то закрутилось. Восемь лет пролетели, как один день.              Антон не звонил. Не писал. Ни разу.       И Рома ненавидел его за это. Ненавидел так, что иногда просыпался с мыслью: найду, придушу собственными руками. А иногда просыпался с мыслью другой: лишь бы у него всё было хорошо. Лишь бы всё хорошо.       Глупость, конечно. Какая вообще, нахер, разница.              Свидетель жил на самой окраине, где посёлок постепенно сходил на нет, и начиналась тайга. Дома здесь стояли редко, а между ними — пустыри, заросшие прошлогодним, мокрым и пожухлым бурьяном. Запах здесь был не посёлковый, а лесной, сырой, густой. Пахло хвоей, грибами и ещё чем-то неуловимо древним. Снег лежал пятнами, но в лесу его было больше: тёмные стволы, белые шапки на ветвях.       Рома подошёл к нужному дому, старому, но крепкому, срубленному из толстых брёвен. Крыша крыта шифером, забор покосился, но калитка на запоре. Он постучал.       Из дома долго не выходили. Рома уже хотел постучать снова, когда дверь скрипнула, и на крыльцо вышел мужик лет пятидесяти, небритый, в ватнике, несмотря на холод. Глаза у него были светлые, водянистые, и смотрел он как-то странно. Будто сквозь Рому, в тайгу за его спиной.       — Чего надо? — спросил мужик без приветствия.       — Милиция, — Рома показал удостоверение. — Старший лейтенант Роман Пятифанов. Вы заявление писали, что видели что-то в день пропажи Галкиной?       Мужик помолчал, потом кивнул:       — Заходи.       В доме пахло кислыми щами, махоркой и ещё чем-то нездоровым. Сыростью этой блядской, что ли? Рома прошёл в комнату, огляделся. Обстановка бедная: стол, табуретки, кровать, икона в углу. На стене — календарь, на столе — кружка с недопитым чаем и пачка дешёвых папирос.       — Садись, — мужик кивнул на табуретку. Сам сел напротив, достал сигарету и закурил, не предлагая Роме. — Чего хотите знать?       — То, что видели. Вы написали, что в день исчезновения Галкиной были в лесу и заметили что-то странное.       Мужик затянулся, выпустил дым в потолок.       — Был, — сказал он медленно. — По дрова ходил. Там, за оврагом, сушняк есть.       — И что увидели?       — Людей.       Рома насторожился.       — Каких людей?       — Не наших, — мужик посмотрел на него тем же странным, сквозным взглядом. — Чужих. Человек пять, может, шесть. Шли цепочкой, молча. Без рюкзаков, без ничего. Просто шли.       — Куда?       — В тайгу. В сторону гор.       Рома помолчал, обдумывая.       — И чего вы решили, что они не наши? Может, туристы?       Мужик усмехнулся как-то нехорошо.       — Какие туристы, лейтенант? К нам туристы не ездят. У нас тут медвежий угол, никому не нужный. А эти… Они одеты были странно. В чёрное. И лица закрыты.       — Лица закрыты? — переспросил Рома. — Чем?       — Не знаю. Я только мельком увидел, сразу за дерево спрятался. Чутьё у меня, понимаешь? Охотничье. Чую, когда опасность рядом. А от них… От них пахло смертью.       Рома нахмурился.       — Смертью?       — Ну да. Как на кладбище. Земля, тлен и ещё что-то… Нехорошее. Я когда в армии служил, такое чуял. Когда в дозоре ночью, и знаешь, что враг рядом. Вот так же.       Рома достал блокнот, начал записывать. Рука чуть дрожала от холода, от невыкуренной сигареты, от этого странного разговора.       — Вы их после этого видели?       — Нет, я сразу ушёл. Свалил оттуда, как мог. А через два дня узнал, что Галкина пропала. Думаю, может, они.       — Почему вы так решили?       — А кто ещё? — мужик развёл руками. — Тут своих все знают. Чужих нет. Если появляются чужие, значит, беда. Я это за жизнь понял.       Рома смотрел на него и пытался понять: врёт или нет? Мужик был странный, от него пахло не только табаком, но и чем-то кислым, застарелым. Может, пил. А может, просто чокнутый. Таких в глуши хватает — живут одни, с тайгой разговаривают, духов видят.       Но про смерть… Про смерть он сказал так, что Роме стало не по себе.       — Ещё что-то запомнили? — спросил он.       Мужик задумался. Пожевал губами.       — Маски, — сказал он наконец. — Я когда уже уходил, оглянулся. И увидел: у одного из них… маска. Звериная. То ли волк, то ли медведь. Из шкуры. С ушами. И смотрит прямо на меня.       — На вас? — Рома подался вперёд. — Он вас видел?       — Не знаю. Может, и видел. Но не пошёл. Просто стоял и смотрел. А потом повернулся и ушёл за остальными.       Рома записал и это.       — Когда это было? Время помните?       — К вечеру. Часов пять, может, шесть. Уже темнело.       — А точное число?       — Ну, Галкина десятого пропала. А я их одиннадцатого видел. Или десятого? — мужик почесал затылок. — Путаюсь я в числах, лейтенант. Дни одинаковые.       — Ладно, — Рома закрыл блокнот. — Если ещё что вспомните, звоните. Или приходите в участок.       Мужик кивнул, но по его лицу было видно: не пойдёт он никуда. Своё сказал и хватит.       Рома поднялся, уже собрался уходить, но у двери остановился.       — Послушайте, — спросил он, обернувшись. — А вы местный? Давно здесь живёте?       — Всю жизнь, — ответил мужик. — Родился здесь, тут и помру.       — И раньше такого не видели? Чужие в лесу?       Мужик долго молчал. Потом медленно, очень медленно покачал головой.       — Давно, — сказал он. — Очень давно. Ещё когда маленький был. Тоже люди в чёрном, тоже в тайгу ушли. А потом… — он запнулся.       — Что потом?       — Дети пропадать начали. Лет пятнадцать назад. Или больше. Трое детей за одну осень, так и не нашли.       Рома замер.       — Это когда было?       — Не помню. Год, наверное, восемьдесят седьмой. Или восьмой. Давно. Но я тех людей запомнил. Такие же, в чёрном.       Рома вышел из дома и остановился на крыльце. Небо всё так же висело серой ватой, но ветер усилился, холодный, пронизывающий. Пахло снегом — к вечеру, видно, повалит. Он закурил, глубоко затягиваясь, и посмотрел в сторону леса. Тайга стояла тёмной стеной, молчаливая, древняя, полная своих тайн.       Люди в чёрном. Маски. Дети, пропавшие в восьмидесятых.       Что-то здесь было. Что-то неправильное, липкое, как паутина, которая опутывает лицо и не даёт дышать.       Рома выкинул окурок и быстро пошёл обратно в посёлок.              В участок он вернулся уже к обеду. Тихонов сидел в кабинете, пил чай и читал газету «Жизнь» — жёлтую, с кричащими заголовками про инопланетян и привороты.       — Ну что? — спросил он, не поднимая головы.       — Странный дед, — Рома сел за свой стол. — Говорит, видел в лесу людей в чёрном. В масках.       Тихонов поднял глаза:       — В масках?       — Ну да. Звериные маски. И говорит, от них смертью пахло.       Тихонов хмыкнул и снова уткнулся в газету.       — Псих, — сказал он. — Тут полно таких. Живут в лесу, молятся колесу. Не бери в голову.       — Он сказал, что такие же люди были в восьмидесятых. Когда дети пропадали.       Тихонов замер. Газета в его руках чуть дрогнула.       — Какие дети?       — Не знаю. Он не помнит точно. Но говорит — трое детей за одну осень.       Тихонов медленно отложил газету и посмотрел на Рому. Взгляд у него был странный: тяжёлый, предупреждающий.       — Ты про это дело, Пятифанов, забудь, — сказал он тихо.       — Почему?       — Потому что не твоего ума. Это было давно, дело закрыто, людей уже нет. Никого не найдёшь.       — А если это связано? — Рома подался вперёд. — Если те же люди? Если они снова начали?       — Ничего не связано, — отрезал Тихонов. — Связано только в больной голове. Мужик твой — алкаш, я его знаю. Лет десять уже пьёт, в тайгу ходит и чертей видит. Не бери в голову.       Рома хотел возразить, но сдержался. Тихонов что-то знал. Это было видно по его глазам, по тому, как он отводил взгляд, как нервно закурил, хотя только что затушил. Но Рома не мог прочитать, не мог почувствовать. Он уже восемь лет не мог ничего чувствовать. Будто утратил своё гиперборейское Откровение — утратил вместе с Антоном. Только с ним удавалось различать полутона света, оттенки запахов, осязать чувства и мысли. Сейчас всё было тупо. Рома мыслил фактами, действовал фактами и видел только факты. Без изнанки. Без двойного дна. Тупая плоскость.       — Ладно, — сказал Рома. — Я в столовую, есть хочу.       — Иди, — Тихонов махнул рукой. — И, Пятифанов…       — Что?       — Забудь про это. Правда. Не лезь.       Рома ничего не ответил. Вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.              В столовой пахло пережаренным маслом и дешёвыми котлетами. Рома взял компот, пюре с котлетой и сел в углу, у окна. Есть не хотелось, но надо было — желудок уже крутило от голода.       Он смотрел на улицу и думал. Люди в чёрном. Маски. Дети, пропавшие в восьмидесятых. И Тихонов, который явно что-то скрывает.              Они спорили об этом однажды. Рома тогда сказал, что в лесу водятся только звери и грибы, а всякую мистику придумывают те, кому делать нечего. Антон посмотрел на него странно и сказал: «Ты просто не хочешь видеть. Боишься.» — «Чего бояться?» — «Того, что мир больше, чем ты думаешь». Рома тогда только отмахнулся.              А сейчас… Связь с Антоном лезла в голову сама собой. Антон со своей Гипербореей, со своими книгами, со своими рассказами о древних народах, которые ушли под землю и ждут. Антон, который уехал в Москву и даже не оглянулся.              Где он сейчас?              Рома отодвинул тарелку. Есть расхотелось совсем.       В кармане затренькал телефон: старый кнопочный «Самсунг», купленный года три назад. Рома глянул на экран. Номер незнакомый. Нажал ответ.       — Пятифанов слушает.       В трубке было тихо. Потом щелчок и короткие гудки. Рома посмотрел на экран. Неизвестный номер. Может, ошиблись. Может, специально. Он набрал комбинацию, чтобы узнать номер, но телефон выдал ошибку. Рома сунул его обратно в карман и вышел из столовой.       На крыльце стоял Тихонов и курил. Небо совсем затянуло, и первые снежинки уже кружились в воздухе. Редкие, мелкие, почти невесомые.       — На ужин останешься? — спросил Тихонов. — У меня жена пирожков напекла.       — Не знаю, — ответил Рома. — Может, домой пойду. Посплю нормально.       — Иди, — Тихонов кивнул. — Завтра с утра чтобы был. На выезд поедем, в Выселки.       — Ладно.       Рома спустился с крыльца и пошёл по дороге. Снег падал на лицо, таял, стекал холодными каплями за воротник. За его спиной Тихонов смотрел ему вслед долгим, тяжёлым взглядом, а потом затушил папиросу и вернулся в участок.       Дома Рома разделся, натянул старые треники и лёг на диван, укрывшись пледом. Квартира у него была маленькая, двушка, доставшаяся от бабушки, которая умерла пять лет назад. Всё здесь было старым, советским: мебель, посуда, запах. Рома не менял ничего — и так сойдёт.       Он смотрел в потолок и думал о том, что Тихонов что-то скрывает. О людях в масках. О детях, которые пропадали в восьмидесятых. И ещё думал об Антоне, который сейчас где-то там, в Москве, живёт своей жизнью и знать не знает, что Рома до сих пор его помнит.              Воспоминание пришло само: как они стояли на вокзале, когда Антон уезжал.       Рома пришёл проводить, хотя поклялся себе, то не придёт. Антон был спокойный, собранный, с рюкзаком за спиной. Рома смотрел на него и чувствовал, как внутри всё разрывается.       — Напишешь? — спросил он.       — Напишу, — ответил Антон.       — Позвонишь?       — Позвоню.       — Обещаешь?       Антон посмотрел на него долго, а потом сказал: «Обещаю». И уехал.       Не написал и не позвонил. Ни разу.              Зазвонил телефон. Тот же неизвестный номер.       Рома поднял трубку и молчал. В трубке тоже долго молчали. А потом голос. Тихий, почти шёпот. Сказал:       — Рома?       И сердце оборвалось. Загремело вниз, нещадно тараня внутренности, проскочило куда-то в пятки и съёжилось — жалкое, горячее, крохотное.       Он сел на диване, сжимая телефон так, что побелели костяшки.       — Антон?       В трубке было тихо. А потом короткие гудки.       Рома набрал номер обратно — не отвечал. Ещё раз — не отвечал. Ещё — абонент недоступен. Он сидел в темноте, сжимая телефон, пока сердце отпрыгнуло из пяток наверх, и теперь колотилось где-то в горле.       Антон. Это был его голос. Рома был готов поклясться чем угодно, это был он. Зачем он звонит? Почему молчит? Что ему нужно?       Вопросы роились в голове, как мухи над падалью. Рома встал, подошёл к окну. За стеклом падал снег. Уже густой, белый, закрывающий всё вокруг. Лес на горизонте почти исчез в белой пелене.       Рома вдруг понял, что завтра с утра он поедет не в Выселки с Тихоновым. Завтра он начнёт копать это дело сам. Про людей в чёрном. Про детей, пропавших в восьмидесятых. И про Антона, который вдруг объявился после стольких лет молчания.              Ночью ему снова приснился он.              Они были в его комнате, той самой, с книгами и картами. Солнце падало на пол, и Антон сидел за столом и читал вслух. Рома лежал на кровати и слушал, чувствуя, как его голос проникает внутрь, согревает, успокаивает.       — «Гиперборейское Откровение учит, — читал Антон, — Что человек есть микрокосм, отражающий вселенную. Его тело — карта мира, его кровь — реки, его дыхание — ветер…»       Рома протянул руку, чтобы коснуться его, но Антон вдруг исчез. И комната тоже исчезла. Осталась только темнота и голос, повторяющий: «Рома… Рома…»              Он проснулся в холодном поту.       Телефон лежал рядом на подушке. Рома взял его, посмотрел на экран — четыре утра. Ни звонков, ни сообщений. Может, показалось? Может, это просто сон наложился на явь?       Но он знал: не показалось. Антон звонил. Был где-то рядом. Или, наоборот, далеко, но почему-то решил напомнить о себе. Зачем?       Рома откинулся на подушку и закрыл глаза. Сон не шёл. Перед глазами стояло его лицо — каким он был тогда, в семнадцать лет. Светловолосый, с глазами цвета воды в северном море. И его голос, читающий про Гиперборею.              — Ты правда пойдёшь со мной? — спросил Антон тогда, в той комнате, при свете того лета.       — Правда, — ответил Рома.       — Даже если это далеко?       — Сказал же.              Обещал, бля.       Рома сжал зубы и уставился в потолок. За окном светало. Снег всё падал — крупный, мокрый, мартовский. Новый день начинался не так, как обычно.              Утром он пришёл в участок раньше Тихонова.       Здесь ещё пахло ночной сыростью, и уборщица мыла полы в коридоре, гоняя грязную воду шваброй. Рома прошёл в кабинет, сел за стол и включил компьютер — старенький, с монитором-ящиком, который гудел как трактор.       В архиве были электронные записи не за все годы. То, что было до девяностых, хранилось в бумажном виде в подвале. Рома знал это, потому что сам несколько раз лазил туда за старыми делами.       Он вышел из кабинета, спустился в подвал. Здесь пахло плесенью, бумагой и мышами. Горела одна лампочка под потолком, тусклая, жёлтая. Стеллажи с папками уходили в темноту.       Рома нашёл нужный стеллаж по табличке «1985-1989». Начал перебирать. Дела об убийствах, кражах, хулиганстве. Скучные, серые, одинаковые. И вдруг — папка без номера, просто «Пропавшие без вести. 1987-1988».       Рома открыл её. Три дела. Три ребёнка. Два мальчика и девочка. Возраст: от семи до двенадцати лет. Все пропали в августе-сентябре. Все в лесу, в окрестностях посёлка. Ни одного ни нашли. В последнем деле была приписка от руки, карандашом, почти стёршаяся: «Возможна связь с событиями 1979 г. Проверить архив».       Рома пролистал дальше, но других записей не было. Дело закрыли через год, за нераскрытием. Он переписал номера, фамилии, даты. И пошёл искать стеллаж за 1979 год. Там его ожидало ещё три папки. Ещё три ребёнка. Та же картина — пропали в лесу, не найдены.       Рома стоял в полутьме подвала, держа в руках эти старые, пожелтевшие дела, и чувствовал, как по спине бежит холодок.       Шесть детей за десять лет. Одна и та же схема. Никаких следов. И мужик вчерашний говорил про людей в чёрном, которые шли в лес.       Рома аккуратно сложил всё обратно, поднялся наверх и закрыл подвал на ключ.       Тихонов уже сидел в кабинете и пил чай.       — Ты чего с утра по подвалам лазишь? — спросил он, не поднимая головы.       — Дело одно искал, — ответил Рома как можно спокойнее.       — Какое?       — Да так, старое. По мелочи.       Тихонов поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлый, пронизывающий.       — Пятифанов, я тебя предупреждал.       — Я помню.       — Не лезь туда, куда не просят.       — Я и не лезу, — Рома сел за свой стол, достал сигарету. — Просто смотрю.       Тихонов хотел ещё что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон на его столе. Он снял трубку, послушал, и лицо его изменилось.       — Что? — переспросил он. — Когда?.. Понял, выезжаем.       Он положил трубку и посмотрел на Рому.       — Собирайся. В лесу, за оврагом, нашли тело.       Рома встал, затушил сигарету.       — Чьё?       — Пока не знают. Похоже, женское. Может, Галкина.       Они вышли из участка, сели в старенький уазик и поехали в сторону леса. Снег всё падал — крупный, мокрый, лепящий в лобовое стекло. Дворники еле справлялись. Рома смотрел в окно на тайгу, которая надвигалась на них тёмной стеной.              Лес встретил их запахом сырости, гнили и хвои. Снег здесь лежал плотнее, чем в посёлке — на ветках, на земле, на поваленных стволах. Уазик оставили на дороге, дальше пошли пешком, вслед за участковым из Выселок, который их встретил на опушке.       — Там, — махнул он рукой в сторону оврага. — Метров триста.       Тихонов шёл молча, тяжело дыша. Рома — впереди, раздвигая мокрые ветки, проваливаясь в снег по щиколотку. В голове крутилось: Галкина, дети в восьмидесятых, люди в чёрном, Антон.       Овраг был глубокий, заросший кустарником. На дне, у ручья, который ещё не вскрылся ото льда, лежало тело. Рома спустился первым, чуть не поскользнувшись на мокрой глине.       Это была женщина. Она лежала на спине, руки вдоль тела, ноги прямые. Слишком правильная поза для случайной смерти, слишком... Уложенная.       Рома подошёл ближе.       Лицо было опухшим, синюшным, черты почти стёрлись — весна, оттепели, да и звери, наверное, уже успели... Но одежду он узнал: та самая, в которой Галкина ушла из дома. Старый ватник, резиновые сапоги, платок на голове.       Но замереть его заставило кое-что другое.       На шее у женщины был странный след. Не верёвка и не удавка, что-то совсем не то. Тонкий, ровный рубец, как будто её душили чем-то гладким, может, шнуром или... Рома наклонился ближе. На лбу, чуть выше переносицы, был знак. Круг, и от него три луча — один вверх, два в стороны, как рога или как солнце с лучами. Вырезано глубоко, кожа вокруг потемнела.       — Константин Владимирович! — крикнул Рома. — Иди сюда!       Тихонов спустился, тяжело дыша, посмотрел. Рома увидел, как побелело его лицо.       — Что это? — спросил Рома.       — Не знаю, — ответил Тихонов, но голос его дрогнул.       — Врёшь, — сказал Рома тихо. — Ты знаешь.       Тихонов молчал долго. Рома смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. На Тихонова, на себя, на эту тайгу, на этот знак, на всё.       — Я тебе потом объясню, — сказал наконец Тихонов. — Не здесь.       — А где? — Рома повысил голос. — Где, блядь, объяснишь? Когда ещё одно тело найдут? Когда пацан этот объявится?       — Пятифанов...       — Нет, Константин Владимирович! — Рома ткнул пальцем в тело. — Ты посмотри! Это не просто убийство. Это... это ритуал какой-то. Ты же видишь этот знак? Видишь, правда?       Тихонов молчал, глядя в сторону.       Рома вдруг почувствовал пустоту. Не просто злую, горячую, которая толкает на драку, а какую-то холодную, тяжёлую, когда понимаешь, что ты один. Что даже те, кто рядом, — не с тобой.       Он ещё раз посмотрел на тело, на этот знак, на странный рубец на шее. И вдруг подумал об Антоне. О его книгах про Гиперборею, про древние народы, про ритуалы и жертвоприношения.              — Древние верили, — говорил Антон однажды, — что смерть — это не конец. Это переход. И чтобы переход совершился правильно, нужно отметить тело. Знаками. Символами. Чтобы душа нашла дорогу.              Рома тогда только усмехнулся. Сказки.       А теперь смотрел на этот круг с лучами и думал: чья душа искала дорогу? И куда?       Снег падал на лицо женщины, на её закрытые глаза, на этот страшный знак. Рома вдруг понял, что стоит и смотрит слишком долго. Что внутри — ничего. Ни страха, ни жалости, ни злости. Только пустота и холод, как в этой тайге.       Он отвернулся и пошёл вверх по склону, не оглядываясь.       Тихонов что-то крикнул вслед, но Рома не ответил.